Любовь, ненависть и роботы

С балкона открывался вид на город, погрузившийся в сумерки. Не было видно ни темных окраин, до которых блага цивилизации еще не дошли, ни, тем более, трущоб, переполненных нищим классом когда-то рабочих и обслуги, которых целиком заменили суры и механизированные станки. Если ничего этого не видно, значит, об этом можно не думать, пока ты не на работе - так считал Марк, вглядываясь в высоты в блестящую огнями даль ночной Москвы. Он был из тех, кто разделяет людей на достойных и недостойных, себя причисляя, безусловно, к первым, и не считал обязанностью государства, частью машины которого он был, помогать вторым. Забота и сострадание - точно не то, что было бы ему присуще в отношении кого или чего бы то ни было, кроме единственного существа в мире. Затушив окурок о пепельницу, Марк вышел с балкона, оставив фрамугу для проветривания, и направился в спальню, где истерические всхлипы той, кто был ему болезненно дорог, стали тихими и редкими. Открыв шкафчик тумбочки, он достал специальный гель, стоивший дороже, чем любой предмет женской косметики. Его состав был наполнен особыми частицами, которые ускоряли регенерацию тончайших мембран, имитировавших кожу и мягкие ткани сур. Каролина, до этого прятавшая лицо в ладонях, разглядела его в дверном проёме и забилась в угол, поджав колени к груди и обхватив их руками. На запястьях красовались яркие, красные следы, на которые было страшно и одновременно вожделенно смотреть. Марк опустился на кровать рядом с ней, не обращая внимания на закрытую позу - это ведь абсолютно нормально, бояться того, кто причинил тебе боль. Выдавив небольшое количество геля на ладонь, он нанёс его на одну из скрещённых лодыжек, с неприсущей ему никогда, кроме этих моментов, нежностью - и Каролина подняла взгляд, поняв, что нрав ее хозяина сменился на милость. – Ты же знаешь, что ты у меня одна такая, и твоё идеальное состояние волнует меня больше, чем что бы то ни было. Прости меня за это, - Он пальцами снова провёл по блестящей теперь красной полосе на лодыжке, - Но согласись, ты заслужила этого. И несмотря на это, я тебя берегу. Каролина уже давно прекратила плакать, но ее имитация дыхания переходила с судорожной на спокойную каждый раз, когда холодноватые от геля пальцы извинялись перед ней за произошедшее и накладывали лекарство туда, куда некоторое время до этого был выплеснут гнев. – Берегут иначе. А ты ненавидишь меня. – Нет, солнышко. Ты права, тебя, безусловно, есть за что ненавидеть - да никто, кроме меня, тебя бы не вытерпел. А мне ты дорога. Каролина доверчиво позволяла его пальцам скользить теперь по запястьям, плечам. Гель действовал очень быстро, поэтому где-то через полминуты исчезали все отметины. После запястий Марк добрался до разбитой губы, подбородка, шеи. Он с холодной и липкой нежностью провёл большим пальцем по скуле, поманил к себе. – Ну же, поднимись. Ты ведь не хочешь, чтобы на спине и животе что-то осталось? Каролина послушалась его, и Марк встал вслед за ней, бережно положив руку на талию. Он вёл ее к большому зеркалу во весь рост, после чего его руки осторожно и почти невесомо заскользили по рассеченной спине вниз, к пояснице, переходя на живот, накладывая лекарство на ожог и смыкаясь. – А может быть, я бы и хотела, чтобы они остались. Хоть что-то бы от тебя осталось. В этот момент Марк дотронулся губами уже побелевшего плеча, убрал ее волосы на одну сторону и коснулся носом шеи, вторую руку продолжая держать на животе. – Вот видишь, тебе всегда мало. Будто бы ты не знаешь, сколько работаю для того, чтобы тебе не было скучно в квартире. Меркантильная сука. Оставляя засос на шее, Марк будто бы в очередной раз присваивал себе Каролину, давая и себе, и ей понять, кто кому принадлежит. Он прижимал ее к себе, слушая прерывистые вздохи, и чувствовал небывалую гордость за то, чем обладает - от этого хотелось прижимать ее к себе крепче и крепче. – Но несмотря на то, что ты меркантильная сука, для меня нет никого прекраснее. Марк осторожно, почти ласково прикусил ее за мочку уха, но ему было мало - он развернул ее лицом к себе, чтобы вглядеться в его черты. Она была красивой, не такой, какими делали себя женщины, стремясь к стандарту идеала - другой. Ее глаза превосходили по совершенности человеческие: разрешающая способность была как у хорошего светового микроскопа, если того требовала ситуация, но в обычном режиме они выглядели живыми. Даже радужка была неоднородной -где-то были пятна голубого, где-то светло-карего, что создавало общий эффект зелёного. На успевших оправиться от рассечения губах были небольшие трещинки, и в их красноту без труда верилось - казалось, что это кровь внутри неё делает их такими. Даже проступивший на бледном лице вдруг румянец был неотличим от человеческого. «Только бы не придумали законов о прав и свободах сур» - мелькнула мысль у Марка, потому что это бы перечеркнуло то, на чем зиждился смысл его жизни. Впиваясь губами в ее, он вкладывал в действие все эмоции, что не мог показать: страх того, что ее отнимут, вожделение от обладания, страсть и бескомпромиссность. fin.