Смертельные тайны

День первый.

ЗАКАЗ: УБЕЙТЕ ЧУДОВИЩЕ. Ловким движением руки он подцепляет наполовину размякший от воды листок. Края порядком обтрепались, чернила растеклись; ничего не разберёшь — сколько ни пытайся. Что ж… Придётся повозиться. Проливной дождь прибивает пыль на песчаном тракте, грязь облепляет лодыжки, под подошвой чавкает разъехавшаяся земля. В здешних краях ледник узким языком спускается вниз в долину, климат суров и беспощаден ко всем, кто не в меру беспечен. Холодный ветер приносит с собой в трог запах мокрого мха, носится, завывает меж голых высоких сосен, терзая и ломая ветки. В такую погоду даже толстокожие медведи ищут укрытия в берлогах. По-хорошему, нужно найти убежище и переждать разбушевавшуюся непогоду. Горы беспощадны и не прощают тех, кто смеет усомниться в их жестокости. Любой благоразумный человек развернулся бы домой, но упрямство родилось вперёд Дилюка, поэтому он только прибавляет шагу. Под ногами вязкая глина сменяется утрамбованным снегом, теперь тишину нарушает только мерное поскрипывание снега под ногами. Ещё каких-то пару лет назад вдоль этого тракта грудились дома, маленькие сплоченные деревеньки, которые однажды сотрясла череда таинственных исчезновений. Что примечательно: пропадали, как правило, здоровые и рослые. Поначалу, месяца три от силы, жители пытались бороться с напастью своими силами. Собственно, примерно тогда среди простого люда и прошёл слушок, будто в окрестностях завёлся вампир. Староста над этими толками, разумеется, только посмеялся. Не сумев заручиться его поддержкой, жители не видели иного выхода, кроме как бросить свои дома во спасение собственных жизней. Скрепя сердце, они покинули родные угодья. Бытует мнение, будто высшим властям это было только на руку: этих деревень и на картах-то не числилось, так что упразднив их, власти получили бы себе в карман лишние деньги, выделенные на содержание поселений, о которых и так никто слыхом не слыхивал. Да и в эпоху индустриализации сельскохозяйственный труд постепенно отходил на второй план. И всё же… Как бы то ни было, никто не должен в ужасе бежать из родного дома. Но верно говорят: нет худа без добра. К счастью, был в их краях проездом убийца чудовищ, который был склонен верить людям на слово. Скоропостижное переселение привлекло его внимание и, омываемый жаждой мести, он взял след. Он останавливается у кромки леса, там, где лес переходит в равнину. На вершине холма возвышается замок, почти сливающийся с темнотой беззвёздного неба; в ширину он больше, чем в высоту, могучие каменные башни увенчаны шпилями и колокольнями. Замок этот своим величием может посоперничать с горами, что так своенравно нагоняют бури в долину. В витражном окне виднеется тусклый отблеск света, как бы намекая, что замок обитаем. «Подозреваемый на месте», — споро заносит он запись в блокнот. — «Я рядом. Дата: 27.10.18хх». Чем ближе он подходит, тем медленнее становятся его шаги. Арки и колонны исписаны причудливыми узорами, каждый сантиметр холодного камня украшает орнамент. Он останавливается, чтобы сделать ещё одну запись. «Дорожка выложена галькой. Судя по всему, по ней очень давно никто не ходил. Примерно в ста метрах от входа гниют дрова». После он засовывает блокнот в карман пальто и решает разложить вещи по двум сумкам. В ту, что поменьше, он складывает орехи, сушеное мясо, наполовину пустую бутылку воды, а на самое дно убирает коробку продолговатой формы. Всё остальное — от фонаря до тёплых перчаток — он кладёт в другую и прячет в пустующей конюшне. Он стягивает резинку с волос, позволяя алой копне каскадом упасть с плеч, зачерпывает пригоршню земли и вытирает о шею и одежду. Совладав с дыханием, он идёт к главному входу — было бы преуменьшением назвать его просто «парадным». Дорожка из гальки уводит под арку, во внутренний двор, вымощенный камнем и укрытый от посторонних глаз высокими стенами. Оглядевшись, он мгновенно входит в роль и робко стучит в дверь. Тук-тук-тук. Нет ответа. Что ж, это не повод отчаиваться. И снова: тук-тук-тук. Стайка летучих мышей срывается с дерева, громко крича и хлопая крыльями, чем заставляет его практически подскочить на месте. Он берёт себя в руки и прочищает горло. За дверью слышатся шаги, и деревянные двери наконец со скрипом отворяются. — Я вас знаю? Он прекрасен. Прядь длинных волос цвета полуночного неба переброшена через плечо, правый глаз скрыт густой чёлкой, миндалевидные глаза совсем напоминают кошачьи, губы тронуты лёгкой ухмылкой. Его, кажется, нисколько не смущает, что какой-то незнакомец заявился к нему на порог: он расслабленно стоит в дверях, привалившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Так посмотреть, он словно и правда ждал гостей, иначе как объяснить то, что тонкая талия затянута в корсет, а сверху надета вызывающая рубашка с довольно глубоким вырезом. — Нет, сэр. Меня зовут Дилюк Рагнвиндр. Я путешественник, держу путь на ближайшую вершину. Тот вскидывает бровь. — И чем я могу быть вам полезен, сэр Дилюк? — Надвигается буря, а я, как назло, растерял большую часть своих припасов. Прошу, если только я не сильно обременю вас своим присутствием, могу я переждать бурю у вас? — Дилюк сглатывает. — Клянусь чтить ваши порядки как свои собственные. Позади хозяина замка виднеется роскошная широкая лестница с балюстрадами, какие часто можно встретить в театрах. Тот оглядывается на неё, после чего вновь поворачивается к Дилюку. — Конечно. Большинство комнат всё равно пустует. Прошу за мной. Дилюк заходит внутрь. Дверь с глухим хлопком закрывается за ним, впуская внутрь вихрь холодного воздуха. Он поднимается вслед за незнакомцем по лестнице, держась на расстоянии пары шагов. Под потолком висит вычурная люстра с оплавленными свечами, её света едва ли хватает, чтобы как следует, не приглядываясь, рассмотреть масляные портреты на стенах. Приходится как следует напрячь зрение. А хозяин замка, судя по всему, тот ещё самовлюблённый эгоист: на каждом из портретов изображён он, все картины написан разными стилями — большинство, правда, в рококо, даже самые цветастые и элегантные. Создаётся ощущение, будто он со всех сторон смотрит на Дилюка немигающим взглядом. — Вчера вечером я увидел, что с юга надвигается тёмный облачный фронт. Было лишь вопросом времени, когда он настиг бы эти края. Дилюк поневоле переводит взгляд на хозяина замка. — В городе ничего подобного не видно. Охо-хо… Беспечно с моей стороны было не предусмотреть такого исхода, — поддерживая свою легенду, сетует он. — Маршрут, который вы выбрали для восхождения, мягко говоря, не пользуется популярностью. Он пролегает через перечённую местность и, вдобавок, здесь негде остановиться: жители местных деревень давно уехали отсюда. Разве маршрут через восточный склон не легче? Дилюк сглатывает. — Я сверялся с картой, и этот маршрут показался мне более быстрым. Хозяин замка со вздохом кивает. Каждый его шаг сопровождается стуком каблуков, оборки на груди и рукавах его рубашки слегка подлетают вверх. Нет, эффектно, ничего не скажешь. Он явно предпочитал кричащие экстравагантные наряды, и не в его привычке было вгонять себя в какие-то рамки и навязанные стереотипы. Дилюк вдруг понимает, что окон в замке не так много, а те, что есть, наглухо задёрнуты чёрными жаккардовыми шторами. Они сворачивают в узкий коридор и подходят к последней комнате. — Ваша спальня. Через три двери от вас кухня, напротив — библиотека, читайте на здоровье, пока глаза не заболят. Хозяин замка отпирает дверь и передаёт ключ Дилюку. Мгновение поколебавшись, Дилюк заходит внутрь. Перпендикулярно стене стоит массивная кровать с балдахином, сверху лежит какое-то ненормальное количество подушек. Пол устлан шкурой какого-то крупного животного, возможно, медведя. Дилюк кладёт сумку на тумбочку и украдкой проводит пальцем по поверхности, собирая пыль, но пыли нет, всё чисто. — До завтрашнего дня вы меня не увидите, накопились неотложные дела, которые не терпят отлагательств. Ну а вы отдыхайте, выспитесь как следует. Если понадоблюсь, я буду в библиотеке. — Он разворачивается к выходу. — Благодарю за гостеприимство. Да, сэр!.. Пока вы не ушли. Как вас зовут? Тот останавливается и глубоко вздыхает. — Кэйа. — Благодарю вас, Кэйа. — Спите спокойно, Дилюк. Как только шаги Кэйи затихают вдали, Дилюк медленно считает до десяти, после чего опускается на колени и принимается осматривать каждую половицу на предмет какого-нибудь скрытого механизма, открывающего потайной проход. Осторожные пальцы оглаживают каждую неровность, каждый внезапный сучок или стык, незаметный взгляду. Следом он проверяет зеркало на стене, задёрнутое тонкой тканью. Дилюк прижимает палец к гладкой поверхности, проверяя, нет ли там лаза — к своему удивлению, он дотрагивается лишь до собственного отражения. Никаких тебе скелетов в шкафу, дверь спокойно запирается, даже цветы в вазе — и те свежие. Оставшись наедине с собой, он наконец открывает сумку и достает со дна продолговатую коробку. Он раскладывает её содержимое перед собой аккуратным рядком. Цветы чеснока темно-фиолетового цвета, отдалённо напоминающие лаванду. Бутылёк святой воды. Вместе с благословением, священник из его родного города вручил его Дилюку со словами: «благородному человеку, который никогда не предавался человеческим порокам». И, наконец, он достаёт последний предмет: завёрнутый в атласную ткань, остро заточенный осиновый кол.

День второй.

Весь следующий день Дилюк спит как убитый. Когда он просыпается, солнце уже клонится к горизонту, едва выглядывая из-за густых снежных облаков. В комнате есть маленькое окно, в него едва ли можно было просунуть руку, но это лучше, чем ничего, думает про себя Дилюк. Минувшим вечером Кэйа разрешил ему осмотреть замок, и Дилюк, недолго думая, решает не пренебрегать столь щедрым предложением. Первым делом он заворачивает на кухню. Поколебавшись, он торопливо запихивает в себя кусок хлеба и пару виноградин, но за стол не садится; всё-таки, ни к чему чересчур злоупотреблять гостеприимством. Ещё пару мгновений он неловко топчется у стойки и, наконец, сдаётся: голод берёт вверх, он задерживается на кухне, пока не наедается досыта. Дилюк выходит в огромный зал. Сводчатые потолки, витражи, прохладный ветерок; обстановка скорее напоминает собор, нежели дом, вот только никто не топчется в ожидании мессы, не ищет покаяния и отпущения грехов, кругом царит тишина. — Здесь кто-нибудь есть? — воспользовавшись моментом, Дилюк отчего-то решает проверить, есть ли эхо. Звук его голоса отражается от стен, постепенно затихая где-то вдали. Ответа не следует. «Не забывай, зачем ты здесь», услужливо напоминает он себе. Кэйа сказал, что большую часть времени он проводит в библиотеке, так что, пожалуй, её стоит обыскать с особой тщательностью. Дилюк возвращается в узкий коридор и заворачивает под арку, скрытую одной лишь тонкой занавеской. Его окутывает запах старых книг. Стеллажи заполняют собой всё пространство вдоль стен, возвышаясь от пола до потолка, стоящие рядом лестницы тоже заставлены книгами; корешки согнуты, некоторые страницы смяты и слегка запачканы, видимо, от времени. Десятилетия, нет, целые столетия заточены в этой небольшой комнате. «Как мог один человек прочитать столько книг?» — задаётся вопросом Дилюк, улыбка постепенно сходит с его лица, когда он вспоминает, что забыл осиновый кол в комнате. Ладно, ничего страшного, тем более, что пока он здесь один. Он подходит к единственному столу, доверху заваленного бумагами. Чуть в стороне светлеет небольшое окно, такое же, как в покоях Дилюка, но это просто прикрыто занавеской, стекла в нём нет.Чернила на очине пера ещё не успели высохнуть.

«Дорогой Кэйа, — одними губами читает он, его глаза расширяются. «Сегодня зацвёл твой цветочный сад. Теперь, отправляясь на прогулку, тебя будут встречать клумбы нежных белых калл. Не забудь посадить их и на будущий год, чтобы они и впредь радовали глаз. Искренне твой, Кэйа».

Дилюк сводит брови и берёт следующее письмо.

«Дорогой Кэйа, опытным путём ты выяснил, что от чеснока тебе ой как плохеет. Но на ошибках учатся, верно? Больше его не сажай. Прошлой ночью ты нашёл кролика. Поздравляю, теперь у тебя есть друг. Он обожает хрустеть салатом и морковью. Укради немного сена ему для подстилки, когда в следующий раз будешь проезжать мимо деревни. Искренне твой, Кэйа».

Он что… Отправляет письма самому себе?..

«Дорогой Кэйа. Прошла неделя с тех пор, как умер твой кролик. Я помню, ты очень любил его. Кому как не тебе знать суровую правду: любая жизнь конечна. Понять бы только, почему от этого до сих пор так больно. Вечность кажется проклятием. Всему хорошему приходит конец, но что остаётся плохим? Искренне твой, Кэйа».

Дилюк со вздохом кладёт листки на стол. Только сейчас он замечает, что на каждом письме выведена дата: 1602, 1741, 1745. Снаружи раздаётся раскат грома такой силы, что закладывает уши и выбивает воздух из лёгких. Он ненароком теряет равновесие и хватается за стол. Шуршит дверная шторка. Дилюк кидается к стеллажу и судорожно берёт в руки первую попавшуюся книгу, открывая на случайной странице. — А вот и мой прекрасный гость. Вы поели? — спрашивает Кэйа с неподдельной нежностью в голосе. — Да, сэр, спасибо. Было очень вкусно. — Рад слышать. Ни в чём себе не отказывайте. Признаться, я всё переживал, что вы будете ходить голодным, поэтому накрыл стол из десяти блюд. Окажете мне честь, присоединившись ко мне за ужином? Все инстинкты кричат «нет», в голове надрывается сигнал тревоги. — Что вы, сэр. Я и так занимаю у вас целую комнату, я не могу ещё и красть вашу еду. Кэйа поднимает бровь. — Неужели вы думаете, будто я позволю дорогому гостю голодать? Что за немыслимый вздор, Дилюк! И, ради всего святого, ни к чему эти формальности, зови меня просто «Кэйа» и на «ты». Если буря усилится, мы окажемся двумя одинокими душами, запертыми в этих стенах. Будь моим другом, составь мне компанию. Осиновый кол сейчас пришёлся бы весьма кстати, но увы. — Если ты настаиваешь… — сдаётся Дилюк. Он откладывает книгу и выходит из библиотеки вместе с Кэйей, направляясь на кухню. Рот невольно наполняется слюной, когда он улавливает аромат тёплого свежего хлеба, один только этот запах буквально сводит с ума. Масло с травами, запечённая индейка, овощи в карамели, свежие фрукты… Дилюк прикусывает щёку, не в силах сдержать улыбки. — Когда ты успел всё это приготовить? Я не слышал шума на кухне. Да и едой вроде не пахло, — почему-то спрашивает Дилюк в лоб. — Большую часть я приготовил, пока ты спал, оставалось только поставить хлеб в духовку. А теперь присядем, дорогой путешественник. При виде яств, от которых ломится стол, самообладание окончательно отказывает Дилюку. К черту скромность, решает он, и от души накладывает себе понемногу от каждого блюда. Кэйа берёт бутылку вина и жестом просит Дилюка подать свой бокал. — О нет, спасибо, я воздержусь, — говорит Дилюк. — Не волнуйся, не отравлено. — Кэйа делает глоток. — Убедился? — Дело не в этом. Я в целом не пью. — Хочешь сказать, мне придётся очаровывать тебя одной харизмой? — Он ухмыляется и отпивает ещё. — Звучит как вызов. Кстати, если это не секрет, почему ты не пьешь? Дилюк отправляет вилку в рот и старательно пережёвывает. — Я рос на винокурне. И, как водится, у ворот всегда ошивались пьяницы, охочие до халявной выпивки, так что я ещё в детстве решил, что никогда им не уподоблюсь. Кэйа покачивает бокал по кругу. — И я ещё ни разу не пожалел. Это только на пользу. …И вскидывает бровь. — По крайней мере, так я себе говорю, — заканчивает Дилюк и откусывает булочку. — Никогда не жалей о принятых решениях. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить на это драгоценное время. Мне, правда, всё равно интересно, почему ты отказываешь себе в столь легкодоступном удовольствии, ничего не могу с собой поделать. Но знаешь, есть кое-что, что мне хочется знать намного больше. Скажи, почему из всех книг в библиотеке ты выбрал именно «Потерянный Рай»? — спрашивает Кэйа и медленно ухмыляется, когда Дилюк, поперхнувшись, пытается откашляться. Дилюк лихорадочно вспоминает пару строк поэмы, которые попались на глаза. — Это признанный шедевр литературы, бессмертная классика. Критики считают «Потерянный Рай» одним из самых выдающихся произведений, когда-либо написанных на английском языке. Да и… Как может не понравиться история о Люцифере? Вопрос повисает в воздухе. Кэйа молча подливает себе вина, не спеша отвечать, словно обдумывая. Наконец он делает глоток, вино окрашивает губы светло-розовым цветом. — История о Люцифере, значит… Выходит, по-твоему, это поэма о сострадании к Сатане? Бесспорно, подобные сюжеты набирают популярность, особенно среди читателей нашего времени. Наверное, всё дело в том, что нынешнему поколению свойственно докапываться до сути и смотреть на неё с разных углов, принимая её неоднозначность. Я, наверное, старомоден, но, на мой взгляд, это просто очередная сказка, которая тешит эго Иисуса Христа. А что? Главный герой — крупный скромный мужчина, приверженец хороших манер и образцового воспитания, все таких любят. — Он делает паузу. — Однако, если позволишь… Я склонен считать, что нет правильной или неправильной трактовки этой истории. Но... Что-то я увлёкся, вернёмся к теме: говоришь, любишь истории про злодеев? Дилюк кивает. — Зачастую мотивы злодеев просто не понимают. — Соглашусь. Но есть злодеи, которые творят зло ради зла. — Он прокручивает бокал в руке. — Скажи, что ты думаешь о моих письмах? Дилюк замирает с ножом в руке. Еда стынет на тарелке, вилка воткнута в ломтик индейки. — Ты забыл сложить их в хронологическом порядке. Не подумай, я не сержусь. Если бы мне было, что скрывать, они бы лежали в шкафу. Дилюк вздыхает. — Они пронзительно горькие. К автору проникаешься жалостью. Кэйа распахивает глаза, а через секунду заходится громким лающим смехом. Смех разносится по всему залу, отскакивая от стен. Кэйа смеётся до тех пор, пока у него не сводит живот. Дилюк неловко ёрзает на стуле, уставившись себе в руки. Кэйа делает большой глоток вина, всё ещё посмеиваясь, он вытирает уголки глаз и прочищает горло. — Что ж, я очень ценю твою честность! Полагаю, ты заметил, что все письма адресованы мне. Так что, да, такой вот у меня изощрённый способ вести дневник. — Почему просто не завести тетрадь? — Иной раз во время уборки я случайно натыкаюсь между книгами на какое-нибудь письмо, и знаешь… В такие моменты я представляю, что получил письмо от друга. Это утешает, — безучастным голосом делится он, тут же приходя в себя. — Ах да... Совсем запамятовал. Ты ведь не видел, какой вид открывается на долину ночью. Идём, покажу тебе луну. Что скажешь, дорогой гость? Как, уже ночь? Дилюк который раз чертыхается себе под нос, аппетит пропадает во мгновение ока, он встревоженно глядит перед собой. Дилюк закусывает губы и тихо вздыхает так, что, в принципе, нельзя сказать, обеспокоен он чем-то или просто устал. Спокойствие, ещё только второй день. Всё идёт по плану. — Можно. Кэйа быстро поднимается из-за стола, жестом приглашая Дилюка за собой. Их любезно встречает большая зала с парадной лестницей. Сегодня здесь не так темно, как вчера: занавески ненамного отдёрнуты, впуская лунный свет разлиться по каменному полу. Кэйа оборачивается, убеждаясь, что гость не отстаёт, лунное сияние омывает его гладкую кожу, гладит острые черты лица. Может, дело в алкоголе, но сейчас он двигается ещё более свободно и плавно, чем вчера, волосы слегка растрепались, губы влажно блестят, а в глазах мерцает пленительный огонёк. Он — моя цель. Он — чудовище. Верно? Он не был похож ни на одного вампира, с которым Дилюку волею судеб приходилось встречаться. Он отличается от них. Он тёплый, собранный, обладает незаурядным обаянием и острым чувством юмора. Более того, он вежлив и обходителен. Каменные ступени лестницы ведут наверх, где уже виднеется большая стеклянная дверь на широкий балкон. С балкона простирается роскошнейший вид. Снаружи всё покрыто снегом, бесконечным белым полотном. Дилюк сразу чувствует, как мороз кусает за щеки и нос; снег приятно хрустит под ботинками. Кэйа облокачивается на перила, стряхивая локтями пышные снежные шапки. Буря и правда усилилась. Кэйа глядит на луну из-под полуприкрытых век. Если бы только кол был при мне, я бы покончил с вампиром раз и навсегда. — Красиво, правда? Плотный ковёр из крон высоких сосен простирается насколько хватает глаз, вплоть до тонкой линии леса у дальних предгорий. Ледник сверкает в холодном свете луны. — Очень. — Природа — это колесо вечности. Время над ней не властно. Снежинка приземляется Дилюку на нос и тут же тает, обращаясь каплей воды. Кэйю это забавляет. Просто улыбнувшись, он стирает её большим пальцем, и Дилюка вдруг осеняет, что снежинки на коже Кэйи не тают. — Признаться… Я не принимал гостей уже очень много лет, — озвучивает тот свои мысли. — Предпочитаешь одиночество? Всего на мгновение Кэйа наклоняется ближе и тут же отступает. — Я бы сказал, что да. Но на самом деле это не так. Их лица в нескольких сантиметрах друг от друга. Дилюк стремительно краснеет. Даже на морозе он покрывается испариной, взгляд немного плывёт, внутри будто разгорается огонь. И хотя Дилюк мастерски скрывает своё замешательство, Кэйа, разумеется, замечает его тронутые краской щёки. Он осторожно прикладывает тыльную сторону холодной ладони к горячему лбу и вздрагивает от жара. — Ты неважно выглядишь. На улице холодно. Вернись лучше в тепло, а то свалишься с температурой, — говорит он. Прежде чем Дилюк успевает отреагировать, Кэйа выпроваживает его с балкона и запирает дверь снаружи. Дилюк на минуту задерживается у стеклянной двери, наблюдая за ним: тот возвращается к перилам, снег набивается в тёмно-синие волосы. Внутренний голос говорит: «вернись за ним», «поговори с чудовищем», но распаляющееся под кожей пламя забирает с собой все силы. Надеюсь, буря выиграет мне ещё немного времени.