Конец эпохи Раскола

С тех пор как Вандебар покинул Святое Древо, прошло уже больше месяца, но рыцарь всё не спешил возвращаться, что заставляло Малению лишний раз беспокоиться о нём. Сначала она гнала от себя тревожные мысли — убеждала себя, что задержка неизбежна: путь до храма друга мог оказаться долгим, непредвиденные препятствия могли встать на дороге, да и сам визит вряд ли ограничился парой часов. Но дни шли, а от Вандебара не было ни весточки. Маления ловила себя на том, что прислушивается к каждому звуку за пределами пещеры — не раздадутся ли знакомый шаг, не зазвенит ли сталь его меча о доспехи. Она выходила на уступ, откуда открывался вид на тропу, ведущую к Святому Древу, и подолгу стояла там, вглядываясь в горизонт. Ветер шевелил её алые волосы, а она всё ждала — молча, с кажущимся спокойствием, за которым скрывалось нарастающее беспокойство. Вандебар вполне мог потерпеть поражение в землях Междуземья… Мысль эта кольнула Малению, но она тут же отбросила её: нет, не может быть. Он был замечательным мечником — пусть и далеко до Валькирии, но уровню, как минимум, её личной гвардии рыцарей Чистой Гнили он прекрасно соответствовал. Может, у него появились ещё дела по пути обратно? Может, ему нужно навестить ещё друга?.. Она невольно сжала рукоять меча, пытаясь унять нарастающее беспокойство. Или… Её рыцарь сказал, что ушёл проведать знакомого… Неужели это вовсе не друг, а? — …подруга? — в обеспокоенных глазах Малении рождалось сомнение, и неизвестная ей эмоция начинала скрестись в её сердце, словно зверь, рвущийся на свободу. Она не могла с уверенностью сказать, что это было за чувство — то ли страх одиночества, то ли что‑то ещё, более глубокое и пугающее. Оно царапало изнутри, нарушая привычную холодную ясность её мыслей. Валькирия хотела побыстрее от него избавиться — этого странного, непривычного волнения, этого тягучего беспокойства, что разливалось по венам вместо привычной боевой ярости. И для этого ей нужно было как можно скорее увидеться с её рыцарем. Увидеть его улыбку, услышать его голос, убедиться, что он жив, здоров… и что он всё ещё помнит о ней. Но что она ему скажет? Мысль об этом заставила её стиснуть пальцы на рукояти меча — металл чуть слышно скрипнул под протезом. Ей хотелось, чтобы он не покидал её, продолжал приходить к ней, разбавлять её пресные одинокие дни своей беззаботной, где‑то даже детской наивностью и добротой. Хотелось, чтобы его смех звучал в этих холодных стенах, чтобы его присутствие напоминало: жизнь — это не только долг и битва. Однако… кто она такая, чтобы заставлять его оставаться? Она — Маления, Клинок Микеллы. Её долг — служить брату, исполнять его волю, быть оружием в его руках. Интересы Микеллы всегда будут превыше её собственных. Алая Валькирия, что живёт на поле битвы. Воин, рождённый для сражений, а не для тёплых бесед у костра. Королева Гнили, что сожгла Каэлид в пламени нескончаемых проклятий. Та, чьё прикосновение несёт разложение, а присутствие — опасность для всех, кто рядом. Кто она такая, чтобы просить его остаться рядом с ней? Чтобы желать того, что противоречит её природе, её судьбе, её проклятию? Маления резко выдохнула, пытаясь отогнать эти мысли. Но они не уходили — они осели где‑то глубоко внутри, рядом с той частью души, которую она так долго считала мёртвой. И впервые за века она осознала: она боится не его ухода. Она боится того, что без него мир снова станет серым — таким же, каким был до его появления. Боится снова остаться одна в этой вечной битве, где нет места надежде… и нет места для неё — как для Воина, а не как для Алой Валькирии. Валькирии правда было бы приятно, если Вандебар остался рядом с ней. Ведь он, казалось, был единственным, кто видел в Малении не какую‑то Полубогиню, не безжалостную и бесчувственную убийцу и даже не сосуд Алой Гнили, а… человека. Она невольно вспомнила, как он смотрел на неё — без страха, без подобострастия, без затаённой ненависти, которую она привыкла читать в глазах других. В его взгляде не было ужаса перед проклятием, не было трепета перед славой Клинка Микеллы. Он видел её — усталую женщину, измученную веками битв, но всё ещё способную улыбнуться, если рядом тот, кому можно доверять. Когда он предлагал ей креветку, когда тараторил о своих планах, когда падал после её ударов и тут же поднимался с улыбкой — во всех этих моментах он обращался не к легенде, не к кошмару Междуземья, а к той, кто стояла перед ним: к Малении. Просто Малении. Это было так непривычно, так странно… и так тепло. Валькирия посмотрела на место, где они вместе вели трапезу и, слегка улыбнувшись, она вновь положила руку на ветви Святого Древа. — Дорогой брат… — Маления замерла, устремив взгляд в темноту пещеры, будто действительно могла увидеть перед собой лицо Микеллы. — Я думаю, тебе бы понравился этот добрый человек… где бы он ни пропадал, — произнесла она нежным, но с нотками щемящей в груди грусти голосом. Слова повисли в воздухе, отозвавшись внутри острой, непривычной болью. Она невольно сжала пальцы, ощутив под ладонью холодную гладкость камня — единственное реальное, что сейчас могло её удержать от водоворота мыслей. «Он видит во мне не Клинок, не проклятие, не оружие… а просто меня», — пронеслось в сознании, и от этой мысли что‑то в груди дрогнуло — то ли радость, то ли страх.

***

На этот раз ей не снились ни поля Каэлида, объятые пламенем Гнили, ни её драгоценный Микелла с его безмятежной, почти божественной улыбкой. Это был на удивление обычный сон о… Вандебаре. В этом сновидении Маления с её наивным и глупым рыцарем прогуливались по землям Междуземья — неспешно, без цели, просто шагая рядом. Они шли по лугу, усыпанному дикими цветами, чьи лепестки отливали всеми оттенками золота в лучах закатного солнца. В воздухе парил лёгкий аромат трав и мёда, а где‑то вдалеке слышалось журчание ручья. И, казалось, не было ни Раскола, ни бесконечных битв, ни мрачной славы Валькирии, ни… Алой Гнили. Будто весь мир замер лишь для того, чтобы они успели насладиться этим кратким мигом спокойствия. Только вдвоём. Медленно открыв глаза, Маления горестно улыбнулась, ощутив горькое послевкусие сна — словно на языке остался вкус чего‑то утраченного, чего‑то бесконечно желанного. Она бы не была против, если бы этот сон никогда не заканчивался… если бы он и вовсе не был сном, а стал реальностью — простой, светлой, без бремени проклятия и славы Валькирии. Как вдруг до её ушей донеслось слабое, едва слышное сопение — тихий, живой звук, нарушивший безмолвие пещеры. Маления замерла, прислушиваясь, а затем повернула голову к источнику звука — и сердце её дрогнуло. Перед ней, прислонившись спиной к трону, на котором отдыхала Валькирия, мирно посапывал её рыцарь. Его дыхание было ровным, спокойным, а лицо — расслабленным, почти детским в своей беззащитности. Шелковистые пряди её алых волос, упавшие с края трона, щекотали его нос, и он слегка морщился во сне, но не просыпался. Его грязный шлем покоился возле ног, и теперь она вновь могла разглядеть его — по‑настоящему разглядеть. Золотистые волосы, слегка спутанные, но всё равно сияющие, словно сплетённые из солнечных лучей. Аккуратные черты лица, мягкие линии губ, лёгкий изгиб бровей — всё это больше подходило не воину, закалённому в бесчисленных схватках, а обычному мужчине, который в жизни не держал ничего тяжелее пера и книги. В этом облике не было ни отваги, ни доблести, ни славы — только чистая, незамутнённая человечность. Маления медленно потянулась протезом к его голове. Металл коснулся светлых волос — осторожно, почти благоговейно. И хоть протез не передавал никаких ощущений, не мог уловить ни тепла, ни текстуры, ей на удивление не было неприятно. Наоборот — сквозь холодную золотую поверхность она словно чувствовала живое тепло его волос, биение жизни, что струилось в нём. Валькирия легонько, едва ощутимо — так, чтобы ни единым движением не нарушить глубокий, безмятежный сон Вандебара, — начала играть с его золотистыми прядями. Её металлический протез, холодный и безупречный, скользил по волосам с удивительной нежностью, словно пытаясь запомнить их мягкость, запечатлеть в себе тепло живого существа. В груди разливалась непривычная, почти забытая лёгкость — не тяжесть долга, не холод проклятия Гнили, а что‑то светлое, трепетное, будто первый луч рассвета после долгой ночи. Маления невольно залюбовалась безмятежным выражением его лица: ни тени тревоги, ни следа усталости от битв — только покой, такой редкий и драгоценный. Ласковым шёпотом, тихим, как дуновение ветра в кронах Святого Древа, она произнесла: — С возвращением, мой рыцарь…

***

Так продолжалось пару часов, пока рыцарь не начал ворочаться, подавая признаки пробуждения. Маления, всё ещё задумчиво перебирая его золотистые пряди, не заметила, что Вандебар просыпается. Её движения были плавными, почти ритуальными — то мягко поглаживали волосы, то осторожно наматывали лёгкую прядь на холодные золотые пальцы протеза, словно пытались запечатлеть в металле теплоту живого человека. Открыв глаза, рыцарь на мгновение замер, ошеломлённый непривычным ощущением: он явственно чувствовал холодный протез Валькирии на своей голове. Мир вокруг будто замедлился — он мог отчётливо уловить каждое движение: как пальцы невесомо скользят вдоль волос, как аккуратно перебирают пряди, как задерживаются на мгновение, будто заворожённые их мягкостью. Осознание пришло волной — это делает Маления. И вместе с ним — жаркий румянец, невольно заливший щёки. Вандебар смутился до глубины души: он никогда не видел её такой… беззащитной в своей нежности. Не грозную Валькирию, не Клинок Микеллы, а женщину, чьи глаза сейчас светились чем‑то тёплым и почти робким. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот миг — такой неожиданный, такой хрупкий. В груди что‑то дрогнуло: неужели она и правда вот так заботилась о нём, пока он спал? Неужели её суровое сердце способно на такую нежность? — Кхм‑кхм… — попытался он непринуждённо привлечь внимание Валькирии, но она, казалось, его вовсе не слышала, погружённая в зыбкие образы недавнего сна, словно в туманную долину воспоминаний, где мир был проще и светлее. — М‑Маления… Голос Вандебара прозвучал робко, чуть дрогнув на её имени, — будто он боялся нарушить хрупкую магию мгновения. Валькирия в это время мысленно всё ещё бродила по лугу своего дивного сна: перед внутренним взором вновь вставали золотые цветы, журчание ручья и смех рыцаря, звучавший так ясно, будто это было не видение, а реальность. Пальцы её, сами собой, продолжали легонько перебирать его золотистые пряди — машинально, почти бессознательно, словно пытаясь удержать отголосок той безмятежности. Но вот его неуверенный голос, тихий и трепетный, вырвал её из сладких грёз. Маления вздрогнула, возвращаясь в реальность: прохлада пещеры, тяжесть доспехов, вес веков на плечах — всё обрушилось разом, отрезвляя, возвращая к привычному облику Валькирии. Она не хотела прекращать — не хотела отпускать это мгновение, в котором она была не Клинком Микеллы, а просто женщиной, имеющей право на нежность. С едва уловимым вздохом, в котором смешались разочарование и лёгкая грусть, Маления медленно убрала руку. Металл протеза беззвучно скользнул прочь от тёплых волос, оставив после себя ощущение утраты — будто она отпустила что‑то драгоценное, едва успев к нему прикоснуться. — Ты наконец проснулся, — наигранно проворчала она, но на лице невольно расцвела мягкая, умиротворённая улыбка — сдержанная, но оттого не менее искренняя. — Надеюсь, не прервала твой сон? — Нисколько, — ответил Вандебар чуть тише обычного, и в его глазах вспыхнули тёплые искорки. — На самом деле… было очень даже приятно. Валькирия тихо хихикнула — звук вышел лёгким, почти музыкальным, будто перезвон хрустальных колокольчиков. С нарочитой небрежностью, но с едва заметной задержкой она вновь вернула свою золотую ладонь к волосам рыцаря — не спеша, с той царственной грацией, что была ей присуща даже в самых простых движениях. Металл протеза мягко скользнул по золотистым прядям, и на мгновение мир вокруг словно замер. Вандебар смог лишь застенчиво улыбнуться, пытаясь сохранить самообладание. Его взгляд, куда бы ни скользнул, неизменно возвращался к лицу Малении — к линии её подбородка, к изгибу губ. Маления не отводила взгляда. В её глазах читалась лёгкая насмешка — но не жёсткая, а почти игривая, словно она прекрасно видела его смущение и находила в нём что‑то… очаровательное. — Тебя долго не было, — неожиданно произнесла Валькирия стальным голосом, в котором, вопреки её воле, проскользнула едва уловимая нотка — не упрёка, а чего‑то иного, почти затаённого. Рыцарь, казалось, вовсе не заметил перемены в её тоне, будучи поглощённым наслаждением от ласковых поглаживаний. Он блаженно прикрыл глаза, чуть склонил голову навстречу прикосновению и невольно улыбнулся — так, словно весь мир сузился до этого мгновения тишины и покоя. — Да… путь занял немного больше времени, чем я предполагал, — сказал он с лёгкой досадой, но улыбка всё равно не сходила с его лица. Затем он медленно повернулся, посмотрел прямо на неё — открыто, без тени страха или подобострастия — и, чуть помедлив, произнёс: — Маления… Могу я попросить тебя об одной услуге? О дружеской услуге? Услышав это, Валькирия слегка опешила от неожиданности. Дружеской? Слово эхом отозвалось в её сознании, будто прозвучало на давно забытом языке. Услуга? Дружеская? Воительница не могла поверить в то, что услышала. Неужели он… действительно считал её другом? От последней мысли сердце воительницы наполнилось странным, дрожащим теплом — таким непривычным, почти болезненно острым после стольких веков холода. Её, Королеву Гнили, назвали… другом. Не повелительницей, не Клинком Микеллы, не носителем проклятия — а просто другом. Когда она в последний раз слышала такие слова? Наверное, ещё до Раскола, до той ужасной войны, когда мир не делился на врагов и союзников, а люди могли просто… дружить. Воспоминания нахлынули волной: смех у костра, общие трапезы, доверие — всё то, что давно растворилось в дыму сражений и пепле сожжённых земель. Пальцы Малении невольно замерли в его волосах, затем продолжили движение — чуть медленнее, будто пытаясь унять внутреннюю дрожь. Она глубоко вдохнула, стараясь сохранить привычную невозмутимость, но голос, когда она заговорила, прозвучал мягче, чем она ожидала: — Неужели ты считаешь меня другом? — спросила она неуверенным голосом, как будто даже не смела произносить такое слово. Оно прозвучало тихо, почти шёпотом, будто могло разбиться от слишком громкого звучания. Валькирия посмотрела на него и вновь встретилась с этими глазами — со взглядом, полным искренности, доброты и нежности, от которого у Малении перехватило дыхание. В них не было ни тени страха перед Валькирией, ни подобострастия перед Клинком Микеллы — только чистое, неподдельное тепло. Прежде чем она успела прийти в себя, Вандебар продолжил: — Конечно, — искренним и добродушным голосом проговорил он. Его улыбка была такой открытой, что у Валькирии сжалось сердце, а где‑то глубоко внутри шевельнулось что‑то давно забытое. Он чуть склонил голову и посмотрел на неё опечаленным взглядом. — А ты… нет? Маления замерла. В груди зажглось то самое непонятное, обжигающее чувство — словно искра, упавшая на сухую траву. Оно разрасталось, заполняя те уголки души, что она считала давно омертвевшими. Воздух вокруг будто стал гуще, насыщеннее, наполнился чем‑то важным, почти священным. — Нет… я также считаю тебя своим другом, — проговорила Маления, и каждое слово давалось ей одновременно легко и тяжело, словно она снимала с души многовековой груз. — Так что тебя гложет, друг мой? Вандебар облегчённо выдохнул — плечи его чуть опустились, напряжение, сковывавшее тело, отступило. В глазах вспыхнула искра надежды, смешанной с робкой благодарностью. Он слегка улыбнулся, но в улыбке этой читалась усталость — не телесная, а душевная, накопившаяся за дни скрытных передвижений и постоянной настороженности. — Можешь приказать своим рыцарям не атаковать меня? — произнёс он, и в голосе прозвучала непривычная для него просьба — не о милости, не о награде, а о простом спокойствии. — Я, конечно, успешно обходил их, старался двигаться так, чтобы меня не заметили… Но с каждым разом делать это всё утомительнее и утомительнее. Порой кажется, что я не рыцарь, идущий к другу, а какой‑то вор, пробирающийся в собственный дом. Маления замерла. В её сознании будто развернулась картина: Вандебар, крадущийся вдоль стен, прячущийся в тени, рискующий ради того, чтобы увидеть её, — и всё это под угрозой нападения тех, кто по праву должен был считать его союзником. От этой мысли внутри что‑то болезненно сжалось. Маления смотрела на него поражённым взглядом. Конечно! Почему она раньше не думала об этом?! Вандебар столько раз приходил, а Валькирия даже не удосужилась задуматься, как он проходил её рыцарей… Даже Лоррету! Как каждый раз приходил к ней без единой царапины — за исключением тех, что она сама ему нанесла. В груди защемило от внезапного осознания: он рисковал, изворачивался, прятался — и всё ради того, чтобы увидеть её. «Сколько же раз он пробирался тайком, пока я даже не подозревала об этом?» — пронеслось в мыслях. — Разумеется, — произнесла Маления, и на губах сама собой расцвела лёгкая, почти игривая улыбка — такая непривычная для неё, почти детская в своей непосредственности. — Для моего друга — что угодно, без колебаний. — Благодарю тебя, — мягким голосом проговорил он, и в интонации прозвучало нечто большее, чем простая вежливость: теплота, искренняя признательность, словно он говорил с тем, кто действительно ему дорог. Маления поймала себя на мысли, что… так оно и было. Она невольно задержала взгляд на его лице — открытом, благодарном, лишённом всякой фальши. «Друг. Он назвал меня другом, и теперь я впервые по‑настоящему осознаю, что это значит для меня». Улыбнувшись шире — не сдержанно и властно, как подобает Валькирии, а тепло и искренне, — она кивнула рыцарю, принимая его благодарность. — Не хочешь провести спарринг? — спросил Вандебар, надевая шлем. Его голос звучал бодро, но в глазах читалась лёгкая неуверенность — словно он боялся, что Маления отвергнет предложение или воспримет его слишком серьёзно. — С радостью, — игривым голосом произнесла Валькирия. В её тоне зазвучали непривычные нотки — не властности, а лёгкости, почти задора. Она бросила быстрый взгляд на рыцаря, и, заметив, как он слегка смутился от её ответа, едва заметно улыбнулась. «Неужели моё согласие так его трогает?» — мелькнуло в мыслях Малении. Протягивая деревянный меч Малении, рыцарь чуть помедлил, словно собираясь с духом. В его позе появилась какая‑то детская надежда — будто он спрашивал о чём‑то гораздо большем, чем просто ответ на вопрос. — Слушай, а как ты относишься к животным? — спросил воин голосом, полным надежды. В его взгляде читалось что‑то трепетное, почти уязвимое — как у ребёнка, ждущего одобрения. Воительница, взяв меч, удивлёнными глазами посмотрела на Вандебара. В памяти вдруг вспыхнули яркие картины детства: огромный алый волк её отца, Радагона, — с густой шерстью, отливающей багрянцем в лучах заката. Она помнила, как бегала за ним по мощёным улицам Лейнделла, смеялась, когда он игриво скалился, показывая клыки, но никогда не могла прикоснуться — проклятая Гниль, что текла в её жилах, могла осквернить даже самое благородное создание. Маления на мгновение замерла, погрузившись в воспоминания. Перед глазами встала сцена: она стоит в нескольких шагах от волка, протягивает руку, но тут же отдёргивает её, глядя на свои пальцы с едва заметными пятнами Гнили. Отец тогда мягко положил руку ей на плечо и сказал: «Он чувствует твою силу, дочь. И уважает её — даже на расстоянии». — В детстве у моего отца был питомец, — начала Маления ностальгирующим голосом, и в нём прозвучала давно забытая нежность. — Огромный алый волк… Я любила наблюдать за ним, следовать за ним по улицам Лейнделла. Он словно понимал меня — мы общались взглядами, движениями… — она чуть улыбнулась, но улыбка тут же погасла. — Но прикасаться к нему мне было запрещено. Гниль… она разрушала всё, к чему я прикасалась. — Валькирия опустила взгляд на свои ладони, будто вновь видя те зловещие узоры. — А во времена Раскола… — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, — тогда у меня вовсе не было времени на домашних питомцев. Войны, битвы, долг… Всё это вытеснило даже воспоминания о нём. — Она глубоко вдохнула, возвращаясь в настоящее, и перевела взгляд на Вандебара: — А почему ты спрашиваешь? Вандебар внимательно слушал, не перебивая, и в его глазах читалось неподдельное сочувствие. Когда она закончила, он слегка улыбнулся — хитро, но без насмешки — и лукаво произнёс: — Я поведаю… если ты меня одолеешь в спарринге. — В его голосе зазвучала игривая нотка, призванная развеять грусть, только что коснувшуюся её души. — Думаю, это будет честная сделка: твоя победа — моя история. Валькирию раззадорили эти слова. Она, конечно, сразу поняла, что рыцарь приготовил что‑то новое для их дуэли — какой‑то очередной безумный замысел, в котором было столько же отваги, сколько и ребяческой изобретательности. Маления взмахнула мечом пару раз, быстро привыкая к весу и длине клинка. Лезвие рассекало воздух с мягким свистом, возвращая ей ощущение контроля и силы. Посмотрев на Вандебара, она еле сдержалась, чтобы не рассмеяться во весь голос: он взял по мечу в каждую руку, а маленький деревянный кинжал сжал зубами. Поза вышла одновременно забавной, нелепой и до странности очаровательной — будто юный оруженосец готовился сразиться с целым войском. Но что поразило её больше всего — абсолютная сосредоточенность Вандебара. Ни тени улыбки, ни намёка на шутку: брови сведены, взгляд твёрдый, дыхание ровное. Он был полностью погружён в свой замысел, словно готовился не к дружескому спаррингу, а к решающей битве. Рыцарь воткнул один меч в землю, достал монетку и подкинул её вверх. В тот же миг, не теряя ни мгновения, он ловко подхватил меч обратно в руку — движение вышло отточенным, почти хореографическим. Маления невольно залюбовалась этой смесью детской игры и воинской сноровки. — Я… я Маления, — произнесла Валькирия, всё ещё сдерживая яростные порывы смеха, но стараясь придать голосу торжественную, почти эпическую интонацию. — И прежде я не знала поражений! И как только монета коснулась земли, Маления ринулась к Вандебару — плавно и стремительно, словно тень, скользящая по камням. Её движение было отточенным, почти танцевальным: шаг вперёд, поворот корпуса, взмах меча, рассекающего воздух с тихим свистом. Вандебар, предугадав атаку, действовал молниеносно: он метнул один из мечей в сторону Валькирии, не с силой, способной ранить, но достаточно резко, чтобы заставить её отбить удар. В тот же миг он рванулся вперёд — не прямо, а по дуге, словно продолжая какой‑то замысловатый боевой танец. Заставив воительницу отвлечься на летящий меч, рыцарь начал проникающую атаку: его второй клинок устремился к ней по широкой дуге, одновременно с тем он сделал подсечку ногой — не всерьёз, а скорее как элемент сложной комбинации, призванный сбить с толку. Маления мгновенно разгадала незамысловатый, но изящный план рыцаря. Она отбила летящий меч точным, выверенным движением — клинок встретился с клинком с коротким звонким звуком, — и моментально шагнула в сторону, уходя с линии атаки. Её тело развернулось в пол‑оборота, плащ взметнулся за спиной, словно крылья. Но чего она не видела, так это того, что маленький кинжал уже был в свободной от меча руке Вандебара. Промазав с проникающей атакой, рыцарь начал поворачиваться спиной — изящно, почти грациозно, — занося кинжал для скрытой атаки. Он рассчитывал на долю секунды замешательства, на возможность застать её врасплох… …но не успел заметить, как Маления уже изменила траекторию движения. В последний момент она сделала короткий шаг вбок, развернулась на носке, и её меч, описав дугу над головой, легонько, но ощутимо стукнул его по шлему — не с силой удара, а с шутливой настойчивостью. От неожиданности Вандебар потерял равновесие. Его нога скользнула на влажном камне, он попытался восстановить стойку, сделал пару нелепых шагов, будто танцующий медведь, и с коротким всплеском плюхнулся в мелкую лужу у стены пещеры. Вода брызнула во все стороны, а рыцарь замер в полусидячем положении, ошеломлённо глядя на Валькирию. Но только Валькирия собиралась подбодрить его, как воин начал ворчать, отряхивая доспехи от капель воды: — Но он же обещал, что это сработает! — в голосе Вандебара звучала досада, почти детская обида. — Как знал, что нельзя ему верить! Столько времени потратил на отработку этой комбинации… Маления немного опешила от праведного гнева Вандебара. Она склонила голову, изучающе глядя на рыцаря — в его расстроенном лице было столько искренности, что она невольно улыбнулась, хотя постаралась скрыть улыбку. — …А кто тебе подсказал этот приём? — Малении было искренне интересно, кто мог придумать такую замысловатую, но в итоге неудачную технику. Она сделала шаг ближе, оперлась на меч, словно готовясь выслушать целую историю. — И что за свиток такой волшебный? Рыцарь посмотрел на неё, и на его лице было написано, насколько он разочарован. Он вздохнул, провёл рукой по шлему, будто пытаясь собраться с мыслями. — Мой друг… которого я навещал в последний раз, — неохотно признался Вандебар. — Я ему сказал, что проиграл уже не один десяток спаррингов с тобой и хочу выиграть хоть один. А он рассказал, что видел один древний свиток — мол, там описана техника, которая точно подействует на тебя. «Беспроигрышный вариант», — так он и сказал… — рыцарь фыркнул, качая головой. — Представляешь? «Беспроигрышный». Маления лишь мысленно отметила для себя, что эта техника и вправду подействовала — пусть и не так, как того ожидал Вандебар. «Хитро задумано, — пронеслось в её голове. — Заставить меня отвлечься на летящий меч, а потом нанести скрытный удар… Он становится изобретательнее. И смелее». Она уже собиралась что‑то сказать — возможно, подбодрить его или поддразнить, — но не успела сориентироваться, как увидела, как её рыцарь протягивает руку. — Не поможешь подняться? Твоя атака была немного сильнее, чем раньше, — сказал Вандебар, потирая макушку в месте удара другой рукой. В его голосе не было обиды — только лёгкая шутливая претензия и едва заметная улыбка. Маления, виновато улыбнувшись, наклонилась и протянула ему золотой протез, крепко хватаясь за его ладонь. В момент соприкосновения их рук она на мгновение замерла, ощутив тепло его кожи сквозь металл. «Как просто, — подумала она, — всего лишь помочь подняться, а внутри что‑то дрогнуло. Когда прикосновения стали так важны?» В этот момент Вандебар, смотря на Валькирию, потерял дар речи. Её умиротворённая улыбка, водопады алых локонов, что словно укрывали его от всего мира, серые глаза, в которых, казалось, поселились все краски мира — всё это он видел не единожды. Но только сейчас, в этот самый миг, этот её образ отпечатался в его сознании с небывалой ясностью, словно сама вечность решила запечатлеть его в памяти. — С‑спасибо, — неуверенно произнёс он, не находя себе места. Его пальцы на мгновение задержались в её хватке, прежде чем он осторожно высвободил руку. Взгляд Вандебара метнулся в сторону, потом снова вернулся к лицу Малении — в нём читалась борьба: что‑то хотелось сказать, но слова не находились. Для Алой Валькирии это было в новинку. Хотя протез и не имел никаких чувств, но она всё же что‑то почувствовала — лёгкое, почти невесомое тепло, которое, казалось, проникло сквозь металл и достигло самой души. Необъяснимые, непонятные ей эмоции вспыхнули в сердце: не гнев, не долг, не холодная решимость воина, а что‑то мягкое, трепетное, давно забытое. Она невольно сжала пальцы, словно пытаясь удержать это ощущение. Однако, вспомнив их маленькое пари, Валькирия вернула себе самообладание — с привычной властностью расправила плечи, чуть приподняла подбородок. Маска невозмутимости вновь заняла своё место, хотя внутри всё ещё трепетало. — Ты не забыл наш спор? — с лёгким нажимом и одновременно с ноткой игривости спросила Маления. Её голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала, но это помогло вернуть контроль над ситуацией. Вандебар снял шлем, являя миру свои волосы цвета золота — они слегка растрепались после падения в лужу, но всё равно сияли, отражая отблески света. Он провёл рукой по волосам, слегка взъерошив их, и, улыбнувшись — открыто, без тени смущения, — произнёс: — Можешь ненадолго закрыть глаза? Валькирия по‑совиному моргнула, после чего решила выполнить просьбу. Как только Маления закрыла глаза, она услышала, как рыцарь возится с чем‑то позади неё — шорох ткани, приглушённый стук, а затем тонкий, переливающийся звон колокольчиков, будто где‑то вдали зазвучала волшебная мелодия. И внезапно… — А‑у‑у‑у‑у‑у! Валькирия, услышав вой волков, резко открыла глаза — и замерла, не веря увиденному. Перед ней, слегка мерцая в полумраке пещеры, стояли три полупрозрачных волка, окутанных синим туманом. Их очертания были не вполне материальны — они то чуть рассеивались, то вновь обретали форму, словно сотканные из лунного света и древних чар. — Я заметил, что, когда бы я ни приходил, ты всегда выглядела одиноко, — внезапно опечалённым голосом произнёс Вандебар. Его взгляд на мгновение скользнул в сторону, словно он боялся увидеть в глазах Малении отторжение или насмешку, но затем снова твёрдо встретился с её взглядом. — И подумал, что ты будешь не против, если они составят нам компанию. К тому же им не страшна Гниль — они же духи. В его голосе и взгляде чувствовались хрупкая надежда и нежность — такая искренняя, что у Малении защемило сердце. Она смотрела на рыцаря, и в этот момент он показался ей невероятно уязвимым: не могучим воином, не верным слугой, а человеком, который рискнул подарить частицу тепла тому, кто, как ему казалось, в нём отчаянно нуждался. Валькирия присела на корточки и осторожно протянула руку к самому маленькому из волков. Призрак слегка замер, будто проверяя её намерения, а затем доверчиво подставил голову. Маления начала чесать его за ушком — прикосновение было лёгким, как паутинка, но в нём читалась такая глубокая связь. Она быстро сморгнула их, но застенчивая улыбка уже тронула губы — настоящая, без масок и притворства. — Спасибо тебе, Вандебар. Я правда ценю это, — произнесла Маления, осознавая, что за то короткое время, которое она знала своего рыцаря, Валькирия действительно смогла к нему привязаться. — Могу я спросить, как зовут твоего друга? Поинтересовалась Маления, вспомнив, что неизвестная эмоция всё ещё скреблась в её сердце, не давая Валькирии покоя. Лёгкое, почти невесомое беспокойство, смешанное с любопытством, не отпускало её — словно внутри что‑то настойчиво требовало прояснить, узнать больше, проникнуть глубже в мир Вандебара. И она знала, что единственный способ избавиться от неё — это напрямую спросить своего рыцаря. — Гурранк, жрец‑зверь. Он добрый малый, хоть и ворчит всё время… и воет на луну, — ответил Вандебар, и на его лице появилась тёплая, чуть смущённая улыбка. Валькирия, казалось, слышала это имя раньше, но не могла вспомнить где. Воспоминание крутилось на краю сознания — отдалённый гул молитв, запах благовоний, силуэт огромного зверя в полумраке святилища… Но детали ускользали. Однако смущённый рыцарь утаил, что он и сам вместе с Гурранком выл на луну. Однажды ночью, когда они сидели у костра возле храма, жрец вдруг запрокинул голову и издал протяжный, мелодичный вой. Вандебар, сперва опешив, вдруг почувствовал, как что‑то внутри него откликается — и неожиданно для самого себя присоединился. Он не знал зачем. Но ему это нравилось. Хотя он и не знал почему. — Ему запрещено покидать свой храм, и он не хочет говорить почему, — продолжил Вандебар, слегка потупившись. — Однажды я спросил, и он только вздохнул, посмотрел на луну и сказал: «Мой долг — здесь. И моя вина — здесь же». Больше я не настаивал. Маления внимательно слушала, подмечая каждую мелочь в его рассказе. В голосе рыцаря звучала неподдельная привязанность — не к наставнику, не к учителю, а к другу. — Ещё Гурранк знает гору техник, — Вандебар усмехнулся, — вот только он ими не делится, если я не принесу ему креветок. Представляешь? Самый грозный жрец‑зверь, которого я знаю, без ума от этих морских существ. Однажды я забыл про них — так он неделю со мной не разговаривал. Только ворчал и отворачивался, когда я пытался с ним заговорить. Узнав, что это не подруга, чувство, что не давало покоя воительнице, моментально исчезло, не дав Валькирии и шанса разобраться в нём. Оно растворилось так же внезапно, как и появилось, оставив после себя лишь лёгкую растерянность — словно она на мгновение заглянула в какую‑то неизведанную часть себя, но дверь тут же захлопнулась. — Наверное, он очень любит креветки, — сказала Маления, пока волки тёрлись об неё, мягко касаясь призрачными мордами её ног. Один из них даже попытался игриво толкнуть её в бок, будто приглашая к какой‑то неведомой игре. — Да это просто креветочный маньяк! — с энтузиазмом подхватил Вандебар, и в его глазах заплясали смешинки. — Он только и говорит, что креветки то, креветки это… Утверждает, что их консистенция стоит на уровень выше, чем у крабов! Можешь в это поверить? — Он посмотрел на воительницу так, будто ожидал поддержки с её стороны, и со стороны действительно выглядело так, будто он правда в ней нуждался — в её улыбке, в её смехе, в том, чтобы она разделила с ним эту нелепую, но такую тёплую историю. Маления на мгновение замерла, обдумывая услышанное. Уголки её губ дрогнули — сначала едва заметно, потом шире. — Да… просто невероятная глупость, — проговорила Валькирия, но на этот раз в её голосе не было пустоты — он наполнился теплом, а в глазах блеснули искорки смеха. Она посмотрела на своего рыцаря и увидела, что он тоже садится на корточки рядом с ней, почти в той же позе, что и она, словно подчёркивая их неожиданную близость. — Ну‑ну, идите сюда, — увидев, что волки не обращают на него никакого внимания, уделяя всё своё время Валькирии, Вандебар проговорил немного строгим голосом. — Салли! Иди ко мне, дружок. — Он посмотрел на волка, которого гладила Маления. — Салливан! Волк посмотрел на него взглядом, полным безразличия, — в нём читалось что‑то вроде «у меня тут дела поважнее» — повернулся обратно и продолжил получать удовольствие от поглаживаний Алой Валькирии. Сама же Маления лишь слегка хихикнула на такое поведение со стороны питомца, и её смех прозвучал для Вандебара как насмешка судьбы. — Ах так, значит… Лео, кто ~хороший мальчик~? Давай, иди ко мне, — Волк, на которого смотрел Вандебар, тыкался носом в протез ноги Валькирии и, казалось, вовсе забыл о существовании рыцаря. — Леонард! К ноге! — Лео не обратил никакого внимания на хозяина, лишь слегка вильнул хвостом, будто говоря: «Извини, но тут лучше». — Да что с вами такое?! — Вандебар взялся руками за голову и пребывал в отчаянии, его плечи поникли, а в глазах читалась глубокая драма брошенного вожака стаи. Но вдруг его взгляд сверкнул и, казалось, наполнился последней надеждой. Он выпрямился, собрал волю в кулак и перешёл к тяжёлой артиллерии — той, что срабатывала всегда, даже в самых безнадёжных ситуациях. — ~Бетти~, — проговорил рыцарь ласковым, нежным голосом, растягивая гласные, как будто обращался к самому драгоценному существу во вселенной. — ~Бетти~, кто хорошая девочка, кто моя умничка, кто никогда не бросит папочку, кто самая-самая лучшая волчица на свете, кто… Не успел Вандебар закончить, как волчица, которую Маления чесала за ушком, резко повернулась, коротко и выразительно прорычала на хозяина — не злобно, но твёрдо, — и продолжила наслаждаться почёсываниями Валькирии, при этом высунув язык и всем своим видом показывая, что у неё появился новый хозяин, а если точнее, то хозяйка. Её хвост мерно покачивался, словно отсчитывая секунды поражения Вандебара. — Беатрис, только не ты! — прошептал рыцарь с трагизмом, достойным лучших театральных постановок. Он рухнул на колени, его взгляд был наполнен отчаянием и мраком. Его любимые питомцы, его дорогие Салли, Лео и Бетти бросили его — предали в самый неподходящий момент! Перед глазами Вандебара пролетали картинки их совместных приключений: как они вместе охотились на зайцев, пытаясь не умереть с голоду, как вместе наслаждались варёными крабами, как вместе выли на полную луну, и их голоса сливались в едином торжествующем вое. Маления, наблюдая это, могла только ярко улыбаться и смеяться. Встав, она подошла к Вандебару и мягко похлопала по его волосам протезом — движение вышло неожиданно нежным, почти отеческим, несмотря на холодную металлическую природу конечности. — Ну‑ну, всё в порядке, — произнесла Валькирия с милой улыбкой на лице, всё ещё находя эту ситуацию довольно забавной. Её смех звенел в пещере, словно хрустальные колокольчики, разгоняя тени прошлого. Волки заскулили, как бы говоря: «Не трать время на этого неудачника, мы же лучше!» — и один из них даже демонстративно улёгся у ног Малении, положив голову ей на ботинок, будто подчёркивая свой выбор. Вандебар же грустным голосом спросил, при этом шмыгнув носом: — Не хочешь варёного краба? Маления не могла удержать добрую улыбку. Сотни лет она одиноко боролась с Гнилью внутри себя — каждый день был испытанием, каждый вздох напоминал о проклятии, разъедающем её сущность. Сотни лет она винила себя за то, что не сдержалась в Каэлиде, за то, что сила вырвалась наружу, оставив после себя лишь пепел и боль. Сотни лет она ждала брата в полном одиночестве, вглядываясь в горизонт, надеясь увидеть знакомый силуэт. Пока её рыцарь вихрем не ворвался в жизнь Валькирии — с готовностью видеть в ней не проклятие, не оружие, а человека. Она была счастлива, что в первую их встречу не убила Вандебара — что вместо клинка выбрала услышать его голос. Счастлива, что он заговорил с ней, не дрогнув перед аурой Гнили. Счастлива, что мало того, что её рыцарь не видел в ней монстра, Королеву Гнили, — он назвал её… другом. — Спасибо тебе, Вандебар, — сказала Маления ласковым, наполненным добротой голосом, от чего лицо её рыцаря мгновенно покрылось румянцем. Наблюдая за ним, она поймала себя на мысли, что у неё в сердце загорается новое, совершенно неизвестное чувство. Оно было лёгким, тёплым, почти невесомым — как первый луч солнца после долгой зимы. Валькирия не знала, что это была за эмоция, почему она возникла именно сейчас, однако это чувство… грело ей сердце, прогоняя холод веков. — Т‑так ты будешь краба? — снова задал свой вопрос Вандебар, всё ещё находясь в краске. Его голос дрогнул, но в глазах уже не было грусти — только робкая надежда и благодарность за эти слова. — Да, не откажусь. — С улыбкой на лице согласилась Маления. Волки к этому времени уже развеялись, и они остались наедине. Почти так же, как в её сне. И вновь время словно остановилось, чтобы запечатлеть этот миг — миг тишины, понимания и той хрупкой связи, что возникла между ними вопреки всем проклятиям и испытаниям. — Меня какое‑то время не будет. Появились дела в Междуземье, — произнёс Вандебар, стараясь говорить ровно, но в голосе всё равно проскользнула нотка сожаления. — Что‑то важное? — спросила Маления с нотками грусти. Ей не хотелось надолго расставаться со своим рыцарем — впервые за долгие века рядом с кем‑то она почувствовала, что не одна. Но и держать его насильно она не посмеет. Это противоречило бы всему, во что она верила: истинная верность не держится на цепях. — Да, один старик попросил помочь его дочери, — Вандебар решил не говорить, что ему нужно посетить Звёздную Пустошь. Он не хотел тревожить Малению лишними опасениями — она и так слишком много пережила. — Как разберусь со всем, я обязательно вернусь, — произнёс он серьёзным голосом, твёрдо глядя ей в глаза. — Не могу же я бросить своего друга. Да и волки будут скучать по тебе, — добавил он отрешённым голосом, вспомнив «предателей», выбравших ласки Валькирии вместо своего хозяина. После трапезы Вандебар начал собираться в путь, тщательно проверяя доспехи и оружие — затягивал ремни, протирал клинок мягкой тканью, проверял заточку. Каждое движение было привычным, отработанным годами, но сегодня он делал всё чуть медленнее, будто пытаясь оттянуть момент прощания. Маления же вернулась к трону, положив руку на ветвь Древа. Та слегка засветилась под её прикосновением — тусклым, почти угасающим светом, который всё ещё пытался противостоять Гнили. Валькирия смотрела, как рыцарь готовится к отъезду, и в груди что‑то сжималось — непривычное, тревожное чувство, которого она давно не испытывала. — До встречи, — сказал рыцарь, покидая пещеру. Он обернулся на пороге, на мгновение задержал взгляд на Малении, коротко кивнул и скрылся в туннеле. — Возвращайся скорее, мой рыцарь, — шёпотом сказала Маления, и эхо едва уловимо повторило её слова. Валькирия замерла, осознавая, что произнесла. «Мой рыцарь». Она отметила, что в последнее время говорит так всё чаще — не «Вандебар», не «этот рыцарь», а просто «мой рыцарь». Это слово звучало в её мыслях, срывалось с губ, заполняло собой паузы между фразами. Маления немного смутилась, когда поняла это, и начала оправдывать себя тем, что… на самом деле она не смогла придумать себе отговорку. «Он же просто помогает мне, — мысленно пыталась она найти объяснение. — Заходит в гости, делится историями, приносит немного света в эту пещеру…» Но где‑то в глубине души она знала: дело не в помощи и не в случайных встречах. Дело в том тепле, которое появлялось в груди, когда он улыбался, в том спокойствии, что приходило, когда он был рядом. В том, как легко стало делиться с ним мыслями, которые раньше она хранила глубоко внутри. Попытавшись не думать об этом, она вновь погрузилась в страну сновидений — привычно, почти машинально. Но не думать об этом вовсе она не смогла. Вместо покоя её мысли крутились вокруг одного и того же: его голоса, его смеха, того, как он смотрел на неё, когда рассказывал про Гурранка и его креветок. Как искренне радовался её улыбке, как старался развеселить, когда видел тень грусти в её глазах. Чтобы отвлечься, Маления попыталась вспомнить клички волков — тех призрачных созданий, что ненадолго скрасили их вечер. «Салливан, Леонард, Беатрис…» — она повторяла имена, словно заклинание, но каждый раз, едва доходя до конца списка, снова возвращалась к мыслям о Вандебаре.