3
2 мая 2023 г., 22:37
14 сентября
По воскресеньям Мирослава занималась волонтерством в хосписе — учреждении, где день за днем смерть доказывает, что на самом-то деле нет в мире никакой справедливости. Прежде, чем я продолжу повествование, читатель, необходимо повернуть время вспять (благо, есть у текста такое преимущество перед безжалостной реальностью) и рассказать в нескольких предложениях о том, что сподвигло Миру еженедельно окунаться в атмосферу строгого смирения, оцепенения и отчаяния. Мама Миры, Вера Елизарова, прожила счастливые и здоровые сорок лет, пока в один день не обнаружила незаживающую ранку на пальце — шли недели со дня нечаянного пореза кухонным ножом, а кожа все не затягивалась. Андрей, человек крайне ответственный, заметил эту странность и попросил жену наведаться к врачу. По истечении нескольких недель семья Елизаровых была измотана бесконечными анализами, консультациями с разными специалистами, поездками в столицу: все ради того, чтобы Вере поставили диагноз «острый лимфобластный лейкоз». Три следующих года запомнились Мире такими же, как и те несколько недель сразу после объявления диагноза, только примерно в миллион раз труднее, ведь с каждым уходящим днем неумолимо приближалась секунда, когда всякая надежда должна была лишиться возможности на существование. Она настала и Мира, такой какой она сама привыкла ощущать себя, как будто пропала. На всех нас так или иначе влияет потеря близкого человека, утрата понимающего сердца и души, но кому-то удается эту боль пережить и с ней свыкнуться, а кто-то долго мучается в бесплодных попытках обрести покой и каждый день фальшивит самым паршивым образом, делая вид, что все хорошо. Мирослава к тому же с детства была очень впечатлительным и любопытным ребенком, который на всякий вопрос искал ответ и, не находя его, бунтовал; с возрастом ко всем перечисленным чертам добавилась смелость, упорство и жажда справедливости во всех аспектах жизни, поэтому вполне собой разумеется, что утрата матери повлияла на нее сильнейшим образом. Какая же справедливость в том, что умер самый дорогой ей человек — самый добрый, честный, нежный и мудрый? Ни-ка-кой…это-то и подбило Миру, не желавшую принимать смерть матери как данность и то, на что никакие силы не смогли бы повлиять. Прошло два года с того дня, как мама покинула этот мир, а Мира все никак не могла оплакать свою утрату. Напротив, вместо того, чтобы дать чувствам волю, она заперла их крепко-накрепко в глубине души и пообещала, что отныне будет занята только журналистикой и тем, что в её понимании она занимается — установлением в этом мире хоть какой-то справедливости. Хоть крупицы! Да, она была согласна эти крупицы истины подметать и аккуратно смахивать в совок, чтобы дать людям поглядеть на грязь, а затем выкинуть как можно дальше. Мира принялась за журналистское расследование и решила стать волонтером в хосписе по одной причине — чтобы почтить память матери и уйти от всех неприятных, жутких воспоминаний и чувств. Общительная с рождения, Мирослава тянулась ко всем людям; эта потребность в общении и узнавании историй также была причиной, по которой она пошла учиться на журналиста. Вся эта история с матерью вынудила Мирославу замкнуться в себе и, опасаясь совсем потеряться, девушка решила посвящать свободные минуты помощи нуждающимся. В глубине души Мира знала, что приходит она в хоспис еще за тем, чтобы поддерживать связь с матерью, воспоминания о которой все до единого сводились к этим стенам, выкрашенным желтой краской. Мира украшала помещения к праздникам, помогала персоналу разносить еду, мыла полы, поливала цветы, часто выводила пациентов прогуляться по небольшому садику или читала им в библиотеке. Особенно приятны были вечера, проведенные именно в библиотеке — когда вокруг неё собирались бабушки, дедушки, молодые мужчины и женщины, которые улыбались её чтению вслух и задавали вопросы по ходу повествования. Мира хорошо разбиралась в литературе и искусстве, поэтому на большинство ответов без особых сложностей шустро находила ответ. Быть волонтером тяжело, Мира чувствовала это, возвращаясь домой — ноги действительно не держали её, голова трещала от боли, случались приступы внезапной тошноты. Сегодня было очередное воскресенье. Время близилось к закату. Ближе к концу сентября вечер наступает совсем уж скоро — не успеешь открыть утром глаза, как веки, заметив спускающийся на улицы мрак, снова хотят сомкнуться. День выдался не на шутку тяжелым. Мира перешагнула порог квартиры, уткнулась взглядом на свое отражение в зеркале и представила рядом с собой мать, которая говорит, что гордится ею. Уголки губ дрогнули. Вдруг появляется отец. Не ожидая услышать родной голос, Мира вздрагивает. — От тебя одна только тень, Мир, — говорит он, прислоняясь плечом к дверному косяку, — каждое воскресенье одно и тоже, честное слово. Мира снимает плащ и вешает его на вешалку, а затем присаживается на мягкий диван и снимает ботинки. Она даже не глядит на отца, вместо это рассматривает блестящий паркет. Ей совсем не хочется разговаривать, сил не было на это никаких. В голове, словно на заезженной пластинке, проигрывался сегодняшний день с той его ключевой секундой, в которую умерла одна из пациенток хосписа. Мира не была близко знакома с этой женщиной, и все-таки та умерла прямо у нее на глазах и, конечно, это не могло не разбередить в очередной раз старую рану. — Да, каждое воскресенье я говорю тебе, что не стоит меня отговаривать, — пожимает плечами она, — только мне решать, куда свободное время употреблять. — Я рад и одновременно с тем встревожен, что моя единственная дочь гробит себя таким вот образом. Мира хмурит брови: — Сегодня умерла женщина. У нее никого не было. Мы с ней почти не общались, она не хотела гулять в саду и никогда не приходила в библиотеку. Андрей садится рядом с дочерью и рассматривает строгий профиль дочери, углубившейся в размышления — в такие моменты черты родного женского лица обострялись, почти лишались того, что в минуты спокойствия вдыхало в них жизнь, и потому заставляли сердце сжиматься от сочувствия. Что-то во всей фигуре и выражении лица дочери каждую субботу тревожило Андрея: какой родитель останется равнодушным к тому, что его ребенок не может найти себе место? А Мира действительно больше всего на свете ощущала себя неприкаянной. — Мама бы тобой гордилась. — Он словно читает мысли дочери. — И гордится. — Не верю в рай и то, что мама смотрит откуда-то сверху, ты же знаешь. — Знаю. Они замолчали. Им было, что сказать друг другу, только вот едва ли смелости хватило бы. Андрей сказал дочери еще несколько слов, затем напомнил, что во вторник состоится благотворительный вечер. — Нужно быть в черном, там дресс-код. — Мрак какой. — Мира усмехнулась, глядя на отца снизу вверх.— А что, если я приду в красном? Почти как одна из Борджиа. — Лучше так не делать, нужно уважать правила тех, кто устраивает мероприятие. Тебе есть, что надеть? Нужно самое лучшее, Мир. Загляни в гардеробную мамы, может, отыщешь там что-то. Пожалуйста, сделай это ради меня. В конце концов, когда последний раз Андрей Елизаров появлялся на приеме со своей родной дочерью? Мы должны быть на высоте, понимаешь? — Я подумаю. — Сказала Мира, хотя знала, что ни за что на свете не пойдет в гардеробную матери. Папа ушел к себе в кабинет, а Мира в столовую. Ужиная в одиночестве за огромным столом, девушка вспоминала, как совсем недавно сидела с матерью, отцом, дядей Ильей и еще несколькими близкими людьми. К ногам прибился Джой — терьер прыгал на задних лапах, выпрашивая еду. Мира улыбнулась, глядя собаку по голове, и дала ему небольшую виноградину. — Старичок ты уже, Джой, но аппетит как у щенка, — усмехнулась она.***
В понедельник была дождливая погода. Совсем непохоже было, что на дворе сентябрь — тот самый, который Мира так не любила. Да, она чувствовала себя сегодня как рыба в воде в прямом и переносном смысле, потому что промокла до нитки, пытаясь отыскать кофейню, в которой в обед её ждала Саша Чистякова. Учась в университете, Мирослава познакомилась со множеством совершенно разных людей, но подавляющее большинство связей были поверхностными, едва ли кто-то из тех, кому была знакома фамилия Елизарова, мог действительно понимать, о ком идет речь. Контактов в телефоне Миры уйма, а позвонить она могла лишь одной Саше, вместе с которой и затеяла печально известное расследование. Мира и Саша были похожи друг на друга почти как две капли воды, только вот если первая была готова незамедлительно и без сожалений рискнуть всем в попытках установить справедливость, то вторая была чуть более осторожна и, опасаясь последствий, запросто могла отказаться от идеи. Да, Саша не была и вполовину смела так, как Мирослава, но все же она была честной, умной и рассудительной девушкой, которая ни за что не подставила бы свою союзницу. Так и вышло, когда стало ясно, что за статью можно потерять работу и настоящую, и все будущие. Мире-то было более или менее безопасно рисковать, ведь у нее всегда есть отец, который её выручит — нельзя отрицать очевидного; Саша же была девочкой из обычной семьи, которая прежде всего заботилась о том, чтобы удержать полученное место. Заметив знакомое лицо, Мире отчего-то полегчало на душе. Она села напротив подруги и, заказав себе кофе с кусочком морковного торта, принялся расспрашивать, как у той обстоят дела в редакции. Саша то и дело накручивала пряди русых волос на палец, рассказывая, что на самом-то деле она все больше и больше разочаровывается в журналистике. Они поговорили и о бывшем парне Мирославы, Максиме: выяснилось, что тот вернулся в Петербург спустя два года жизни в Лондоне. — Он тебе не звонил? — Зачем это? Мы расстались как раз перед его отъездом, когда ни у меня, ни у него не осталось чувств. — Вы разве не из-за его переезда расстались? — Нет, он нашел себе другую. Ту, видимо, которая была чуть более теплой и ласковой, чем я. Саша оставила эту тему в покое, заметив, что Мире она не очень приятна, и продолжила разговор о работе. — А ты как устроилась? — Спросила она в конце концов. — Неплохо, правда, никаких калейдоскопов событий, но это ничего страшного, так даже лучше, у меня теперь хотя бы есть время на кофе. — Пожимает плечами девушка, делая глоток уже остывшего кофе. Она рассматривает круглое лицо Саши, отыскивая в нем непонятно что: наверное, понимания? Мира все не знала, какие слова подобрать, чтобы начать разговор на интересующую тему. — После того, как вышла та статья, я себе места найти не могла, до сих пор чувствую, что есть что-то еще, понимаешь? Я пересмотрела бумаги, подняла какие-то свои заметки, но ничего не обнаружила. — Мира, ты не должна продолжать копаться в деле Морозова. — Саша как будто прошептала. — Почему это? — Статье не хватило доказательств. Если бы не то анонимное письмо, она выглядела бы совсем уж неубедительно. У такого бандита, как он, ты что-то еще обязательно найдешь, у них всегда двойное или даже тройное дно, знаешь же сама прекрасно. И, найдя, ты захочешь это все в кучу собрать и обнародовать. И все же трудно представить, что ты найдешь что-то важное, у тебя же нет доступа ко всей нужной информации, да и не будет никогда. Разве всё это безопасно в твоем и без того неустойчивом положении? — Оно вполне устойчиво. — Пока ты под крылом отца — да, устойчиво. А как долго ты будешь под ним? И чем это все грозит твоему отцу? У него огромный бизнес, который он строил не одно десятилетие, ты сама говорила. Можешь ли ты рисковать и его жизнью тоже? Не думаю, что это будет честно. Мира задумалась, подперев подбородок ладонью. Туда-сюда шастали официанты, записывая заказы у только что пришедших гостей и относя блюда ожидающим. Наблюдая за этой картиной, можно было бы подумать, что перед глазами самый настоящий муравейник. Честное слово, все так суетятся, беспокоятся… — Ты права. — Елизарова кивнула. Нельзя было не согласиться с доводами подруги. — Ты права, но что-то все равно заставляет меня возвращаться к делу Морозова. И это письмо — кто-то же его написал, да? Кто-то хочет потопить Морозова. — Больше ничего не приходило? — Нет. — Ты не боишься? — Нет. — Мира врет. — Никогда не боялась и не собираюсь. Саша накрыла ладонью руку подруги и легонько сжала. Они улыбнулись друг другу и продолжили беседовать о всяком, сознательно обходя тему статьи. И, хотя Мира не говорила о Морозове, она продолжала на подсознательном уровне вспоминать все то, что уже было ей известно об этом человеке. Что за наваждение? Почему она никак не может успокоиться, выкинуть из головы его жестокий образ? Ведь это неспроста? Не может интуиция так обманываться! Уходя, Мира твердо знала, что по возвращении домой снова окунется в бумаги.***
Вторник Мира провела как на иголках — она то и дело возвращалась мыслями к случившейся вчера беседе с Сашей. Её волновало и предчувствие насчет Морозова, и упоминание её бывшего молодого человека, который вернулся из Лондона спустя два года работы там. Так уж случается, что иногда ты не думаешь о человеке или предмете до той ровно секунды, пока тебе о нем не напомнят. Так и вышло с Максимом Лазаревым. Они расстались два года назад еще до того, как умерла мама; инициатором, конечно, была Мирослава, которой в то время было совсем не до отношений. Какое-то время — как раз страшные четыре недели — Мира полагала, что Максим придет к ней, чтобы утешить, но этого не случилось. Затем, едва минуло два месяца со дня трагедии, выяснилось, что Макс уезжает работать в Лондон и берет с собой какую-то девушку. На этом все надежды и чаяния и оборвались. Сколько в этих отношениях было любви, раз четыре года отношений так просто пошли прахом? Погруженная в мысли, она не сразу заметила, как подошло время обеда. Ваня Воронцов подкатился к её столу на кресле и сказал, что в столовой сегодня должно быть пюре с вкусной котлетой; она, якобы, должна незамедлительно попробовать её. — Так ведь мы уже ели её, — улыбнулась Мира. — Она день ото дня все вкуснее! — Воронцов подмигнул, отъезжая на кресле за свой стол. Они сходили в столовую и, подкрепившись, вернулись на седьмой этаж. После обеда и чашки кофе Мира вполне была довольна тем, как все складывается. Когда она подошла к своему месту и обнаружила лежащее на столе вечернее платье, запакованное в чехол, сердце ни с того ни с cего подпрыгнуло. Рядом с вещью лежала записка, подписанная рукой отца. Она раскрыла её. «Будь в этом, Мир, я настаиваю». Это было вполне в духе отца — дать краткое указание, что делать. Разгневанная, Мира смяла бумажку и кинула её в ведро с канцелярским мусором. Она схватила руками тяжелое платье и помчалась по коридору прямо к лифту. Хорошо, что большинство людей все еще сидели за обеденными столами, иначе весь отдел прознал бы обо всем! Нет, ехать в лифте нельзя, вдруг, она столкнется с кем-то из знакомых…Девушка открыла дверь, ведущую на лестницу, и быстро поднялась на верхний этаж. Спустя пару мгновений Мира зашла в кабинет отца и с порога заявила: — Нет, это уж слишком! Ты понимаешь, что такими приказами средь бела дня, во-первых, рассекречиваешь нас, а, во-вторых, раздражаешь? Отец сидит в своем кожаном кресле и строгим, почти что холодным взглядом смотрит на дочь. С левой стороны кто-то демонстративно прокашливается. Мира поворачивает голову и видит сидящего на диване незнакомца — того самого, с которым она виделась дважды. Светлые глаза вперяются в её лицо с интересом. Что это за совпадения такие? Мира хмурится, чувствуя, что щеки начинают гореть от смущения. Платье становится еще тяжелее и буквально тянет к полу. — Извините, — она кивает и мигом вылетает из отцовского кабинета, от испуга забывая закрыть за собой дверь. Бог с ним, с платьем! Она в очередной раз потерпела фиаско.***
Вечер Мира давно не наряжалась. В последний раз это было еще при жизни матери и вообще до того, как выяснилось, что она болеет раком. Как сейчас Мирослава помнила праздничный вечер, устроенный по случаю Рождества — мамины руки заботливо хлопочут над созданием красивой прически, а губы, накрашенные красной помадой, улыбаются и говорят: «Мирочка, ты у меня волшебная». Да, воздух тогда пах мамиными духами и счастьем; сейчас же он как будто безвкусен. Мира смотрела на себя в зеркало и в отражении видела большое сходство с материнским лицом — все-таки она похожа на обоих своих родителей в равной степени. На краю кровати лежало роскошное платье, которое было заранее примерено. Мира подравняла карандашом контур губной помады и натянуто улыбнулась, как бы тренируясь перед следующими часами нескончаемых «Здравствуйте, как я рада вас видеть!» или «Какая приятная встреча!». Она встала с мягкого стула и взяла в руки платье — черное и облегающее, оно выгодно сидело на её фигуре и подчеркивало достоинства. Мира недовольно хмурилась, собирая ноготками мелкие пылинки с ткани, и понимала, что ей придется провести в этом слегка откровенном наряде слишком много времени: она уже сейчас от него устала! И зачем она согласилась на это все? — Мира? — Папа совершенно бесшумно зашел в комнату и остановился рядом с Мирой. Он с каким-то удивлением и горечью смотрел на дочь. — Ты выглядишь просто потрясающе, дочка, честное слово. Елизарова заправила выбившуюся из пучка прядь волос за ухо и как-то неловко передернула плечами, словно пытаясь собрать всю свою уверенность в кучу. Отец положил свои ладони на плечи дочери и, добро улыбнувшись, попросил не нервничать и быть собой. — Не в этом же, — Мира поправила тонкие лямки платья, — да и люди там неподходящие для того, чтобы перед ними быть самой собой. — Не ври мне, Мирослава. — Папа качает головой — Ты создана для таких платьев и, сколько бы не жаловалась, все равно в глубине души тебе это все очень даже нравится, я по глазам вижу. Насчет других людей ты права, конечно, не стоит с ними откровенничать. Запомни, пожалуйста, что это ты устанавливаешь правила, а не тебе, тогда и проблем всех избежишь. — Так все и работает в том мире, да? — Ты говоришь так, будто к нему не относишься. — А разве отношусь? — Раз я, то и ты. Мы Елизаровы. Девушка усмехнулась, качая при этом головой. Она не нашла, что можно ответить, и потому замолчала. Папа сказал еще пару слов о благотворительном вечере, затем вышел из комнаты. Мира недолго постояла перед зеркалом, поправляя платье, а потом выключила свет и вышла в коридор.***
Залы полнились женщинами в нарядных платьях, мужчинами в смокингах; тут и там блестели дамские украшения, золотые и серебряные часы, запонки. Сколько за пару минут нахождения здесь Мира увидела черных бабочек? Не сосчитать, правда! Их было великое множество, глаза разбегались. И почему каждое третье платье на этом вечере усеяно паетками? Это мода такая? Воздух пах сладкими десертами и шампанским. Поначалу Елизарова была ослеплена блеском окружающей обстановки и кружащими туда-сюда юбками, оглушена звоном стукающихся друг о друга бокалов и стуком дамских каблуков, но уже спустя пару приветствий с незнакомыми или малознакомыми людьми, она маломальски, а все-таки пришла в себя. Теперь Елизарова достаточно уверенным взглядом скользила по толпе, изучая лица и наряды. Если бы кто-то посмотрел на нее в этот момент, он бы невольно сравнил её с дикой кошкой, следящей за кучкой грызунов. Отчего-то именно взгляд Миры и манера держаться там, где на инстинктивном уровне она чувствовала опасность, казались особенно холодными. Пока глаза блуждали по залам, душа бунтовала против кричащей роскоши, показного «у меня все самое лучшее». Весь этот вечер на самом-то деле был фарсом и представлением, главной целью которого был якобы сбор средств на благотворительность, а по факту на саму его организацию было потрачено едва ли не больше, чем будет выручено. Зачем она пошла в журналистику, спрашивала себя Мирослава. «Чтобы бороться за правду» — таков был ответ неизменно. И сейчас он звучал еще четче, как если бы весь мир вдруг затих и остался бы только голос в голове. Да, от девушки веяло не просто прохладой, но морозом, быть может, именно поэтому появившийся рядом дядя Илья сказал: — Мира, ты сегодня безупречно красива! Мирослава улыбнулась, позволяя маске приспуститься. Они стояли посреди зала, окруженные десятками людей, которые были в данную секунду слишком увлечены личными разговорами, чтобы обращать на них внимание. — Спасибо, дядя. — Мира смотрела только лишь в лицо Ильи Лазарева. Она вспомнила, что хотела поинтересоваться о его сыне. — Правда, что Макс вернулся? Почему ты не сказал это неделю назад? — Я думал, что он тебе сообщил, — пожимает широкими плечами мужчина, — прости, милая, если обидел. Мира отвечает, что все в порядке. Прежде, чем они собираются начать разговор о чем-то другом, на лестнице появляются несколько человек в таких же черных смокингах, какие надели все присутствующие в залах мужчины, однако что-то в них кричит о том, что они из другой когорты: наверное, их отличала особая павлинья напыщенность и желание самоутвердиться любой ценой — об этом говорили и ухмылки, и взгляды. Елизарова стояла хмурая, внимательно вслушиваясь в слова, которые произносили люди. Они заявляли, что целью данного вечера является сбор средств в благотворительный фонд «Рассвет», занимающийся помощью оставленным всеми и вся пожилым людям. Неподалеку располагался ящик, в который можно было бросать чеки на любую сумму. Заговор бархатный, мелодичный голос и Мира, повернувшись на него, увидела привлекательного мужчину в черном смокинге с белыми лацканами. Позади этого человека её взгляд сам собой обнаружил того, кого как будто не должно было быть на этом вечере — того самого Владислава Морозова, о ком она написала статью. Девушка мигом шагнула за спину дяди, вслушиваясь в речь того, чье имя только что заявили во всеуслышание. Она поняла, что дрожит, и никак не может скрыть этого. Дядя Илья, разумеется, понял, в чем дело. — Я не был в курсе. — Ты ведь организовывал этот вечер, — прошептала Мира, чувствуя, как внутри закипает гнев. Развернувшись на каблуках, она протискивается сквозь толпу и хочет найти выход на балкон, но вместо этого видит прямо перед собой Максима — он точно так же замечает её и, покидая людей, с которыми вел увлеченный разговор, идет ей навстречу. Сердце Миры подпрыгивает от волнения и страха. Лазарев как будто понимает, в чем дело, настолько холоден его взгляд, обращенный в сторону лестницы и стоящего на ней Войнова, чей противный голос как будто эхом разносится по залам. Мира подходит к юноше и, позволив взять себя за руку, уходит вместе с ним. Куда они идут? Ей не сразу становится ясно. Лишь спустя мгновение она понимает, что они движутся к комнате, через которую можно подняться на второй этаж. И вот они в закрытой от гостей комнате на втором этаже. — Я читал статью, — говорит вдруг Лазарев. Мира поднимает глаза на мужчину и понимает, что он почти не изменился за те два года, что они не виделись — все те же зеленовато-янтарные глаза, казавшиеся в вечерних сумерках карими, те же рыжеватые волосы, правда, постриженные короче обычного, и даже жесты, мимика точно такие, какими она их запомнила. — Ты даже не написал, что приехал, — Мира отворачивается, чтобы не показывать красных щек, — мог бы сделать одолжение и тогда вовсе не появляться. — Это вечер моего отца, забыла? — Нет, не забыла. Как он мог пригласить Морозова? Он же знал о статье. — Просто случайность. Мирослава гордо задирает подбородок, стараясь всем видом показать, что ей не страшно и даже не волнительно говорить с тем, кого она любила долгие четыре года. Да, они начали встречаться, когда Мире было восемнадцать лет, а ему двадцать один. До своих двадцати двух она любила этого человека и была с ним запредельно счастлива, некоторое время даже думала, что им суждено стать мужем и женой. Конечно, их отношения нельзя было назвать идеальными, но все-таки они понимали друг друга, доверяли и уважали. Как случилось, что в одночасье они стали чужими? И вдруг все эти вопросы затихли, уступая место тем, которые касались иного предмета — почему он оставил её, когда она больше всего нуждалась в поддержке? — Ты все так же красива, Мирослава, — говорит Макс, улыбаясь тонкими губами. — Ты тоже неплохо выглядишь. Работа в Лондоне пошла тебе на пользу, как я и говорила. Долго пробудешь дома? — Пока уезжать не планирую. Они одновременно замолкают. — Ты знаешь. — Её голос тверд. Мира садится на мягкий диван, раздосадовано поджимая губы. Её каблуки стучат по паркету. Она обнимает себя руками, желая защититься, и понимает, что уж лучше бы не сталкивалась с Максом. Честное слово, зачем только он вернулся? Зачем она пришла на этот вечер? Ведь она не исключала возможности, что родной сын дяди Ильи, то бишь Максим, появится тоже. — Сперва, когда ты меня оставил, я злилась, затем была расстроена, теперь же просто смирилась и приняла. Не стоит нам бередить старые раны, хорошо? Ты живешь своей жизнью, а я своей. — Ведь это ты меня оставила. Ты, Мирослава, бросила меня. — У меня тогда мама умирала, мне не хотелось ничего и никого. Месяца не прошло с её смерти, как ты собрал чемоданы, прихватил с собой какую-то девушку и уехал. Вместо того, чтобы остаться и поддержать ту, которой горы обещал не один год. Не самый красивый поступок с твоей стороны. Прямо скажем, не мужской. Странно, что они говорили спокойно, не напрягая голосовых связок. Прямо посреди разговора Мира вспомнила белые лацканы пиджака какого-то Войнова. Могут ли быть эти двое — Войнов и Морозов — быть связаны? Или просто оказались рядом совершенно случайно? — Мне нужно извиниться за то, что я не соответствую твоим ожиданиям? — Он едва не усмехается. — У тебя случилось горе, я искренне хотел тебе помочь, но разве мог я что сделать, когда ты сама не хотела? Ты не хотела, чтобы тебе помогали и поддерживали. И, как я вижу, ситуация не меняется. Ты все такая же покинутая девочка, которая с излишним упорством притворяется сильной, что и два года назад. — Я не притворяюсь. — Мира поднялась на ноги и ткнула пальцем в крепкую мужскую грудь. — И последнее, в чем я нуждаюсь, так это в помощи таких, как ты! Да на вас дунешь, развеетесь по ветру как одуванчик. Она вышла из комнаты и вновь очутилась в потоке людей. Взволнованная до предела, Мира тяжело дышала и все никак не могла успокоиться. Ей было ясно, что срочно необходим свежий воздух и капля алкоголя: как раз мимо проходил официант с подносом, на котором стояли бокалы с шампанским. Девушка взяла себе один и аккуратно, пытаясь никого не задеть, вышла на огромный балкон. Осушив бокал, Мира поставила его на край мраморных перил, а сама принялась смотреть вдаль, где давным давно прогорел закат, не оставив после себя углей, только непроглядную тьму. Воздух тут свежий, холодный. Мира начинает дрожать. Здесь, наверху, было почти не слышно музыки с первого этажа. Ей хотелось распустить волосы, снять каблуки и дурацкое платье: отправить, короче говоря, весь это клоунский костюм туда, где ему самое место, а именно — в глубины шкафа. — Здесь холодно — слышится рядом. Мира поворачивает голову и видит перед собой того самого незнакомца, с которым судьба уже сводила её при самых дурацких обстоятельствах. Незнакомец снимает пиджак — точь-в-точь как у всех — и аккуратным движением рук оставляет его на её плечах. Она глядит на него снизу вверх, одновременно с тем просовывая руки в рукава пиджака, и затем возвращается к созерцанию темной дали. — Мрачный вечерок. — Говорит она, улыбаясь, пожалуй, впервые за весь вечер так искренне.
