Очень странные подростки

Зона 63 – это закрытая психиатрическая лечебница для пациентов, чьё помешательство представляет угрозу для национальной безопасности. Правительство Южной Кореи считает их самыми опасными людьми во всём мире. Лечебница находится на окраине Муана (один из самых маленьких городов Кореи) и стоит прямо посередине большого, занимающего площадь около восьмидесяти квадратных километров и тщательно охраняемого леса. Большинство – если не все поголовно – жителей городка не имеют о ней ни малейшего представления, что, впрочем, и не удивительно, поскольку её нет ни на одной карте. И ни один правительственный чиновник никогда не согласится признать, что существует эта лечебница, из которой за всё время ни один пациент (точнее будет сказать, заключённый) не сбежал, не исчез и, разумеется, не был освобождён. Если назвать Д. мотыльком, то Зона 63 была тем пламенем, которое как магнит притягивало его. Главной же целью Д. была пациентка Икс, находившаяся в самом центре Зоны 63, и, для того чтобы добраться до неё, Д. должен был просочиться как минимум через семь строго охраняемых контрольно-пропускных пунктов. Между прочим, быть невидимкой ещё не означает, что перед тобой автоматически откроются все двери. На самом деле, для того чтобы далеко продвинуться в этом мире, одной невидимости недостаточно. Её нужно подкреплять хитростью, скрытностью, интуицией и другими практическими навыками. В конце концов, замки́, как вы понимаете, сами собой не открываются, а любая собака-ищейка унюхает невидимку с такой же лёгкостью, как обычного человека. Одним словом, Д. потребовалось всю жизнь упорно трудиться, прежде чем он сумел справиться с такой махиной, как система безопасности Зоны 63. Пот градом катил по лицу Д., когда он, тихо ругаясь себе под нос, протискивался сквозь вентиляционную шахту в самое, что называется, сердце зверя. Беззвучно открыв люк, Д. спрыгнул на пол. Как только люк за ним закрылся, сработал датчик, и загремел сигнал тревоги. Д. встал поудобнее и терпеливо ждал. Спустя ровно четыре секунды – в точности так, как рассчитывал Д., – распахнулась дверь, и в этот момент он выпустил крысу, которую принёс сюда в своём рюкзаке. Дрожащая от возбуждения ищейка, которую привели с собой охранники, бросилась догонять крысу, а Д. невидимкой спокойно проскользнул мимо охранников в открытую дверь. Контрольный пункт безопасности номер три был успешно пройден. Впрочем, Д. не торопился праздновать свой успех и не стал терять ни минуты – все его мысли были только о пациентке Икс. Он должен добраться до неё. Должен. Впервые о пациентке Икс Д. услышал примерно шесть месяцев назад. Случилось это в одну из обычных для Д. ночей, когда он, как всегда, был в пути и направлялся на поезде в Пусан. Дорога предстояла длинная, час был поздний, и Д. с комфортом устроился в купе первого класса. Но едва он успел сделаться невидимым и вытянуть ноги, как в его купе вошёл мужчина средних лет. Вошёл, запер за собой дверь и плюхнулся в мягкое кресло, невольно зажав Д. в углу. Уверенный в том, что едет в купе один, мужчина открыл свой портфель, порылся в лежащих в нём бумагах, а затем начал наговаривать заметки на диктофон в своём смартфоне: – Пациент Мин Су. Испытывает нервный тик и страдает от бессонницы. Уменьшите галоперидол до трёх миллиграммов два раза в сутки и добавьте по мере необходимости плазмаферез. Д. взглянул на стоявший рядом с ним портфель мужчины. На портфеле блестела пластинка с выгравированной на ней надписью: «Д-р Гаррисон Антроп». «Чёрта с два теперь выспишься», – вздохнул (про себя, разумеется) Д. На протяжении следующих двадцати минут Д. пытался задремать под монотонное бормотание доктора Антропа, но голос у него оказался таким въедливым, таким раздражающим… «Неудивительно, что его пациенты принимают столько сильнодействующих лекарств, – подумал Д. – Будь у меня самого такой лечащий врач, я бы тоже, наверное, любого яда выпил, только бы не слышать, как он бубнит». – Теперь о пациентке Икс, – продолжил доктор Антроп, вытаскивая со дна своего портфеля толстенький красный файл с бумагами. – Пациентка Икс упорствует в своих заблуждениях. Не желает отказываться от своих продуманных до мельчайших деталей фантазий о скрытом от всех месте, где каждый обитатель наделён какими-нибудь сверхъестественными способностями. Вот тут Д. выпрямился в своём кресле, почувствовав разливающийся у него в крови жар. – Пациентка Икс не может объяснить, откуда берутся такие способности у воображаемых ею людей, однако утверждает, что сама также обладает ими, – всё зудел в свой смартфон доктор Антроп. – Впрочем, продемонстрировать свои так называемые «необычайные способности» пациентка Икс неизменно отказывается. Следует отметить, что она странным образом умеет убеждать в реальности своих фантазий и тем самым представляет опасность как для окружающих, так и для самой себя. Рекомендовано отменить дальнейшее медикаментозное лечение и содержать пациентку Икс в условиях полной изоляции. Д. заметил, как задрожали у доктора Антропа руки – похоже, одна мысль о пациентке Икс вызывала у него сильнейшее раздражение. – Необходимо обеспечить высшую степень охраны и исключить малейшую возможность любых контактов пациентки Икс с другими пациентами. Общаться напрямую с пациенткой Икс имеют право только сотрудники, имеющие секретный допуск не ниже четвёртого уровня. Доктор Антроп резко выключил смартфон, смахнул выступивший у него на лбу пот, устало откинулся на спинку своего кресла и долго смотрел в темноту за окном. А Д. сидел и думал о том, как замечательно было бы забраться тайком в голову этого доктора и как можно больше узнать обо всём. Ну, и излишне, наверное, будет говорить о том, что, когда доктор Антроп сошёл с поезда в Пусане, красный файл с бумагами пациентки Икс загадочным образом исчез из его портфеля. Затем Д. потребовалось несколько месяцев на то, чтобы разработать план проникновения в Зону 63 с учётом всех случайностей и точным, до секунды, расчётом времени. И вот теперь, стоя перед заветной дверью, Д. испытывал нечто вроде благоговейного трепета, словно не пациентка Икс находилась за этой дверью, а святой Грааль. Осторожно приоткрыв дверь ровно на пятнадцать сантиметров, Д. проскользнул сквозь эту щёлку в палату пациентки Икс, которая сидела, раскачиваясь, на полу спиной к двери и лицом к стене. При каждом наклоне вперёд лоб пациентки Икс с негромким глухим стуком ударялся о мягкую обивку стены. Всё в этой палате было белым: лежащий прямо на полу матрас, и простыни на нём, и подушки, и платье пациентки. На этом белом фоне особенно резко выделялись её волосы – чёрные, как вороново крыло, спутанные и спадавшие ей на плечи. Д. замер на месте, прикидывая, что ему делать дальше. – Я слышу твоё дыхание, – внезапно произнесла пациентка Икс. Голос у неё оказался низким и мелодичным. Д. слегка огорчился, потому что хотел сначала понаблюдать немного за пациенткой Икс, прежде чем выдавать своё присутствие. А она продолжала раскачиваться, равномерно, словно метроном, ударяя лбом о мягкую стену. Д. сделался видимым и положил свой рюкзак на пол. Он не хотел пугать пациентку Икс и потому сам с места не сдвинулся. – Как вас зовут? – мягко спросил он. – Моё имя значения не имеет, Донхён. И не за ним ты пришёл сюда. У Д. перехватило дыхание, он почувствовал себя так, словно ему внезапно нож к горлу приставили. – Как вы меня назвали? – Донхён. Донхён. Донхён, – повторила она, не переставая раскачиваться. От произнесённого вслух имени в груди Д. вспыхнул гнев. Он с трудом сдерживался от того, чтобы не броситься на пациентку Икс, не ударить её, чтобы заставить замолчать. – Тсс! – совсем уже не мягко шикнул на неё Д. – Донхён, Донхён, Донхён. Остановится она когда-нибудь или нет? – Откуда вам известно моё имя? – А почему тебе не известно, как зовут меня, а? Донхён, Донхён, Донхён. Тут уж Д. не выдержал, бросился вперёд и грозно прорычал, схватив женщину за плечи: – Перестаньте повторять моё имя! – Донхён, – в последний раз прошептала она. Вот теперь Д. наконец увидел её лицо: пронзительные зелёные глаза, бледная кожа, тонкие губы и грустный запах карамели. Пожалуй, только губы выглядели несколько не так, как прежде, да и то лишь потому, что сейчас на них не было помады. А взгляд у пациентки Икс был таким, что Д. моментально почувствовал себя запутавшейся в сетях рыбой. – Ён А? – прошептал Д., выпуская пациентку Икс из своих внезапно загоревшихся, словно в огне, ладоней. – Чхве Ён А? Она не подтвердила и не опровергла слова Д., продолжив сидеть неподвижно, даже безучастно. – Но ты же… умерла. Ты мертва. Ты упала… – Я хотела умереть. Молила об этом, но он мне не позволил. – Кто? Кто тебе не позволил умереть? – Он. – Ей хотелось назвать его по имени, но оно никак не приходило ей в голову. Это всё сильнее раздражало её, и она вновь начала раскачиваться взад-вперёд, повторяя как заведённая: – Он, он, он… – Да кто же он? – Тот, кто превратил меня в чудовище. Он заставил меня жить и помнить обо всём. Ему нравится, что я страдаю. Нравится, нравится, нравится. Если бы я ничего не знала и не помнила, я бы не страдала. А я страдаю, страдаю, страдаю. Он… Он – тень. Д. был слишком потрясён, чтобы собраться с мыслями, слишком сбит с толку, чтобы думать о времени, которого у него оставалось так мало. – Человек-тень? – Я хочу домой. – Она закачалась ещё быстрее. – Но он не разрешит мне уйти домой. – Я могу отвести тебя домой. Она ухватилась за Д. так, как хватается утопающий за брошенный ему спасательный круг. – Ты можешь отвести меня? Да... Да! Но… Знаешь ли ты куда? – Ну, если ты мне скажешь… – растерянно протянул Д. Она моментально отпустила его и отвернулась в сторону. – Дурачок. Глупыш. Думаешь, я оставалась бы здесь, если бы могла вспомнить? И она снова принялась раскачиваться, обхватив голову руками. Внезапное, очень сильное чувство охватило Д., наполнив его счастьем и облегчением. Д. ощущал, что исчезает, плавится, становится маленьким и слабым на фоне этого чувства. До сего момента он никогда не позволял себе подумать, вспомнить о том, что значила для него потеря Ён А. Да, между ними было немало, даже очень немало расхождений и различий, но… семья есть семья, и от этого никуда не деться. – Я скучал по тебе, сестра, – сказал Д.; она ничего не ответила, и тогда он уселся рядом с ней. – Почему ты не говорила мне, что умеешь летать? Когда ты впервые это для себя открыла? Потребовалось некоторое время, чтобы слова Д. смогли проникнуть в голову Ён А, и на то, чтобы она смогла ответить на них: – Это началось, когда мне исполнилось семь. Я ненавидела себя. Не хотела становиться похожей на тебя. Хотела скрыть это. Д. кивнул. Скрывать свой дар и прикидываться, что его не существует, гораздо легче, чем жить с ним. Всё это было хорошо ему известно. Очень хорошо. – А потом тот случай с Сарой… – пробормотала Ён А, не в силах закончить свою мысль. Впрочем, Д. и не требовалось что-то особо объяснять. Он сам всё знал о том ужасном дне, когда Ён А летала с их младшей сестрой Сарой и их накрыла гроза. Сара выскользнула из рук сестры, упала и разбилась насмерть, и Ён А с тех пор ни разу не поднималась в воздух – так и не смогла простить себя. – Мама и папа будут рады узнать о том, где ты, – сказал Д., меняя тему разговора. – Они нам не родные, – спокойным, ровным тоном подметила Ён А. – Они усыновили нас. Назвали тебя Донхёном, хотя это не настоящее твоё имя, не то, которым тебя крестили. – Что? Что ты только что сказала? Ён А вдруг резко пришла в себя. – Неужели ты ничего не помнишь? Совсем ничего? – Она внимательно всмотрелась в лицо Д., убедилась, что это действительно так, и вздохнула. – Что хуже? Знать и не иметь возможности получить то, что ты хочешь, или не знать и не понимать, что ты мог бы иметь? И Ён А вновь принялась раскачиваться взад и вперёд. Прозвучал сигнал тревоги, и Д. вспомнил наконец, что его время ограничено, но только теперь это его перестало волновать. Для него время стало бесконечным, таким же, как для его сестры. Он собрал свои вещи, сделался невидимым и встал рядом с ней. – Я хочу знать всё, что знаешь ты, – сказал он ей. – Донхён. Донхён. Донхён, – ответила она. Д. очень нравилось, как звучало у неё на губах его имя.

***

О смерти Гука его отец объявил по национальному телевидению. Эту передачу смотрели все, но внимательнее всех – сам Чонгук. Очень, знаете ли, необычное ощущение – слышать о том, как твой родитель объявляет о твоей смерти, хотя сам ты прекрасно знаешь, что по-прежнему жив и здоров. Это был самый обычный день на ферме Кимов. Тэхён, как всегда, поднялся на рассвете и отправился «размять крылышки», прихватив с собой Зива за компанию. Как только они возвратились на ферму, Зив тут же заявился к хозяину, который работал в своей лаборатории над АТС. Чонгук уже успел привыкнуть к сопению и топанью своего нового домашнего любимца и даже позволял ему спать в ногах на их с Тэхёном кровати. В свою очередь, Зив тоже привязался к альфе и не любил выпускать его из виду. Кстати говоря, маленький носорог стал вести себя значительно спокойнее – вероятно, размеренная деревенская жизнь и на него подействовала благотворно. После обеда Чонгук помог Мин Соку починить забор на дальнем поле, и Зив, конечно же, был вместе с ними, вился у ног своего хозяина. К тому времени, когда с забором было закончено, а животные накормлены на ночь, как раз подоспел ужин, и Джон У принялся названивать в свой колокольчик. – Тэ, надеюсь, ты всё это съешь, да ещё добавки попросишь, – суетился у стола Джон У, накладывая на тарелку омеги щедрую порцию жареного цыплёнка. – Чонгук~а, я вам на кровать новую пару носков положил. У тебя за неделю нога снова на целый размер выросла, просто чудо какое-то. Так что я решил, что тебе и носки теперь нужны больше. – Спасибо, пап. (Джон У настоял на том, чтобы альфа называл его папой или хотя-бы по имени и Чонгук со временем привык) Джон У постоянно делал что-то приятное для Чонгука. С тех пор как он поселился у них, сердце подсказало ему, что мальчику нужна родительская омежья ласка, вот он и старался заботиться о нём. Чонгук, конечно, был очень умным мальчиком, но, как казалось Джон У, чувствовал себя одиноким (несмотря на множество друзей и любимого), поэтому омега внимательно следил за тем, чтобы у него всегда были тёплые носки и чистый свитер. – И не надо прикармливать у стола этого… – Джон У поискал слово, которым можно было бы назвать Зива, сидевшего у ног Конрада и клянчившего еду, но так и не нашёл. – Да, пап. Тем временем Тэхён тайком от старшего омеги подвинул к отцу маленький, размером не больше банана, кусочек плавуна – принесённой водой древесины. – Вот, заметил его, когда летал, – тихо сказал Тэхён. – Решил, что это как раз то, что надо, и подобрал. Насколько говорливым был его муж, настолько же молчаливым был сам Ким Мин Сок. Лёгкий вздох, едва заметный кивок головой или пожатие плечами – этого вполне хватало Ким Мин Соку для того, чтобы выразить свою точку зрения по любому вопросу. Он был идеальным собеседником для любого, кому необходимо выговориться. Когда Мин Сок чинил забор, вспахивал поле или чинил кормушку для скота, рядом с ним обычно отирался кто-нибудь из детей и болтал, болтал, болтал… Ну, язык же без костей, сами знаете. И редко бывало так, чтобы после этого они уходили от Мин Сока, не чувствуя себя намного лучше оттого, что их наконец-то выслушали. А сейчас старший альфа осторожно взял принесённый Тэхёном кусок дерева своими загоревшими на солнце и обветрившимися на ветру руками, повертел его и кивнул. Если бы Мин Сок не был фермером и не называл бы свою резьбу по дереву хобби, его поделки в городе могли бы считаться произведениями искусства. Мин Сок с довольным видом сунул кусок дерева себе в карман, а Тэхён накрыл большую ладонь отца своей бледной ладошкой с длинными пальцами. Съев по куску испечённого Джон У яблочного пирога, всё семейство Ким уселось перед своим новеньким, недавно купленным телевизором. Этим вечером должны были подводить итоги национальных выборов, и Джон У не терпелось узнать их результат. Как обычно, он болтал один за всех и безо всякой опаски высказывал всё, что думал о каждом из кандидатов. – Я считаю, что сенатор Чон будет очень хорошим президентом. Я за него голосовал, – одобрительно кивнул Джон У, когда на экране появилось лицо сенатора Чона. – Он всегда режет правду-матку, и мне это нравится. Народ должен верить своему президенту, а сенатор Чон человек чистый как стёклышко. Как бы неприятно ни было это признавать, даже Тэхён понимал, почему его папа с таким восторгом относится к Чону. Что и говорить, умел, умел сенатор Чон заставить людей слушать себя, и не только слушать, но и – что гораздо важнее – верить. Это было что-то сродни гипнозу. Внезапно Джон У прищурился и сказал, наклонившись ближе к экрану: – Нет, вы только посмотрите. На этом телевизоре картинка гораздо более чёткая, и теперь я точно вижу, что сенатор Чон очень, очень похож на нашего Гука. Тебе так не кажется, мистер Ким? Мин Сок молча кивнул, переводя взгляд с телевизионного экрана на Чонгука и обратно. Тэхён неловко заёрзал под рукой Чонгука и крепко сжав его бедро. Что подумают родители, если узнают, что Чонгук на самом деле сын сенатора Чона? Мин Сок и Джон У никогда не спрашивали о том, кто такой Чонгук и откуда он. Для них Чонгук был просто подростком, у которого нет ни дома, ни семьи, и они с радостью приняли его, чтобы дать ему и первое, и второе. – Сенатор Чон – мошенник и прохиндей, каких поискать, – быстро и горячо откликнулся Тэхён. – Да, у него такие же каштановые волосы, как у кролика (Тэхён назвал так своего возлюбленного из-за двух передних зубов, которые очень напоминали кроличьи зубы), ну и что же? У нас в стране брюнеты на каждом углу. Лично я сенатору Чону ни ни капельки не верю. Ни капельки. Пожалуй, его слова прозвучали резче, чем требовалось, и Тэхён скосил глаза на Гука, хотел увидеть его реакцию на них. Чонгук сидел, рассеянно поглаживая лежавшего у него на коленях Зива, и не отрываясь смотрел на экран. Лицо Чона было напряжённым и в то же время беззащитным, он словно забыл о том, что рядом с ним есть люди. В глазах его было столько тоски, он так жадно впитывал каждый жест, каждое слово отца, что, казалось, готов был влезть в экран телевизора, чтобы встать рядом с ним. Тэхён не знал, только лишь представить мог себе, каково это, когда твой бессердечный отец отказался от тебя и не хочет больше видеться с тобой. И каким бы беззаботным ни пытался выглядеть альфа, память об этом не могла оставить его и не могла не причинять ему боль. Без малого целый час семья наблюдала за тем, как идёт голосование, слушала комментарии обозревателей, и вот наконец наступил момент самого большого, самого главного объявления. – В итоге с большим отрывом победил сенатор Чон! – возбуждённо прокричал очередной телевизионный репортёр. – Повторяю, сенатор Чон только что официально стал новым президентом Южной Кореи! Мин Сок восторженно захлопал в ладоши. У Чонгука покраснели уши, и Тэхёну показалось, что он с гордостью смотрит на своего вновь появившегося на экране отца. Сейчас рядом с новым президентом была его жена, которую он всем представил, и их семилетняя дочь Ючжин. Тэхён знал, что свою младшую сестрёнку Чонгук увидел сейчас впервые – она родилась спустя год после того, как его самого увезла к себе доктор Чхве. Ючжин вела себя очень тихо, стояла, держа свою мать за руку, и только моргала глазками. Президент Чон начал свою победную речь, и все, кто был в зале, сразу притихли. – Я верю в действие и результат. Я человек, который умеет делать своё дело, и все мы – народ, который умеет делать своё дело, – Чон обвёл руками зал, расправил широкие плечи, поднял к свету своё красивое мужественное лицо. Сейчас они с Чонгуком были похожи друг на друга как две капли воды. – Недавняя смерть нашего сына стала тяжёлым испытанием для меня и для моей жены, но мы преодолели это, потому что, как и наша великая нация, отыскали глубоко спрятанные внутри нас силы. Силы, которые помогли нам вытерпеть нашу боль и направили наши усилия вперёд, к достижению новых, лучших целей. Тэхён был ошеломлен. – Он только что сказал, что его сын умер? – переспросил младший омега. Лицо Конрада сделалось белым, как мел. Одно дело отречься от своего сына, и совсем другое – объявить его мёртвым перед всем миром. Но Чонгук же знал, что он жив. И своим умом, и своим телом знал, что он жив, жив, жив. Тем более странно было ему ощущать, словно жизнь покидает его, утекает, словно вода из прохудившегося шланга.

***

По весне к Гуку привязался и никак не хотел отпускать затяжной кашель, отчего его широкие плечи становились уже, а спина сгорбилась. Под глазами альфы легли тёмные круги, а в весе он потерял столько, что одежда висела на нём как на вешалке. Тэхёну он казался изголодавшимся и сломленным, хотя ни то, ни другое правдой не было. Сейчас он медленно брёл рядом с Тэхёном из здания школы близи Тэгу , ещё сильнее сгибаясь под весом книг, которые тащил с собой. – Что у тебя в рюкзаке? – спросил его омега и добавил, желая немного развеселить и подбодрить возлюбленного: – Кирпичи, что ли? Или, может, небольшая планетка какая-нибудь? – Домашка по математике, – просипел альфа, перекладывая рюкзак на другое плечо. – Домашка? У тебя? – удивлённо выкатил глаза Тэ. – Да ладно, не смеши меня. – Нет, ну правда, – откликнулся он. – А что ты думаешь, математика многим непросто даётся. – Ну уж только не тому, кто сумел взломать компьютер в Министерстве обороны Кореи и перепрограммировал орбиту военного спутника. И не так уж много на свете подростков, способных вычислить, как искривить пространство-время, чтобы… – Большинство детей в возрасте семнадцати лет… – Ты не большинство. – Тэхён резко загородил Гуку дорогу и остановился. – Ты не большинство. Ты гений. Супергений! – Уже нет. – Чонгук обогнул Тэхёна и продолжил свой путь. «Ну вот опять», – со вздохом подумал омега. С тех самых выборов, будь они прокляты, альфу словно подменили. На следующее утро после избрания Чона президентом Чонгук до самого обеда провалялся в постели и даже ни разу в тот день не наведался в сарай, в свою лабораторию. А затем много дней пролежал, в своей комнате, глядя пустыми глазами в окно и рассеянно поглаживая свернувшегося у него под боком Зива. Разумеется, если в голове, что сидит у вас на плечах, находятся мозги, способные поспорить с любым компьютером, и их вдруг отключили, неприятные последствия неминуемы. У Чонгука появились головные боли – жуткие, при которых взгляд невозможно в сторону отвести, не то что поесть, скажем, или с постели встать. Альфе при этом было нужно, чтобы в комнате было совершенно темно, и в этой темноте он неподвижно лежал. Лежал подолгу, дожидаясь момента, когда боль немного отпустит и можно будет хотя бы сесть. Но затем Чонгук понемногу привык, притерпелся к своей боли и уговорил Мин Сока и Джон У разрешить ему посещать местную школу. Школа эта, по меркам альфы, была примитивной, однако он надеялся, что простенькие задания помогут разогнать туман, который застилает его мозги. К занятиям в школе Чонгук относился очень, очень серьёзно, но Тэхён, который внимательно наблюдал за ним, всё больше казалось: чем «нормальнее» выглядит его возлюбленный, тем болезненнее и слабее он становится. Когда Тэхён впервые увидел альфу, он был полон энергии, сильных – пускай и не очень добрых – чувств и великих планов. Обрамлявшие его красивое лицо волосы буквально светились, а сам Чонгук, как и его ум, находился в постоянном движении. Но до чего же не похож был на того парня угрюмый старичок, ковылявший сейчас из одиннадцатого класса школы рядом с Тэхёном. Погасший, поблёкший, потерявший цель в жизни, а вместе с ней и самого себя. На самом деле Чон на вид казался нормальным: мускулистое тело, красивое лицо, но если сравнивать с ним в прошлом, то можно найти ужасные отличия. Эти отличия Тэхён и находил. Тут Гука настиг новый приступ кашля, и он, сбросив на землю свой рюкзак, остановился и согнулся, опершись о ствол дерева. К этому времени они успели дойти только до лесочка, который обрамлял игровую площадку, и омега сказал, участливо склонившись над альфой: – Наверное, тебе нужно вновь показаться доктору Шин. Ты уже несколько месяцев ужасно кашляешь, сколько же можно? – Со мной всё в порядке. – Ты выглядишь так, будто тебя избили. – Я оставил в школе свои капли для горла. В столе забыл. – Я принесу, – моментально предложил Тэхён. – Вишенка, я должен сам… Но Тэхён повернулся и убежал раньше, чем он успел договорить. Когда приступ кашля отпустил, альфа медленно выпрямился и побрёл дальше среди деревьев. Едва он завернул по тропинке, так что его не стало видно со стороны школы, в тишине громко хрустнула ветка, зашуршали листья, а следом в окружении четверых своих братьев появился Мин Джон Хун. Джон Хун был крупным восемнадцатилетним парнем, ещё больше погрузневшим от постоянной тяжёлой работы на ферме. Сейчас он играючи крутил в своих мозолистых руках отломленную от дерева ветку, с удовольствием ощущая её тяжесть, и его с каждой секундой всё больше раздражало, что Чонгук не выглядел испуганным этой встречей и не пытался бежать. Что ж, это только лишний раз подтверждало прежние догадки Джон Хуна, а он давно уже подозревал, что с Гуком что-то не так. Само собой, и ежу было понятно, что Чонгук не такой, как другие деревенские парни, – болезненный и вечно кашляющий. Но порой в этом хлюпике (только Джон Хун осмеливался так думать про Чонгука, хотя они были равными по телосложению. Хотя, если по правде, Чонгук был в разы красивее) неожиданно чувствовалось нечто странное, опасное, и тогда начинало казаться, что на самом деле Чонгук представляет большую и, что хуже всего, непонятную угрозу и для самого Джон Хуна, и для всех остальных тоже. От одного вида Гука у Мин Джон Хуна просыпался скрытый в глубине его души стадный страх. – По-моему, я уже запрещал тебе показываться в этих местах, Безымянный Чонгук. Свою фамилию Чонгук не открыл никому, поэтому Джон Хун и называл его Безымянным. Джон Хун выдвинулся вперёд, младшие братья обступили его по бокам, внимательно следя за каждым движением своего вожака. – Мне уже начинает казаться, что ты любишь, когда тебя бьют, так бы уже давненько научился пользоваться горой своих мышц. Чонгук обвёл взглядом выкатившую из кустов банду, но ничего не сказал. Не сделал даже малейшей попытки убежать или приготовиться к драке. Нет, он стоял неподвижно, вяло, словно знал наперёд, что будет дальше, но относился к этому совершенно безучастно. – Может, мы в прошлый раз не совсем ясно выразились? – с усмешкой предположил Вичан. – Или у него мозгов не хватило, чтобы понять, что мы ему втолковывали, – подхватил другой брат. Чонгук не мог придумать ничего, чем можно было бы ответить на это, и потому промолчал. Не отвечаешь – получай. Джон Хун шагнул вперёд, повалил Гука на землю и ткнул лицом в жидкую грязь. Четверо младших Минов коршунами налетели на Чона. Мин Борам сильно лягнул лежащего Чона правой ногой, а Мин Вониль сорвал с его спины рюкзак и принялся рыться в нём. Пробившись локтями сквозь свою свору, Джон Хун схватил Чонгука рукой за рубашку, приподнял и прорычал, обдавая его мерзким запахом изо рта: – Повторяю ещё раз: мы здесь чужаков не любим. Теперь ты можешь понять это своей тупой башкой? – А может, мы неправильные слова выбираем, вот он нас и не слышит? – угодливо хихикнул один из младших братьев. – А может, нам вовсе не стоит с ним разговаривать? Гука вновь бросили в грязь, и он лежал там, словно безжизненная тряпичная кукла, а Джон Хун с братьями били, били и били его. Очень странно, но никакой боли при этом Чонгук не испытывал, ему даже начинало казаться, что в этом есть что-то приятное. Неизвестно, как долго всё это продолжалось бы, но вдруг зашумели листья, словно кто-то упал сквозь них или спрыгнул на землю прямо с небес. Обернувшись, братья Мины увидели Тэхёна, который во весь опор неслась к Джон Хуну. – Тебя учитель ищет, Джон Хуй, – сказал он. Хотя в декабре омеге исполнилось уже шестнадцать, ростом он едва доходил Джон Хуну до плеча, не говоря уже о том, что от тяжёлой работы на ферме мускулы у него были железными, делавшими его сильным, как бык. – Отвали и не смей меня так называть! За частые издёвки Тэхён придумал кличку этому недоразвитому. Джон Хун замахнулся, хотел оттолкнуть Тэхёна, но он, вместо того чтобы отскочить, сам шагнул вперёд, приставил к его груди вытянутый указательный палец и сказал: – Ты об этом ещё пожалеешь. Глаза омег сверкали, но голос его звучал ровно, низко, угрожающе, а когда он ткнул Джон Хуна пальцем, того словно ножом в грудь ударили. Было в поведении Тэхёна нечто такое, что заставило Джон Хуна замереть. Его мать всегда говорила, что у этого омеги мозги, как у курицы. И то сказать, чего стоит одна только его странная выходка четвёртого июля, в День независимости, несколько лет назад, когда он выкинул какой-то непонятный трюк с летанием по воздуху. После этого в деревню прилетели вертолёты, из них высыпали какие-то чужие люди, сказали всем, что это был просто фокус, а затем увезли омегу с собой. Когда же он вновь объявился, его возвращению не обрадовался никто во всём Тэгу, а затем ещё и этот Чонгук словно с неба свалился и поселился у Кимов. Никто не знал, откуда он взялся, этот чёртов Чонгук, он даже фамилии своей никому не назвал. Просто появился, вырос из ниоткуда, словно гриб, и это очень даже многих раздражало, но сильнее всего – Мин Джон Хуна. Его буквально бесило, что Тэхён и Чонгук стали неразлейвода. Странные они какие-то, неправильные. Гук, размазня, совсем за себя постоять не может, а Тэхён, напротив, так и рвётся в драку. И было, было в этом омеге с каштановыми косичками и сверкающими карими глазами что-то такое, что заставляло Джон Хуна пасовать, думать дважды, прежде чем с ним связаться. Вот только что именно? – Если учитель сюда придёт, нам лучше ему не попадаться, хён, – сказал кто-то из его угрюмо переминавшихся с ноги на ногу братьев. Тэхён ждал, что после этого Джон Хун уйдёт, но тому ужасно не хотелось бросать лежащую в грязи и такую лёгкую добычу, как Чонгук. – Этого слизняка проучить как следует нужно, – жёстко сказал Джон Хун. И тут Тэ словно начал расти. Вскоре его глаза оказались на одном уровне с глазами деревенского задиры и обожгли их своим огнём. – Ну, давай, покажи мне, на что ты способен, Джон Хун. Даже если братья Мины не заметили, что ноги омеги оторвались от земли, это увидел Чон. – Брось, Тэ, прекрати, – сказал он. Тэхён намеренно пропустил его слова мимо ушей. Его палец словно прожигал в груди Джон Хуна дыру, у него даже искры из глаз посыпались. Конечно, умным парнем Хуна назвать было нельзя, однако на то, чтобы понять, что с этим сумасшедшим омегой лучше не связываться, мозгов у него хватило. – Плевать я на тебя хотел, Ким Тэхён. Не стоишь ты того, чтобы время на тебя тратить, – натянуто рассмеялся он, отступая назад. – Недаром моя мама говорит, что у тебя не все дома. Скорчившись в грязи, Гук отвёл глаза в сторону от своих обидчиков, но Тэхён не спускал с них взгляда до тех пор, пока они не исчезли за кустами, удаляясь в сторону школьного двора. Только после этого он повернулся к Чону, посмотрел и сказал, покачивая головой: – Чон, мать твою, Чонгук, посмотри ты на себя. Твоих мышц хватит, чтобы их всех в землю закопать, а ты этим не пользуешься. Кроль, тебя кровь идёт. Чонгук прижал руку к животу, к тому месту, куда ударил тяжёлый ботинок одного из Минов. Тэхён наклонился над Гуком и принялся промокать кровавую ссадину на его щеке рукавом пиджака. – Со мной всё в порядке. – Это я уже слышала, ты всегда так говоришь. Или ещё: «На мне всё быстро заживает, как на собаке». Тебе не удастся это скрыть, только по твоему запаху можно сказать, что что-то случилось – На глазах Тэхёна заблестели слёзы. – Они в последнее время стали бить тебя всё чаще и чаще, и ты позволяешь им это. Почему? Почему ты не даёшь им сдачи? Или ещё чего-нибудь не устроишь? Чонгук попытался встать, но подняться без помощи омеги не смог. – Знаешь, кроль, я больше не собираюсь просто стоять и смотреть на всё это. – Тэхён покачал головой и глубоко вздохнул, затем, не дождавшись ответа, подхватил Чонгука и повел его домой. – Ладно, пойдём уже. Альфу пошатывало, но он упрямо шёл и шёл вперёд. Большую часть пути до дома они прошли молча, но когда поравнялись с последним холмом, Чонгук заметил, что руки омеги всё ещё сжаты в кулаки. – Я в порядке, – сказал Чонгук, желая нарушить тяжёлое, как каменная плита, молчание. – Нет, не в порядке, – ответил он, по-прежнему оставаясь напряжённым. – Ты живёшь словно во сне. Проснись! Я же знаю тебя, Гуки, знаю, какой ты на самом деле. Ты не похож на тех альф, которые корпят над своей домашкой по математике, и никогда не будешь на них похож. Ты супергений. – Уже нет, – покачал Чонгук грязной головой. – И, кстати, что-то не похоже, чтобы мои мозги когда-нибудь кому-то принесли бы пользу. – Но ты такой, какой есть. И другим быть не можешь. Вот скажи, что, например, толку от моего дара, если я не буду летать? Если мне дано летать, я должен принимать это как великое благо. И я не собираюсь больше скрывать этот дар, не хочу прикидываться, будто его у меня нет. И тебе тоже не надо. – Смысла в этом никакого нет, вишенка, вот в чём штука. – Чонгук широко повёл руками, словно обхватывая ими весь мир. – Мы здесь никому не нужны! – спокойно и веско отчеканил он. – А может, это ты никому не нужен? – огрызнулся в ответ Тэхён. – Послушай, когда же ты наконец перестанешь изводить всех нас только потому, что твой отец тебя знать не желает? И почему ты вообще продолжаешь слушать, что он говорит? Почему тебя так волнует всё, что с ним связано? Зачем? Ведь это каким же нужно быть чудовищем, чтобы сказать, что твой сын умер, когда знаешь, что он жив и здоров? Твой отец жестокий до мозга костей мерзавец, и тебе давно пора выкинуть его из головы, Чонгук. Забыть его самого и его слова. Крест на нём поставить. Ведь раз он не любит тебя, если не хочет тебя видеть, то, вполне возможно, ему вообще не хотелось, чтобы ты появился на свет! Тэхён выпалил это не подумав и тут же в ужасе зажал себе рот ладонью, но поздно – слово, как известно, не воробей. А Чонгук стыдливо отвёл глаза и отступил на шаг назад. – Нет-нет, я не хотел, – затараторил Тэхён, понимая, что сказал глупость. Причём очень сильную глупость. – Я не это хотел сказать. – Но сказал. И это правда. – Я сам не знаю, как у меня это вырвалось. Чонгук отвернулся в сторону, и Тэхён был рад, что не может видеть его лица. Ему было бы невыносимо наблюдать за тем, как глаза альфы слезятся. Они оба молчали, и это молчание было тяжёлым, очень тяжёлым. Чонгук зарылся пыльными пальцами в свои заляпанные грязью волосы. Он всегда считал Тэхёна единственным кто может его понять. В самый трудный час именно Ким Тэхён помог ему совершить побег на свободу. Но тот же самый его неистощимый оптимизм и неугасаемый пыл, с которым он действовал тогда против директора института, теперь оказался направленным на него самого и грозил погубить их отношения. Тэхён всё так же не оставлял попыток спасти его, но сейчас Чонгук не хотел, чтобы его спасали. Он слишком любил Тэхёна, слишком высоко ценил их отношения, чтобы позволить чему-либо разрушить её. – Я тут подумал, что, возможно, настало время поменять кое-что, – медленно начал Чон. – Твои родители были очень добры ко мне, и я очень благодарен им за это, но мне кажется, что я слишком загостился у вас. Нельзя злоупотреблять их гостеприимством. – Что ты сказал? Мои родители очень любят тебя. Ты теперь наша семья…моя семья. – К тому же здесь, в деревне, слишком всё тихо и спокойно. Я думаю, что мне будет полезно пожить немного в городе. Там, кстати, гораздо легче затеряться, там никто меня не знает и никому до меня не будет дела. Пожалуй, так будет лучше… для меня. – Ты хочешь меня бросить? – с отчаянием в голосе воскликнул Тэхён. – Нет! Я уже сказал, что жалею о своих словах, и ещё раз прошу за них прощения. Ты не должен… – Давай не будем спорить, Тэ. – Хорошо, я не буду. Этого больше не повторится, обещаю. – Из глаз омеги уже ручьём текли слёзы. – Но ты же говорил, что здесь твой дом... я твой дом... Говорил же! Говорил! – Всё в мире меняется, и я тоже меняюсь, – пожал плечами Чонгук. – Послушай, ты хочешь помогать людям и сражаться, но… – он задумался, что сказать чтобы ранить. Чтобы человек отпустил – Но мне нет дела до твоих забот. От удивления омега лишь открыл рот. Он даже не спросил Чонгука, есть ли ему дело до тех, кто всё это время так заботился о нём самом. Или ему и это было всё равно? – Прости, – сказал Чонгук, глядя на разочарованное, погасшее лицо Тэхёна. – Мне пора уходить.