baby, don't forget my name

I. 5 августа, 2012 — Понедельник

Очередной долгий вздох. Грибы с пугающей скоростью увеличиваются, и облако гибели покрывает потолок. Ткнув в особенно большой гриб карандашем, Шого встречается взглядом с Сацуки, идеально передавая раздражение от ситуации. — Ну, ну, — она произносит, несколько раз хлопая Дайки по плечу. — Кагамин не забыл о тебе. Его самолет только приземлился, и там около 8 или 9. Я уверена, он пойдёт домой и сразу ляжет спать. Не надо дуться. Дайки фыркает, поднимая голову и смотря на неё. — Я не дуюсь, женщина! Я злюсь! Где я найду хорошего соперника сейчас, а? Ой! — Он разворачивается, автоматически потирая место сбоку, куда Тецуя ударил его. — Тецу, какого черта? Не раскаиваясь, Тецуя смотрит на него, даже не пытаясь опустить провинившуюся руку, держа пальцы наготове. — Аомине-кун снова вёл себя высокомерно. Рёта закидывает руку на Тецую и прислоняется, прикладывая руку ко рту. Бесполезное действие, потому что он даже не понижает голос, когда говорит бодрым, угрожающим тоном: — Ты не можешь так говорить, Курокочи! Мы должны использовать слова «уверенный» и «активный». Даже если Аоминечи говорит то, отчего всем баскетбольным игрокам здесь хочется раздавить его! — А. — Тецуя отвечает, словно поняв точку зрения. — В таком случае, Кисе-кун не должен использовать термин раздавить его. Уничтожить лучше. На лице Рёты появляется задумчивый взгляд. — Как насчёт заставить его съесть свои слова? — Возможно, разбить его самоуверенность на миллион кусочков, а потом вынудить его сожалеть о рождении? — Ооо! Поджечь его надежды и мечты, а потом станцевать на пепле! — Стереть его кости в поро-! — ЛАДНО! — Дайки кричит, бросаясь на них и опрокидывая в стонущую кучу спутанных конечностей и мальчишек-подростков. — Я понял! Мне жаль! Перестаньте говорить жуткую хрень! — Только если Аомине-кун перестанет ныть, — Тецуя сразу же вступает в разговор, выглядя вполне довольным своим местом в куче щенков. Наверное, потому, что именно Рёта принял на себя основную тяжесть удара и получил коленом в живот. Рёта дуется. — Блин, но я веселился! — Осторожно. Проявляется твоя тёмная сторона, — Ниджимура предупреждает, губы слегка приподнимаются. Рёта в ответ отвечает: — Все мои стороны хорошие, Ниджимурачи! Я ангел, чтоб вы знали! Ниджимура хмыкает. — Возможно, падший ангел. Рёта шокированно ахает. — Как грубо! — Вот чего ты заслуживаешь. Заливаясь крокодильими слезами, Рёта бросается на Шого, который не успевает увернуться и в итоге падает на задницу. — По крайней мере, Хайзакичи любит меня за то, кем я являюсь! — Так ты даже не отрицаешь свою дерьмовую личность? — Закатив глаза, он переместился в более удобное положение, и Рёта удовлетворенно хмыкнул, прижавшись к его шее. Ниджимура цыкает, наблюдая за ними, словно не зная, впечатляться ему или раздражаться. — Нет тёмной стороны, черт побери, — он обвиняет, и Шого чувствует, как Рёта ухмыляется ему в кожу. Самодовольный засранец. Он снова закатывает глаза и отпихивает Рёту от себя без малейших угрызений совести. — Иди доставай Аомине. Вы двое можете быть драматичными и грустными вместе. — Моя боль реальна, черт возьми! — Дайки кричит, но никто не обращает на него внимания. Он приседает, бессмысленно рисуя круг на земле пальцем, обиженно бурча: — Мой броманс был слишком реален… С золотыми умоляющими глазами Рёта возражает: — Но! Но я хочу, чтобы меня утешили любящие руки Хайзакичи! Я хочу быть взбодренным его милой улыбкой! Я хочу, чтобы Хайзакичи обнял моё проблемное сердце своей нежностью и добрыми словами! Я хочу- С горящим лицом Шого шлепает рукой по рту идиота, глядя на его наглый взгляд. — Захлопнись. Кого, черт возьми, волнует, чего ты хочешь! — Действительно удивительно, как часто Хайзаки-кун и Кисе-кун трогают друг друга, — Тецуя размышляет, словно кто-то спросил его мнения. Шого бросает на него мрачный взгляд. — Не говори этого так, черт бы побрал! Изображая невинность, Тецуя говорит: — Но ты трогаешь его прямо сейчас, Хайзаки-кун. Шого убирает руку словно обоженный и фыркает. — А! Твои слова чертовски жуткие! У меня мурашки по коже! — Ооо, монотонный голос Тец-чана тебя пугает? — Сацуки присоединяется, хихикая, когда Шого поворачивается к ней, преданный. — Да почему? — он умоляет небеса, но боги не чувствуют милосердия, как и его так называемые друзья. Тецуе хватает наглости жалобно посмотреть на него и сказать: — Я никогда не вступал в гарем Хайзаки-куна, да? — словно он раздумывает над этим. Прежде чем Шого успевает убедить себя в том, что убийство — это плохо, и да, тюрьма была бы настолько ужасна, Рёта снова практически прыгает к нему на колени, скрещивает руки перед собой в форме буквы Х и объясняет, бодро, но настойчиво. — Прости, но все места заняты! Пожалуйста, попытай удачи с Аоминечи и Кагамичи. Я слышал о них много хорошего! — КАКОГО ХРЕНА. Тецуя строит задумчивое лицо. — Как может быть гарем, когда другой парень в совершенно другой стране? — Дайки хмыкает, в основном сам себе. Ниджимура обиженно подносит руку ко лбу и бормочет: — Я не знаю, что чувствовать из-за того факта, что я согласен с Искоркой или что Аомине буквально согласился, что он часть гарема. — Дай-чан никогда не стеснялся из-за подобного, — Сацуки раскрывает с нежной улыбкой. Она обращает весёлый взгляд на Ниджимуру и добавляет: — Как и вы, сенпай. Отправляя Шого раздражающую усмешку, он говорит: — Это правда. — Я предполагаю, что мы все часть гарема Хайзаки-куна, — Тецуя наконец заявляет после раздумий. — Включая Кагами-куна. Означает, что пара, состаящая из Кагами-куна, Аомине-куна и меня самого лишь маленькая часть существующего мира. Гарем внутри гарема, если желаете. — Такое вообще возможно? — Рёта скептично спрашивает. И он всё ещё обнимает Шого, как идиот-собственник. — Хайзаки-кун просто настолько особенный, — Тецуя понимающе говорит. Словно этот самодовольный придурок что-то знает. — Я не участвую в этом разговоре, — Шого говорит им, отталкивая Рёту в девятый раз. — Вы все замышляете против меня, и я отказываюсь дать вам удовольствие. Рёта улыбается ему и честно говорит: — Всё нормально, Хайзакичи! Ты можешь удовлетворить меня позже в спальне! Шого не двигается. — Я даже не удивлён. Видишь, что ты наделал? Мне вообще плевать. Это твоя вина, чёртов извращенец. — Тогда мне надо принять ответственность! — Тогда мне надо надрать тебе задницу! — Шого говорит тем же самым раздражающим тоном, что Рёта говорит обо всём. Сацуки вмешивается. — Постойте с надиранием задниц, ребят. Мне звонит Кагамин. Дайки воодушевляется, заглядывая через плечо Сацуки, чтобы увидеть экран. — Ну наконец. — Привет, Кагамин! — Она здоровается, игнорируя его, но не возмущаясь, когда Дайки кладёт подбородок ей на плечо. Все толпятся вокруг неё, чтобы увидеть его, но Шого слышит его голос до появления хмурых бровей на экране. — Момои, — он говорит в ответ, звуча устало. Он и выглядит так. — И остальные. — Лентяй просто не захотел сказать имена всех, — Шого говорит, усмехаясь. — Не лентяй, только с перелёта, — он возражает, заглушая зевок. — Я позвонил вам. Теперь я могу лечь спать? Эмоциональный ответ Дайки «нет, не можешь!» прерывается словами Сацуки. — Конечно! Хороших снов, Кагамин! Позвони нам завтра, ладно? Мы будем ждать тебя. После этого раздается хор пожеланий «спокойной ночи», а также тонко завуалированные угрозы, если Кагами не позвонит завтра. Он вешает трубку, и все смотрят на пустой экран Сацуки — тоскливо, атмосфера такая, что можно подумать, будто кто-то умер. — Чур Сацуки моя сокомандница, — Шого внезапно говорит, вставая и уходя от странной маленькой кучки. — Что? Эй, давай, я хотел объединиться с тобой! — Рёта не разочаровывает, подпрыгивая, чтобы повиснуть на нем с нелепым видом. Шого закатывает глаза. — Ты можешь забрать Обиженку вон там. — Он показывает большим пальцем на Дайки, вернувшегося к хандре. — Я не хочу проиграть, — Рёта ноет и ухо Дайки дёргается. — Ты неудачник, красавчик! — Он раздражённо говорит. — Ты ни разу не победил меня. Рёта фыркает. — Пока что. Кроме того, нет смысла хвастаться, когда ты хорош только в баскетболе. — Я хорош во всем, придурок. Дай мне глупый контролёр! — Ты хорош в том, как быть засранцем. — Ааа! Не перефразируй мои слова! — Молодец, Ки-чан, но я единственная, кому позволено издеваться над Дай-чаном, понял? — Да, мэм! — Вот почему я могу согласиться, что он бесполезен во всем остальном, включая Марио Карт. Ты можешь купить мне мороженое, когда проиграешь, Дай-чан. — Сацуки, ты вообще читала кодекс братанов или это тоже было ложью?! Шого усмехается, закатив глаза, и начинает игру. Он уже скучает по Кагами, но без него здесь всё так же оживленно и хаотично. Он оглядывается и ловит взгляд Ниджимуры. Ниджимура наклоняет голову к глупому спору Дайки и Рёты — что превратился в отстойную драку — и качает головой. Шого смеётся, весело улыбаясь, и пожимает плечами, словно говоря «что ты можешь сделать? Мы добровольно согласились на эту хрень». Он оставляет при себе тот факт, что не сожалеет об этом, но он уверен: Ниджимура уже знает. Мудак весьма проницателен.

II. 5 августа, 2012 — Понедельник

Позже вечером Ниджимура настаивает на том, чтобы провести его домой. Рёта в паре с Тецуей (после долгих уговоров и пристальных взглядов Ниджимуры), а Сацуки ночует у Дайки (в чьем доме они были раньше). Таким образом, Ниджимура остается с ним, поскольку они живут ближе друг к другу. Обычно Шого бурно протестует против этого. Даже настоящий тринадцатилетний Шого был бы категорически против. Однако он заметил, что Ниджимуре есть о чем поговорить с ним, и это было то, что остальные не могли подслушать. Чувства Ниджимуры к Шого — не секрет для всей группы, так что речь могла идти только об одном. Путешествие во времени. Учитывая, что Шого вывалил на Ниджимуру, он предполагает, что это должно быть как-то связано с его отцом. Как только они оказываются вне поля зрения и слуха остальных, Ниджимура бросает все притворства и почти сразу же доказывает, что Шого прав. — Я спросил у папы о нашей семейной истории болезней, но не было ничего полезного. Видимо его сторона семьи нелепо здорова, и любая болезнь или состояния, постигшие кого-то из родственников, не наследственные. — Ниджимура говорит, проводя рукой по волосам. — Можно подумать, что это исключает многое, но я поискал и иногда эти состояния спят поколения, и появляются, только когда сталкиваются определённые условия. Один ген смешивается с другим, и бум, сердечное заболевание. Я рад, что ты рассказал мне всё, что знал, и ты не виноват, что знаешь так мало. Но всё же… Здесь… не на чем остановиться. — Он поправится, — Шого отвечает, не зная, что сказать. Как сказал Ниджимура, он не виноват, что не знает больше. Другой Ниджимура оборвал с ним все связи, так что он не был посвящен в какие-то сведения о его отце, а Сейджуро не собирался рассказывать ему. Узнать столько было всё равно, что оторвать зуб. Он знает, что отец Ниджимуры выздоровел, только потому что он услышал, что Ниджимура вернулся в Японию. Не от самого мужчины, а из сплетен Поколения Чудес, которые никогда не заканчивались, учитывая, что некоторые стали профессиональными игроками, стали знаменитыми благодаря моделированию (Рёта), или в одиночку управляли компанией отца (Сейджуро). Новость о том, что Ниджимура, в котором кто-то узнал их старого капитана со времен Тейко, встретился с ними, распространилась настолько, что даже Шого узнал об этом, несмотря на то, что в то время был далек от баскетбола. Ему до сих пор горько, но в основном это сдерживается его пониманием своего места в то время. Шого не был тем, с кем кто-то хотел бы воссоединиться, и «Чудеса» это точно подтвердили. Но этот Ниджимура ничего этого не знает, а Шого не собирается ему рассказывать. — По крайней мере, я знаю хоть это, — Ниджимура соглашается, тяжело вздыхая. — Я смог убедить его пройти проверку просто на всякий случай. К счастью, папа относится ко мне серьёзно, даже если не совсем понимает. Шого с облегчением говорит: — Это хорошо. — Говоря о нем, он никогда не встречал отца Ниджимуры, так что он не может сдержать любопытства. — Какой он? — невольно вырывается из его уст. Ниджимура смотрит на него, вскинув бровь. — Ты никогда не встречал его? Черт. Зачем он сглазил себя? — …Нет, — Шого говорит и надеется оставить всё как есть. Однако бровь остается приподнятой, и Ниджимура не сдается. Даже его чертово молчание требовательно. — Что? — он оборонительно кидает. Другая бровь поднимается вверх. — Ты никогда не рассказывал мне о будущем мне, — Ниджимура в итоге говорит, сверля дыры в лице Шого. — Или его отношениях с тобой. Он не хочет этого разговора. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Если Ниджимура хочет выпытать у него всё, он не собирается облегчать ему задачу. — И? — И мне бы хотелось знать. Раздраженно вздохнув, Шого срывается. — Что ж, мне бы хотелось знать тоже, но как жаль! Ты вырезал меня из своей жизни, как чёртову опухоль, так что я точно не был в курсе последних новостей Ниджимуры. Больно говорить, больно думать, словно ковырять только что заживший струп снова и снова. Самое ужасное, что Ниджимура даже не выглядит удивленным. — Я думал о чем-то таком, — мудак равнодушно говорит. — Ты знал? — Шого спрашивает, его голос низкий и опасный. Он издаёт горький смешок. — Ну конечно. Тебе пришла в голову эта идея пару месяцев назад? До того, как я заменил его? Ты подумал «эй, может, я наброшусь на этого придурка, насильно обращу на меня внимание, заставлю его привязаться, а потом я брошу его жалкую задницу после средней школы»? После его вспышки на них опускается тишина, тяжелая, тягостная. За этим быстро следует стыд, потому что он поступил неразумно, он знает это, набросившись на ребенка, потому что чувствует себя загнанным в угол — его заставляют вспомнить то, что он предпочел бы забыть и не смог бы оправдать, даже несмотря на защитную, импульсивную потребность в этом. Ему стыдно и совестно, и он ищет что-то, что могло бы смягчить это, что могло бы преуменьшить ужасные поступки, которые он совершил, что могло бы дать ему повод злиться и обижаться на то, что Ниджимура бросил его, хотя на самом деле ничего подобного нет. Он сдувается, его собственные бурные эмоции оставляют его выжатым и пустым. — …прости, — он говорит, опуская голову. — Очевидно тогда случилось кое-что, с чем я… всё ещё справляюсь, но это не имеет к тебе никакого отношения. — Он делает вдох, потом быстро добавляет: — Другой Ниджимура тоже не виноват. Долгая, долгая пауза, в которой Шого не осмеливается взглянуть на Ниджимуру. — Похоже на то, — он наконец говорит и Шого чувствует тяжесть руки на макушке. Прикосновение такое, такое нежное. — Я не буду извиняться за то, что не сделал, но я принимаю твои извинения. И- Внезапно рука опускается к его затылку и с неожиданной силой тянет Шого вперед. Прежде чем он успевает это осознать, другая рука обхватывает его за талию и притягивает к себе ещё крепче. — Как бы то ни было, я могу обещать, что я не брошу тебя. Ты дал мне шанс спасти моего папу, хотя ты не обязан, хотя это не имеет к тебе никакого отношения. Мне всё равно, каким человеком ты был раньше. Я не отпущу так легко того человека, которым ты являешься сегодня. — В доказательство этого он обнимает Шого ещё крепче, так крепко, что становится больно, и Шого обнимает его в ответ так же крепко, сжимая в кулак рубашку и вжимаясь лицом в шею Ниджимуры, потрясенный убежденностью его слов и тем, что он им верит. Ещё одна боль, открытая миру. Ещё один бальзам, чтобы успокоить ее. И Шого снова разорван, сырой и дрожащий. Почему его дерьмовый капитан всегда знает, что сказать, чтобы ранить его до глубины души? Почему он всегда уверенно изрекает фразы, которые Шого всегда хотел услышать, и именно от этого человека? Почему, услышав это серьезное обещание, он испытывает боль из-за тринадцатилетнего Шого, которого он заменил? Шого всхлипывает, измученный, подавленный, не в силах сделать ничего, кроме как опереться на Ниджимуру и отдаться в его теплые объятия. — Ха, кто знал, что ты вырастешь таким плаксой, — подразнивает он. — Но всё нормально. Ты можешь цепляться за меня и плакать сколько хочешь. Я даже не воспользуюсь преимуществом или похвастаюсь в лицо сверкающему сопляку. Клянусь честью капитана. Шого влажно и приглушенно смеётся ему в футболку и кожу. — Что толку в дерьмовой чести капитана? — Она примерно такая же, как и честь дерьмового кохая. — Значит, ничего не стоит. — Ты был милее, когда просто тихонько рыдал. — Ты был более устрашающим, когда мне было тринадцать. Ниджимура заливисто смеется, а затем упирается своим острым подбородком в нежный нос Шого. — Заткнись и прими мою ласку, маленький засранец. — Это не ласка, придурок! Но он соглашается, и позволяет Ниджимуре проводить его домой, и даже не протестует, когда его мама уговаривает Ниджимуру остаться на ночь. Широкое, зияющее пространство между ними, наполненное секретами и старыми обидами, немного уменьшилось с открытием еще одной правды, и Шого чувствует, что наконец-то может принять, что Ниджимура тоже его друг, со всеми вытекающими отсюда вещами. Они друзья, и… он верит, что эта связь не разорвется. Он не позволит этому случиться. Если Ниджимура и на этот раз попытается повторить свой трюк с исчезновением, Шого придется выследить его и образумить. Вряд ли он будет единственным, кто это сделает. В конце концов, Ниджимура — не только его друг, как и он сам у Ниджимуры. На этот раз ему помогут, и это так же воодушевляет, как и обещание Ниджимуры.