Семейная жизнь

— Он на нервах. Нужно поаккуратнее с ним. — Кажется, кто-то на нервах ещё более, — Кэйа черпает ложку сублимированного кофе и кидает довольно шумно в чашку, из-за чего Дилюк хмурится сильнее, жмуря глаза и явно пытаясь совладать с собой, чтобы не сказать ничего лишнего. — Вот об этом я и говорю, — не разделяя его хмурый настрой, улыбается Кэйа, указывая на недовольного супруга ложкой и затем облизывая её. И тут же морщась. Горько. — Я же просил не покупать, — пропуская все мимо ушей, Дилюк смотрит на упаковку растворимого кофе, — сказал бы — я сварил. Он говорит об этом легко, словно бы в самом деле встать по первой же просьбе ему не составит никакого труда. — Мне так вкусно, — пожимает плечами. Дилюк только качает головой и, продолжая сжимать переносицу пальцами, делает глоток своего зелёного чая. Переживает слишком сильно, наверное, даже больше, чем их сын. — Эй, — щёлкнув кнопкой чайника, Кэйа подходит к нему и зарывается пальцами в растрепавшуюся копну волос. Мягко массирует пальцами кожу головы, даже когда муж, вредничая, пытается уйти, — это просто тест, даже не экзамен. — У него плохая успеваемость. В последнее время больше удовлетворительных не получает. — Он не выглядит особенно расстроенным из-за этого, — смуглые пальцы пропускают локоны меж себя. Думает, как успокоить мужа. Самому ему непонятны метания Дилюка — конечно, он беспокоится об образовании сына, но зачем пыхтеть сильнее ребёнка, если тому это не нужно. Сам спохватится, когда поймёт угрозу остаться на второй год. — Он плакал сегодня, — тихо, словно боится, что сын может услышать, как папа его сдал, делится Дилюк. Кэйа вздыхает. Хочется сказать, что если бы готовился, вместо того, чтобы гулять по вечерам с друзьями, то плакать бы не пришлось. И расстраивать отца тоже. Дилюк ведь принимает все его неудачи, как лично свои. Возможно, издержки воспитания в доме Рагнвиндров. Но как бы то не было Люциан об этом знает, и нисколько не беспокоится. Из-за чего Кэйа, как бы неправильно не было, сердится на него. Он понимает, что у них подросток, но любовь к мужу не может пропустить мимо глаз наплевательское отношение кого бы не было. Даже если этим «кто-то» является твой собственный ребёнок. — Ты ведь говорил, что учитель вошёл в положение и согласился разрешить ему пересдать тест, ну… — Так дело не в этом! — перебивает его Дилюк, шикая. — А в чем? — поводит бровью. Муж поднимает на него взгляд. Смотрит снизу вверх, мирясь с каким-то внутренним конфликтом, и менее уверенно в своём решении защитить сына, говорит: — Он не был сосредоточен на учебе больше месяца. Материал за два дня в его голову не внедрить. Взгляд сам по себе перетекает в снисходительный. Наверное, стоило бы сказать, что как раз в этой ситуации не надо жалеть именно сына. Знает ведь, что Люциан не учил и виноват сам; тут не прокатит гневаться на несправедливость оценивания или усталость, из-за которой тот завалил тест. Но вслух Кэйе ничего не говорит: Дилюк и так на взводе, сделать так, чтобы все переросло в скандал, не так уж и сложно. Вместо этого он легонько мнёт его плечо и садится рядом. И даже с учётом такого решения, губы Дилюка поджимаются спустя пару мгновений, будто в омерзении: — Ты ведёшь себя очень чёрство. — Дилюк, — чашка, только недавно поднесённая к губам для глотка, отодвигается. — Это твой сын, — вскакивает резко. Сжимает край стола пальцами, будто раздумывая. И, видимо, решив, что накала страстей мало и нужно подлить масляца, добавляет: — мудак, — четко и твёрдо. Кэйа удивлённо вскидывает брови. Не бросался оскорблениями в его сторону Дилюк, кажется, уже несколько лет. Что добавляет интерес. Он расплывается в улыбке, довольной и очень хитрой, когда муж поворачивается спиной и начинает злостно, с демонстративной громкостью мыть посуду. Скрип стула не успевает донестись до ушей — Дилюк вздрагивает и еле слышно пискает от звонкого шлепка. — Эй, — Кэйа сжимает его ягодицу в ладони крепче, когда он пытается оттолкнуть плечом, — если хочется из-за чего-то взбеситься на меня, то необязательно пытаться вплести в это оценки сына. — Ничего я не хочу, — сипит сквозь зубы, позабыв о посуде. И тихо ахает, втягивая живот и весь поджимаясь, когда смуглая рука скользит под короткие лёгкие шорты и оглаживает ягодицу с бедром. — Да неужели? — хмыкает Кэйа и целует в чистую шею под ухом. То, насколько она чиста не совсем нравится ему. Можно ли винить мужа, который, может, и очень своеобразным методом, даже возможно и чисто подсознательно, пытался привлечь его внимание так? — Прекрати, — Дилюк совсем растекается — сказывается отсутсвие близости — пальцы опускают тарелку, которая с легким звоном звякает о камень мойки. — Аккуратно, солнышко, — улыбка лезет на губы. Он убирает руку из под шорт, дергает ручку крана вниз, отключая воду, и полноценно обнимает со спины, прижимаясь носом к макушке. — Кэйа, — он хочет звучать недовольным, но Кэйа улавливает в его голосе только замешательство и смущение. Второе, очевидно, вызвано тем, что они уже давно не обменивались ласками вне спальни. Поцеловаться, обнять, шлёпнуть шутливо по заднице — это одно, а совсем другое вот так, как в старые добрые, когда не нужно волноваться о детях в доме и о их хрупкой психике. Вообще-то и сейчас будет не самой лучшей идей разложить Дилюка на столе и трахнуть до дрожи в ногах, но Кэйа жмётся к его теплу и чувствует, что сил мало. Дилюк пытается развернуться в его объятиях, и он позволяет ему. Кэйа глядит в смущенные глаза и чувствует, как изящные пальцы стискивают его футболку на боках неуверенно. — Мне не нравится, когда ты говоришь о нашем сыне, будто тебе плевать. — Знаешь, — он заправляет прядь, вылезшую из низкого хвоста, за ухо, и наклоняется ниже, — сейчас оценки Люциана это то, что я хотел бы слышать в последнюю очередь. Он втискивает бедро между его ног, и Дилюк выдыхает «мха» — тягуче и очень сладко. Прикрыв глаза и демонстрируя свои очаровательно подрагивающие ресницы. — Кэйа, проснутся же. Не тут. Верно. Это вряд ли хорошая идея. — Я проходил мимо спален. Свет не горит уже больше часа, — не добавляет обоим им известное — Люциан, как и все дети, может просто притворяться уснувшим. Дилюк, если и не соглашается с затеей, то все равно окольцовывает его шею руками и, задержав взгляд где-то за спиной Кэйи и облизав волнительно губы, тянется вверх. Накрывает его губы своими и прикрывает глаза после мягкого чмока. Биться в страсть глупая затея, и его мнение в легкие ласки поддерживают — Кэйа чувственно сжимает бока, притягивая его выше и целуя снова, но после лишь ласково гладит по пояснице, хоть и очень хочется спустить ладони ниже. — Я скучаю, — «скучаю», вместо «скучал». Алые глаза глядят в его расстроенно и тоскующе. Гормоны — понимает Кэйа. Течки с возрастом становятся реже и короче, но эмоциональная нестабильность от этого не уменьшается. Возможно, из-за психологического фактора, даже усугубляется. — Много думаешь, жизнь моя. Перенервничаешь же, — и о оценках сына, и о его начавшемся подростком бунте, и о волнении об их отношениях, и об страхе стать непривлекательным. Кэйа бы поговорил с ним обо всем подробно, позвал бы сына, усадил, объяснил всё, даже бы отругал, если бы Дилюк позволял — но сейчас ему хочется вытянуть его из волнений, а не толкать глубже. Люциан определённо закатит истерику, и нервов не избежать. Да и просить ребёнка раньше времени становится взрослым и рассудительным не очень честно. Сам ведь был таким. — Командировки… — начинает Дилюк, но Кэйа прерывает его — не грубо, просто плавно подаётся вперёд и накрывает губы своими. Целует, сминая совсем мягко, ощущая, как под руками трепетно трепыхаются мышцы бледного живота. — Позже, — успевает шепнуть, глядя в глаза, прежде чем Дилюк напирает телом. Заставляет упереться бедрами в стол и чуть наклониться, чтобы сократить разницу в росте и предоставить обоим комфорт для обмена ласок губ. Лёгкие чмоки и тихие вздохи заполняют пространство кухни. Дилюк прекращает коситься на дверь за спиной Кэйи, когда руки с талии спускаются ниже. Не на задницу, но на бёдра, что становится не менее пошлым, когда Кэйа, увлёкшись, перестаёт просто сминать его ляжки поверх шорт, а сжимает обе стороны ткани по бокам и тянет вверх, оголяя ягодицы. Горячо, но недоступно прямо сейчас, хоть стой и вой. Язык, жадный и сдерживаемый всеми силами во рту, в какой-то момент начинает юркать между поцелуев. Кэйа отстраняется на секунду и тяжело вздыхает, опоминаясь, прежде чем снова примкнуть обратно, но уже без языка. Просто обмен любовью. Трогательно и невинно, можно было бы сказать, если не ощущать, как ткань штанов на бедре рискует намочиться, и не знать, что в телах обоих горит огонь не детский. И хоть трезвым рассудком в избытке обычно обладает у них в паре Дилюк, именно он не сдерживает совсем тихого хныка, когда Кэйа в очередной раз осекает себя. — В спальню, — еле слышно шепчет, сжимая губы, когда муж ловит момент и сползает поцелуем на подбородок. Шею, заставляя наклонить голову в бок, — в спальню… Кэйа отвечает заплывшей мешаниной между «сейчас» и «чуть-чуть». Он не намерен переводить все в горизонтальное положение прямо тут, но так хочется ещё, ещё совсем чуть-чуть… Губы опускаются на изгиб шеи в плечо, и Дилюк замирает. В голову сразу приходят куча мыслей, как это можно истолковать, но все проясняется в момент, когда до расслабленного и не готового слуха доносится запоздалый скрип двери. Оборачиваться не хочется, но приходится отлипнуть от шеи и посмотреть в растерянные, но отрезвившиеся глаза Дилюка. Кэйа облизывает губы. От напряжения и от того, как они припухли. — Сладкий… — хочет сказать что-то Дилюк, но прерывается, потому что голос звучит не совсем для разговоров с ребёнком. Вмешаться? Раз Два — Лю… Люциан стоит со скукоженным лицом, держась за ручку двери, и со впалыми от усталости глазами. — Уложите Марселя, я устал сидеть с ним. Он смотрит на них осуждающим взглядом. Обводит каждого и, резко развернувшись, уходит, демонстрируя все своё негодование. Страсть срывает рукой. — Хех… Ай! Дилюк стукает его по голове за ехидство не к месту, и приходится вместо всего в спешке убирать кухню. — Ребёнка уложи, — злым, что мурашки пробирают, голосом говорит муж, когда попытками «помочь» Кэйа просто лезет под руки и шныряет то туда, то сюда. Спорить нет смысла. И смелости.