baby, don't forget my name

I. 3 августа, 2012 — Пятница

Хайзаки Шого просыпается. Он просыпается и… ничего. Он просыпается и знакомое чувство неуверенности тут же не набрасывается на его сонное сознание, его самоненависть не вцепляется в него когтями и вытягивает на передний план воспоминания, о которых он сожалеет, словно ему надо напоминать о причине продолжающегося существования. Его ужас перед оборванным предложением, перед марионеткой без ниточек, перед моментом, когда весь мир рухнет к его ногам, не дает о себе знать в тот момент, когда Шого проскальзывает между сном и явью. Шого просыпается и он думает: «маме становится лучше, я куплю сегодня продуктов и заставлю Шиона помочь мне приготовить ужин» и «Кагами скоро уезжает, это отстой, но я точно заставлю его поддерживать связь и сомневаюсь, что я буду единственным», и «вчера я не играл в баскетбол, мои пальцы болят, интересно, смогу ли я спокойно устроить игру, не звуча так, как будто я баскетбольный идиот, как остальные». Он просыпается и не замечает разницы, пока не приступает к чистке зубов (почему такое всегда происходит, когда он занимается бессмысленной деятельностью?) И тишина в его собственном разуме громче звуков домочадцев Хайзаки, готовящихся ко дню. Осторожно, с опаской, он прощупывает то, что, по его мнению, является оцепленной зоной в его мозгу, покрытой полицейской лентой и предупреждающими знаками, и готовится к неизбежному приступу страха, боли, ненависти. Натиска, который так и не наступает. (Это моя вина, она уже простила тебя, я оттолкнул всех, они были рады твоему возвращению, я говорил и совершал столько ужасных вещей, ты пытаешься искупить их, верно?) Что? Невероятно, Шого пытается снова, не обращая внимания на последствия, почти не в силах осознать, что происходит, что он слышит. (Я кусок дерьма, твои друзья так не думают, они не знают о том, что я сделал, пока ты им не расскажешь, нет, даже если бы они знали, они бы возненавидели меня, возможно, но ты не знаешь этого наверняка, я совсем не изменился, в таком случае ты бы не переживал и не раскаивался, я эгоист, я хочу спасти свою маму, конечно, это ужасно эгоистично). Тяжелые мысли не исчезли. Они всё ещё там, в засаде, готовые подстеречь его в самый неподходящий момент, как это всегда бывало. Но… (Я всё время знал об отце Ниджимуры и всё равно скрывал правду, потому что ты забыл, да и кто бы тебе поверил, черт возьми. Я сказал, что исправлю ситуацию для своих друзей, но даже не попытался, так начни пытаться, ещё не поздно… Я не знаю, как помочь, и мысль о том, что их будущее счастье зависит от моих решений, ужасает, перестань пытаться строить из себя героя сказки, не все зависит от тебя, их будущее — в их собственных руках.) Но они больше не одолевают его и он способен прислушиваться к голосу разума. Теперь, когда появляются эти мерзкие мысли, другой голос тут же поднимается, чтобы противостоять им. И что самое удивительное? Этот голос — его. Спокойный, рассудительный, с нотками раздражения, он изгоняет демонов Шого волной теплого света и легкой уверенности, о которой он почти забыл. Если бы он мог представить, что такое случится (а он этого никогда не делал), то предположил бы, что голос принадлежал бы Ниджимуре, который, пожалуй, сильнее всех поддерживает его, или Рёте, чья привязанность говорит сама за себя, или даже Тецуе, который хороший и добрый и, несомненно, дает лучшие, самые ободряющие слова в стиле сенена, несмотря на свой уморительно бесстрастный монотон. Но дело не в них. Но это он, весь он. Есть часть Шого, которая не тонет под тяжестью его страхов, обид и сожалений, часть, которая устойчива, сильна и (он не может не подчеркнуть это) разумна, и это, в свою очередь, успокаивает его, укрепляет его, позволяет ему на минуту задуматься, а не попасть под цунами эмоций и плохих воспоминаний. Он делает вдох, и он пьянящий, полный облегчения, благодарности и миллиона других вещей, которые он не может назвать, потому что Шого не чувствовал себя таким спокойным, таким умиротворенным с самим собой уже очень, очень давно. Не с тех пор, как появилась Тейко, не с тех пор, как Шого был слишком мал, чтобы понимать шепот и настороженные взгляды, и почему матери говорили своим детям: «Я не хочу, чтобы ты играл с этим мальчиком, хорошо?», когда он, черт возьми, мог их слышать. — Что за черт, — он бормочет он себе под нос. Двенадцатилетний Шого смотрит на него в ответ, так же не веря, и впервые с того утра, когда Шого проснулся более десяти лет назад и почувствовал слабые зачатки надежды, он смотрит на свое отражение и чувствует, что действительно может это сделать, что это действительно новое начало, что ему больше не нужно надеяться, потому что он действует, и всё уже меняется к лучшему. Это тихое откровение в тихое утро, и поэтому Шого молчит о нем. Его друзья были бы рады услышать это, особенно те двое, которые знают, но… Это то, что он хочет оставить при себе, по крайней мере на некоторое время. Он хочет насладиться этой вновь обретенной (недавно заново открытой) уверенностью в себе, дать ей полностью устаканиться, прежде чем привлекать к ней внимание. Несмотря ни на что, дела идут в гору, и Шого хочет ухватиться за мысль, что всё так и останется.

II. 3 августа, 2012 — Пятница

— Йо, Кагами, — Шого кричит, заметив мальчика, прислонившегося к воротам снаружи. — Спасибо, что подождал. Кагами пожимает плечами, убирая телефон в карман и прижимая баскетбольный мяч к боку. — Недолго ждал. Ты готов? — спрашивает он. Шого кивает, взваливает сумку на плечо и закрывает за собой дверь, убедившись, что слышит щелчок замка. На его лице появляется ухмылка, а в тоне звучит вызов: — Готов надрать тебе задницу. — Как будто я тебе позволю, — он тут же отвечает, но в его глазах горит огонь, как всегда, разгоревшийся от обещания достойного соперничества. Кагами никогда не разочаровывает в этом плане. Шого фыркает и слегка подталкивает его, что переходит в смех, когда Кагами в ответ пихает его достаточно сильно, чтобы тот споткнулся. Кагами смотрит на него с недоумением. — У тебя хорошее настроение. Рёта однажды сказал то же самое, и его веселье растет по мере того, как одна мысль перетекает в другую, и вдруг он представляет, как Кагами по-детски дуется, а потом бросается на ближайшего человека, как коала. — Если тебе захочется обнять меня без причины, предупреди сначала, пожалуйста, — Шого просит, со смехом в голосе. Смотря на него с немалым раздражением, Кагами говорит: — А если тебе захочется пошутить, просто дай мне знать. — У меня хорошее настроение, — Шого говорит, невольно улыбаясь, и не может сдержать бурлящего чувства в груди от того, как Кагами бессознательно повторяет его улыбку, смущаясь, но по-своему радуясь за него. — Какая-то особая причина? — он спрашивает, и если бы речь шла о ком-то другом, то это могло бы быть осторожно-небрежно, с опаской, чтобы не потревожить его и этот случай удачи. Кагами же говорит прямо, как всегда, откровенно, и это тоже вызывает улыбку на его лице, а может, и удерживает ее, потому что Кагами никогда не относился к нему как к другому, как к хрупкому, даже зная его странный секрет, даже видя, как он сломался. И за это Шого будет вечно благодарен. Именно этой откровенной честности и уверенности в том, что Шого справится со всем, Шого будет очень не хватать, когда Кагами вернется за границу. — Просто… кое-что понял, вот и всё, — Шого отвечает, потому что это та часть правды, которой он готов поделиться сейчас, и потому что он знает, что этого будет достаточно для Кагами. Кагами, как и предсказано, принимает объяснение, не моргнув и глазом, и разговор плавно переходит на другие темы. Например, на то, чем заняты остальные (летнее домашнее задание, с которым Шого справился вчера, а у Кагами его, видимо, нет; Американские школы странные), как прошел день рождения Кагами (в середине обеда Дайки пригласил себя, игнорируя просьбы Рёты и, вероятно, воодушевленный молчанием Тецуи, и это неизбежно вылилось в разговор с родителями Кагами, как им удалось выкроить время для игры, когда Дайки, судя по всему, не отлипал от Кагами (Ниджимура ужасен, а раздраженная Сацуки искренне пугает их всех; Дайки не сравнится с ними двумя, работающими вместе). К тому времени, как они добираются до площадки, задерживаясь, потому что оба смеялись так сильно, что идти стало проблематично, Шого чувствует, как решимость оседает в его костях. Это новая тяжесть, но хорошая, не сравнимая с сокрушительной, подавляющей силой гнева, страха, бессилия, почему я не могу ничего сделать правильно. Даже мяч в его руках кажется легче без этого груза, и Шого представляет себе, что надежда, уверенность в том, что он больше не потерпит неудачу, в его груди чувствуется так же. И вот решение, о котором Шого даже не подозревал, принято. — Кагами, — Шого говорит спокойным голосом, а серые глаза, встретившись с красными, остаются непоколебимыми, — через несколько лет ты вернешься сюда один. И когда ты это сделаешь… — Образы заполняют его сознание, проносятся мимо так быстро, что могут показаться полустертыми и туманными, но даже в этом случае он без труда расшифровывает их. Не эти воспоминания, нет. -Уход Ниджимуры, изгнание из команды, коронация Чудес, Чудеса, разбивающиеся вдребезги, Огивара и Куроко и полное опустошение, больное удовлетворение Шого, смешанное с обидой, предательством и гневом, насилие, ставшее второй натурой, а затем бесконечный миг, наполненный сожалением, болью в сердце и ужасом… — Когда ты вернешься, мы примем тебя обратно, все мы, — слова вырвались сами собой, яростные и непоколебимые, словно обещание. — Всё будет так, как ты оставил. «Я не позволю, чтобы что-то изменилось.» Он избегал мысли о помощи другим Чудесам, хотя и хотел этого, потому что чувствовал, что едва ли способен помочь собственной матери. Как он мог остановить бурю дерьма, ставшую кульминацией множества других вещей, вышедших из-под контроля? Зная, что он знает о Рёте, Тецуе и Дайки, он лучше понимает, как всё сложилось для них, но что делать с Сейжуро, Ацуши и Шинтаро? Все шестеро влияли друг на друга, хотели они того или нет, а это, в свою очередь, означало, что когда что-то одно шло наперекосяк, это вызывало эффект домино. Когда одно Чудо становилось снисходительным мудаком, остальные следовали его примеру, как в какой-то извращенной игре «следуй за лидером». Он не знает всей истории, поэтому есть вероятность, что он может сделать только хуже, а это недопустимо. Итак, вот что ему известно: — У Сейджуро произошел какой-то психический срыв, и у него развилось раздвоение личности, которое проявилось в изменении цвета глаз (он не собирается разбираться, как такое может произойти). — Шинтаро сосредоточился на совершенствовании своих навыков, исключив всё остальное (ничего нового) — Ацуши начинает вести себя очень нагло и бросает вызов Сейджуро, что приводит к раздвоению личности (Определенно нужно, блять, предотвратить!) Во всяком случае, так было, пока он был там, и он мог только представить, как всё стало ещё хуже, если бы кто-нибудь, ну, знаете, не был гребаным гением (которого даже собственные тренеры возносили на чертов пьедестал и позволяли обращаться со своими товарищами по команде как вздумается, лишь бы они продолжали побеждать), не вмешался и не вбил им в голову какую-нибудь мысль. И что ж, очевидно, всё стало еще хуже. Ирония в том, что Шого, как никто другой, должен вмешаться и вправить мозги этим засранцам, хотя изначально он был худшим из них, не утеряна, и нет, он не находит это забавным. Хуже всего то, что для того, чтобы заставить их выслушать его и узнать побольше о том, как всё было в прошлый раз, ему нужно подружиться с ними, и ладно, это было его планом с самого начала, но есть причина, по которой он не добился никакого прогресса на этом фронте. Эта причина — Акаши Сейджуро. Сейчас он всё ещё олицетворяет собой радугу и бабочку, но Шого прекрасно помнит, каким он стал после того, как в него вселилась другая личность. Холодный, расчетливый и абсолютно безумный. Он угрожал людям ножницами, черт возьми, и, судя по всему, регулярно грозился выколоть себе глаза. И люди верили, что он это сделает. Его товарищи по команде верили, что он это сделает. Он был чёртовым чокнутым. Не говоря уже о том, что в течение двух лет он руководил другими гениями и, несомненно, поощрял их смотреть на своих соперников свысока и постоянно принижать их. Скорее всего, именно его влияние привело к тому, что Рёта стал специально участвовать в злобе и презрении, в то время как Шого теперь знает, что Рёта никогда бы не стал делать этого намеренно, если только у него не было каких-то претензий к этому человеку или его команде. У Сейджуро столько гребанных проблем, и Шого понятия не имеет, как ему с ними помочь. Конечно, то, что он был капитаном «Поколения чудес» не могло быть единственным фактором, способствующим раздвоению личности. Наверняка была ещё какая-то проблема — а может, и не одна. Возможно, что-то в его домашней жизни, и как, черт возьми, Шого мог что-то изменить в ней? Он чертовски презирал самоводольное отношение Сейджуро впоследствии, но не будет полной ошибкой сказать, что в финансовом плане Шого был бы крестьянином по отношению к императору Сейджуро. Он не может связываться с семьей, которая потенциально может навредить его семье, и кто сказал, что Сейджуро вообще захочет его помощи? Кто сказал, что дружеские предложения не будут отвергнуты или что, как только другая личность возьмет верх, его не уберут раньше, потому что Сейджуро гораздо раньше поймет, что двум людям с похожими талантами в одной команде не место? Он не забыл, что именно Сейджуро избавился от него, как только появился более подходящий кандидат, и, хотя он знает, что этот Сейджуро не тот, он не может не затаить обиду размером с гору Фудзи. Не может побороть инстинктивную ярость и предательство, которые он чувствует каждый раз, когда только смотрит на него. Неважно, что технически предавать было нечего, ведь Шого никогда не был одним из них, но он всё равно чувствует это, как затянувшийся яд. Поэтому он даже не уверен, насколько искренними будут его предложения. Да и как они могут быть искренними, если часть его души желает, чтобы Сейджуро хоть как-то пострадал? Га! Это просто ужасно, что парень, которого выбросили, как мусор, должен быть тем, кто не даст им развалиться на части, и, возможно, он слишком часто повторяется, но это только потому, что он очень, очень не хочет этого делать. Он тянет время, как и раньше, но так продолжаться не может. Ситуация улучшится только в том случае, если он сам ее наладит, а для этого ему нужно проявить мужество и взяться за дело. …Может быть, он начнет с кого-нибудь попроще. Например, с Ацуши. Любой человек сейчас лучше Сейджуро, правда, но он даже не знает, с чего начать дружбу с Шинтаро. По крайней мере, сладости — беспроигрышный вариант с гигантом, независимо от обстоятельств. Итак. У него есть план, вроде как. Ура? После неожиданного заявления Шого наступило долгое молчание, в котором Шого дал волю своим мыслям, а Кагами с некоторым удивлением смотрел на него, размышляя. Наконец, почесав затылок, Кагами нарушает молчание (и фактически выводит Шого из задумчивости), говоря: — …Хорошо. Ловлю тебя на слове. — В его тоне нет сомнений, только спокойное ожидание и уверенность в том, что Шого сдержит свое слово. А улыбка, которую Шого дарит ему в ответ, заставляет Кагами покраснеть.

III. 4 августа, 2012 — Суббота

— Ты плачешь? — Кагами спрашивает, раздражаясь и как будто не ожидая ничего другого. — Конечно, плачу! Кагабака! — Рёта огрызается, глядя на него сквозь сопли и слезы. — Почему? — Я буду скучать по тебе! Очевидно же! Бакагами! — Ладно, ладно! Только перестань называть меня странными именами! — Кагами смущается от такого прямого признания. Рёта надувается, выражая ожидание. — И что? Кагами закатывает глаза. — И я тоже буду по тебе скучать. Хотя и не знаю почему. — Грубиян! — Рёта кричит на него, но тот смеется. Сацуки подталкивает Дайки. — Удивительно, что ты не плачешь, Дай-чан, особенно если учесть, что ты был так против ухода Кагамина. Дайки раздраженно хмыкает. — Я не рад этому, но это не стоит того, чтобы из-за этого плакать. К тому же, неужели ты думаешь, что я хочу в этом участвовать? — он спрашивает, жестом показывая на уморительное зрелище Рёты, вырывающего жизнь у Кагами, который чудесно терпит эти прикосновения. Сацуки смеется. — Я подумала, что ты просто ждешь своей очереди. — Нет, — легко отрицает он. — Я знаю, что это не последняя наша встреча. — Он повышает голос, чтобы его было слышно над воплями Рёты, и самодовольно поясняет. — Братан Кага приползет обратно, как только поймет, что единственные соперники, против которых стоит играть, находятся здесь, в Японии. Кагами отмахивается от него. — Черта с два. И перестань вести себя так, будто я имею право решать, где мне жить, Аомине! — Ты даже не попробовал ни одной из моих идей, чтобы остаться здесь, придурок! — Потому что они были безумными! Предоставь думать Момои, потому что единственное, в чем ты хорош, — это баскетбол, тупица! — Вот почему ты должен был стараться изо всех сил, чтобы остаться! — Я уже сказал- — Ну всё, хватит, — Ниджимура говорит, положив руку на голову каждого, а затем сталкивает их лбами. Под крики боли он говорит им. — Вы уже в сотый раз спорите об одном и том же только за утро! Я настолько близок к тому, чтобы отстранить тебя от тренировок, дерьмовый кохай! Дайки вскрикивает, широко раскрыв глаза. — Что…? Нет! Ты не можешь этого сделать! Ниджимура пристально смотрит на него. — Разве? Похоже, осознав, что Ниджимура, как капитан, действительно может это сделать, Дайки замолкает. — Ладно! Кагами при первом же ударе успел сделать несколько шагов в сторону от зоны поражения и замолчал, не обращая внимания на протесты. Как видно, Кагами - умный из баскетбольного дуэта, и чертовски жаль, что именно его отправляют в другую страну. Удовлетворенный их послушанием (пока), Ниджимура поворачивается к Кагами и сурово говорит: — Не уходи от родителей, как только отправитесь в путь. Мне плевать, в скольких драках ты участвовал. Аэропорты могут быть особенно опасны для таких детей, как ты. Будь осторожен. Когда Кагами с должной серьезностью соглашается, Ниджимура улыбается и взъерошивает его волосы. — Хорошо. И не сходи с ума на тренировках, если мы не будем за тобой присматривать. Я знаю, что тебе это нравится, но игра без перерывов и выходных принесет тебе больше вреда, чем пользы. Не заставляй меня пересекать весь океан только для того, чтобы надрать тебе задницу. — Не буду, — он недовольно обещает, вызывая смех Ниджимуры. — Кагами-кун, как только вернешься домой, обязательно напиши нам по скайпу, — Тецуя серьезно напоминает ему. Подпрыгнув от удивления, он слегка улыбается. — Конечно. — После того как ты освоишься, и только если смена часовых поясов не слишком на тебя повлияет, — говорит Сацуки. — Но не откладывай и не забывай об этом! Дай-чан и Ки-чан — не единственные, кто будет по тебе скучать. — Я знаю, — Кагами отвечает, разрываясь между весельем и досадой на постоянное материнство. Забава побеждает, когда Сацуки вскидывает нежно-розовую бровь, и Кагами нехотя признает: — Я позвоню вам, как только смогу! Не то чтобы я не хочу поддерживать с вами связь. Сацуки радостно улыбается. — Хорошо! Потому что тогда я пересеку океан, чтобы надрать тебе задницу. Кагами ворчит в знак согласия, настороженно глядя на нее. Такая милая улыбка и слова, сказанные так радостно, не должны быть такими чертовски зловещими, но вот поди ж ты. — Момои-сан, ты сегодня особенно страшная. — Тецуя замечает с крошечной улыбкой. Он смотрит одобрительно. — Просто делаю то, что должна, чтобы мы были вместе, Тец-чан, — она радостно отвечает. Шого фыркает, но ничего не комментирует. Он хорошо усвоил урок, когда дело касается этих двоих. В конце концов, самые большие монстры обычно оказываются там, где их меньше всего ожидаешь увидеть. Только посмотрите на след поверженных врагов, который оставил Тецуя на своем пути к вершине. Слабый, ага. — А! — Сацуки восклицает, взглянув на время. — Тебе пора идти, Кагамин. Твои родители сказали, что встретят тебя в аэропорту, верно? Кагами кивает, проверяя свой телефон: предположительно, сообщение от родителей об их рейсе. — Да, он вылетает через час, но мы должны быть там раньше. Рёта испуганно вскрикивает, но Ниджимура обхватывает его за шею и заключает в полуобъятия, прежде чем тот успевает снова схватить Кагами. — Ну, счастливого полёта, — предлагает он. — Спасибо. — …Кагамичи! Тебе лучше навестить меня ещё раз, хорошо? — Постараюсь. — Будь осторожен, Кагамин! — Буду. — Не дай своим навыкам заржаветь там, хорошо?! Я жду, что ты станешь сильнее, и, возможно, в следующий раз ты действительно победишь меня! — Я тебя победил, придурок! — Я буду скучать по твоему агрессивному материнству, Кагами-кун. И особенно по твоим бенто. — Я не буду скучать по твоему язвительному тону, засранец. Обидевшись, Кагами закатывает глаза на прощания и угрозы/советы/нахальство в последнюю минуту, а затем поворачивается к Шого. — …Что они сказали, — Шого говорит ему, потому что они уже обсудили всё, что им было нужно вчера. Всё остальное — лишнее. Кагами, видимо, чувствует то же самое, потому что просто кивает, мягко улыбаясь и соглашаясь. Но перед тем как уйти, он не может удержаться от последнего: — Увидимся, старик. Шого разражается глубоким смехом и тот убегает, не оглядываясь. (В конце концов, это не конец для них. Он уже не может дождаться следующей встречи с ними).