Путеводный камень

      Наступила ночь. Трактир "Путеводный камень" снова погрузился в тишину. И складывалась эта тишина из трех частей.       Первая ее часть — это гулкое до эха молчание, порожденное сразу несколькими причинами. Будь в трактире хотя бы несколько постояльцев, они неизменно разрушили бы ее своими тихими разговорами, осторожными шагами по мягким коврам в комнатах, тихим скрипом пружин кроватей, слабым храпом или же спокойным размеренным дыханием. Если бы были открыты окна, ветер ворвался бы в помещение и медленно, размеренно гулял бы по трактиру, точно заботливый горделивый хозяин, нарушив спокойствие и заставив тишину покинуть это место. Играй здесь музыка... Нет, вот уж музыки здесь быть не могло. Так что в воздухе висела тишина.       У края стойки сидели двое мужчин. Они избегали разговоров и взглядов, лишь только медленно попивали свои напитки: один — яблочный сидр, другой — огненный бренд. Этим они добавляли маленькое, выработанное с годами молчание к большой пустой тишине. Получался своего рода сплав, гармония.       Рыжеволосый мужчина медленно поднялся на ноги и обошел барную стойку. Трактир "Путеводный камень" принадлежал ему, и третья тишина — тоже. Вполне логично, что третья тишина была самой большой. Она словно обволакивала первые две, заключала в себе — бездонная и безбрежная, словно конец осени, и тяжелая, как обкатанный рекой валун. То была терпеливая покорность срезанного цветка — молчание человека, ожидающего смерти.       В слабом свете тлеющих углей в камине мужчина с рыжими волосами выглядел совсем старым, пропитанным насквозь своими мыслями и воспоминаниями. Он вспоминал о тех днях, когда путешествовал по миру со своими родителями и труппой бродячих актеров, которые были ему семьей. Эдема руэ. Как они вечерами пели у костра песни, рассказывали истории, готовились к предстоящим представлениям и наслаждались чудесными яствами, приготовленными его матерью. О тех днях, когда к ним присоединился странствующий арканист, который в последствии многому научил маленького мальчишку и дивился его стремительным продвижениям в такой непростой науке, как симпатия. Многие, возможно, были бы столь невежественны, что назвали бы это магией, но мы-то с вами знаем, что магия людям не подвластна. Рыжеволосый мужчина устало скользнул взглядом по многочисленным рядам бутылок и вспомнил о тех днях, что он провел на улицах Тарбеана, когда убежищем ему служило место, где сходились три крыши и защищали от ветра и дождя, когда он сутками прятался, не пробовав даже самой черствой корки хлеба, когда ходил босиком, в разорванных в клочья штанах и рубахах. Мужчина осторожно достал бутылку с сидром и медленно пополнил одну из кружек, а воспоминания его тем самым блуждали в тех временах, когда он поступил в Университет, будучи еще совсем мальчишкой, когда он впервые обзавелся настоящими друзьями, когда о нем только начали распространяться слухи. Часть из них он распускал сам, подливая масла в огонь и не давая пламени из небылиц и правдивых историй погаснуть. Он медленно вернул бутылку на место и потянутся было за другой, когда краем глаза увидел едва заметное движение руки своего ученика, означающее благодарность и вежливый отказ. Трактирщик вернулся на свое место и пригубил бренда.       Он казался стариком, однако был много моложе любой из тех цифр, которую люди могли бы назвать, говоря о его возрасте. Это был молодой мужчина, который так старательно изображал роль трактирщика, что и сам уже позабыл свое настоящее имя. Его звали Квоут, но жители городка, заходящие в трактир, знали его под именем Коут. Молодой мужчина, в котором видели старика. Герой, о котором слагают песни и легенды, однако любой из жителей городка стал бы уверять вас, что мужчина за стойкой — всего лишь трактирщик.       — Реши, — почти прошептал черноволосый мужчина, подняв наконец глаза на своего учителя. — О чем ты расскажешь мне сегодня?       Трактирщик будто очнулся ото сна и покачал головой:       — Сегодня историй не будет, Баст. Я родом из эдема руэ, я учился в Университете и закончил его раньше, чем многие только успевают в него поступить, я состоял на службе у маэра, я провел ночь с Фелуриан и ушел, сохранив жизнь и рассудок, я беседовал с Ктаэхом и остался жив. Я обучался искусству адемов. Но обо всем этом ты уже наверняка слышал.       — Реши, я слышал лишь то, о чем судачат люди, — возмущенно проговорил Баст, продолжая сверлить учителя взглядом, — но то, что рассказываешь ты — есть истина.       — Нет, Баст. — Квоут мягко посмотрел на ученика и устало улыбнулся. — Большая часть тех историй, которые ты слышал и для которых ты достаточно умен, чтобы в них поверить, правдивы. Все те байки, которые с ветром пускал я по миру... Твой глаз способен отличить их и распознать, как лживые. Так что ты, пожалуй, единственный, кроме меня, кто знает подлинную историю.       — Почему ты так стараешься забыть? — Баст говорил тихо, осторожно подбирая слова и подолгу обдумывая каждую букву, нажим и интонации. Он словно ступал по старому деревянному мосту — никогда не знаешь, какая из досок еще недостаточно прогнила, чтобы провалиться вниз под тяжестью человеческого веса. Или нечеловеческого.       — Я всего лишь трактирщик, Баст. Я просыпаюсь каждое утро, протираю столы и стулья, открываю трактир. Весь день я зарабатываю себе на жизнь тем, что наливаю выпить и изредка поддерживаю беседу. Вечером я закрываю трактир, протираю барную стойку и столы, каждую из бутылок и ложусь спать. Что ты хочешь от меня услышать? — Квоут устало вздохнул и глотнул бренд. На его лице пролегли морщины, слишком глубокие для столь молодого мужчины. Он поднял взгляд на ученика и увидев, что тому нечего возразить, удовлетворенно кивнул и отвернулся.       — Я знаю кто ты, Реши. Я, пожалуй, единственный, кто знает, кем на самом деле ты являешься. И я не могу видеть, как ты постепенно умираешь в этом забытом Тейлу городке. Не для того я искал тебя.       — А для чего? — Квоут поднял темные глаза на ученика. — Ты думал, что я вновь вернусь к тому, от чего с таким трудом отказался, только ради того, чтобы учить тебя?       Баст покачал головой.       — Я искал жизни в тебе. Я искал света, о котором ходят легенды. Искал человека, о котором слагают песни и которого восхваляют все стороны света. Я надеялся найти в тебе себя. Хотел получить обратно своего Реши. Таким, каким ты был.       — Когда я согласился учить тебя, я не соглашался возвращаться к прежней жизни.       — Да как, Тейлу Милосердный, меня может учить старикашка-трактирщик, который дальше своего трактира ничего не видит?! — Взревел Баст, разбивая на мгновение две меньших тишины на мелкие осколки.       Но этого оказалось недостаточно. Третья тишина была столь сильна, что в считаные секунды восстановила в трактире привычную атмосферу, куполом повиснув в воздухе. Произнесенные слова утонули в ней, и Квоут через мгновение ответил. Говорил он как и всегда: тихо, твердо, уверенно.       — Уходи, коли так считаешь.       Баст насупился и поднялся на ноги. Он осторожно обошел барную стойку и подошел почти вплотную к Квоуту. Он долго смотрел в глаза трактирщика, затем вздохнул и еле заметно кивнул головой в сторону лестницы.       — Пойдем спать, Реши. — Баст мягко взял собеседника за руку и потянул за собой. — Хрен с ним, продолжим обучать меня завтра.       Квоут поддался и побрел за учеником наверх. В коридоре они распрощались, и каждый из них зашел в свою комнату.       Закрыв за собой дверь, Квоут принялся выполнять ежевечерний ритуал. Он выгреб из каменного очага золу, достал из поленницы дрова и методично, отработанными движениями, выложил их в очаг. После — разжег камин и замер, наблюдая, как с тихим треском разгораются поленья. Он простоял так, абсолютно неподвижно, достаточно долго, а когда, наконец, вынырнул из водоворота воспоминаний в настоящее время, пламя уже разгорелось. Жар наполнил комнату и прогрел каждый сантиметр.       Квоут расстелил кровать, а взгляд его все так же блуждал где-то далеко, в воспоминаниях. Трактирщик забрался под одеяло, глубоко вздохнул и закрыл глаза.       Через несколько часов дверь в комнату Квоута с тихим скрипом отворилась, и через порог перешагнул Баст. Не услышав ничего, кроме размеренного дыхания хозяина, он осторожно прикрыл за собой дверь, придвинул кресло от тлеющего камина к кровати и медленно опустился в него. Его взгляд скользнул по безмятежному лицу Квоута, по которому разметались длинные огненно-рыжие пряди, а рука его накрыла руку хозяина. Он долго сидел, наблюдая за тем, как ровно вздымается грудь спящего, как едва заметно подрагивают его веки. Нет, не так, как если бы он лишь претворился спящим. То действо означало лишь беспокойство сна.       Баст мягко провел по тыльной стороне ладони, затем крепко обхватил руку своей и тихо, мелодично запел. Мелодия звучала чисто, переливчато, будто Баст был создан лишь для того, чтобы петь. Его голос обволакивал трехчастную тишину, которая висела в воздухе и заключал в себя. Он не нарушал ее, ни в коем случае. Он словно сильнее укреплял ее, подпитывал.

Странно зреть, как смертных души, Вспыхнув, гаснут день за днем, Зная: ветер их разрушит И уйдет своим путем. Поделиться бы огнем… Что в мерцании твоем?

      Голос становился все тише, пока, наконец, полностью не растаял. А обладатель его остался неподвижно сидеть в кресле, словно статуя, внимательно наблюдая, как вздымается и опадает грудь хозяина в предрассветной мгле. ________ Отрывок песни принадлежит автору. Никаких прав на нее не имею.