Конец эпохи Раскола

Вандебар стоял у границы, отделяющей обширные владения Годрика, Сторукого, от земель Радана, Бича Звёзд. Перед ним простирались Звёздные Пустоши — мрачная, искажённая реальность, где сам воздух казался пропитанным отчаянием. Ему достаточно было сделать один‑единственный шаг, чтобы омыть ноги в кровавом песке, напитавшемся тысячами жизней, окончивших здесь свой путь. Песок, воздух, флора и фауна — всё было проклято, извращено под влиянием Алой Гнили, ставшей настоящим правителем этих неспокойных земель. Здесь смерть без страданий считалась высшей милостью, дарованной лишь единицам. Вандебар хорошо знал, какие опасности поджидают путника в этих Великой Волей забытых землях. Алая Гниль была лишь вершиной угрозы. Родичи Гнили — живые трупы, лишённые воли и разума; заражённые псины с горящими глазами; медведи, чьи когти несли заразу; обезумевшие воины, позабывшие, за что сражаются; марионетки, послушные чужой воле… И, конечно же, драконы. Звёздная Пустошь служила одним из главных гнездовий драконов — древних созданий, охранявших свою ослабевшую матерь, поражённую Гнилью. Они не просто защищали её — они оберегали последние крохи порядка в этом хаосе, пусть и сами были искажены проклятием. Не впервые нога рыцаря касалась красных песков, но каждый раз требовалось собрать всю волю, чтобы сделать первый шаг. Любое путешествие в Звёздные Пустоши могло оборваться в любой момент — не из‑за ошибки или слабости, а просто потому, что эти земли не терпели чужаков. Вандебар окинул взглядом пески, омываемые светом вновь рождённой луны. Его внимание привлекли бесчисленные огоньки — дрожащие, готовые потухнуть в любую секунду. Это были солдаты Радана, Рыжей Гривы, продолжавшие свою неблагодарную работу: искоренение Алой Гнили. Обычные воины, потерявшие командиров, друзей, семьи и самого генерала, за которого готовы были отдать жизни. День за днём они давали проклятой силе неравный бой: зажигали огромные костры, отбивались от чудовищ, от собственных обезумевших товарищей — и всё это не ради славы, не ради награды. Их долг ещё не был исполнен. Они дали присягу, посвятили сердца генералу, что всё ещё бродил где‑то в поисках покоя. И пока он дышал, они не смели отступить. Ни на шаг. Рыцарь невольно сжал рукоять меча. Он не мог не восхищаться их стойкостью — не слепой преданностью, а глубокой, почти священной верностью. Даже сила проклятого бога не смогла сломить их дух. В этом было что‑то возвышенное: люди, осознающие безысходность, но продолжающие сражаться просто потому, что иначе не могут. «Возможно, в этом и есть суть рыцарства, — подумал Вандебар. — Не в победах, не в славе, а в том, чтобы стоять до конца, даже когда надежда угасает. Они не ждут спасения — они сами пытаются стать им для других». Он вспомнил Гурранка, ворчащего, но неизменно возвращающегося к своим обязанностям. Элиаса, ищущего ответы в древних текстах, хотя мир вокруг рушится. Малению, несущую бремя Гнили, но не позволяющую ей поглотить себя до конца. Взгляд Вандебара задержался на одном из костров. Там, у огня, солдат поднял флягу, словно произнося безмолвный тост. Не за победу. За тех, кто уже не вернётся. Глубоко вдохнув, рыцарь произнёс тихо, почти шёпотом: — Пора. Наполнившись решимостью, он сделал первый шаг и пересёк черту, ведущую в мёртвые земли. Песок под ногами заскрипел, будто предупреждая: «Обратного пути не будет». Но Вандебар шёл вперёд — не только ради миссии, но и ради тех, кто продолжал сражаться, несмотря ни на что.

***

— Вандебар. У небольшой заставы, возведённой на руинах старых построек, стоял солдат, окликнувший рыцаря. По нему было видно, что он истощён не только физически, но и морально: впалые веки, глубокие морщины, больше похожие на старые шрамы, и полупустой взгляд, в котором когда‑то горел огонь, а теперь осталась лишь пепельная усталость. Весь его облик говорил о том, как сильно на него повлияла война Раскола и её жестокие последствия. Однако герб — рыжегривый лев, гордо воздевающий меч против зла, символ Радана — на его форме всё ещё держал его на ногах, придавая сил продолжать нелёгкую службу. — Салливан! — Вандебар подбежал к солдату и крепко его обнял, сжимая так, словно боялся, что тот вот‑вот исчезнет. — Всё ещё жив, старый пёс! На лице солдата всплыла уставшая, но не лишённая шарма улыбка. Он легонько похлопал друга по спине, и в этом жесте читалась не просто радость встречи, а облегчение — будто он наконец увидел что‑то настоящее в этом искажённом мире. — Жив, дружище. Ещё жив. Солдат провёл своего друга внутрь небольшой палатки, где тихонько потрескивала горящая древесина, окутывая красным дымом полотно ночлежки. Усевшись возле костра, Салливан подбросил пару веток и снял шлем, обнажая изуродованное временем лицо — не шрамами битвы, а следами долгих ночей без сна, дней без надежды. — Ну, рассказывай, Вандебар. Какая нелёгкая вновь принесла тебя? Неужели из‑за того старика? — Да… Из‑за старика, — едва улыбнувшись, произнёс рыцарь, тяжело вздохнув. Перед глазами Вандебара всплыл образ Рыжеволосой Валькирии: её почерневшая от Гнили рука, протезы, глаза, потерявшие краски из‑за проклятия, но всё ещё хранящие в себе что‑то неукротимое. — По его рассказам, девушку одолела хворь. И как бы я ни пытался отмахнуться от его просьбы… не могу. Солдат покачал головой. Он слишком хорошо знал Вандебара — его упрямую доброту, его нелепую, почти детскую веру в то, что можно спасти тех, кого уже нельзя спасти. — Ты же и сам знаешь, что от Гнили нет ни спасения, ни лекарства. Всё, что мы можем подарить заразившимся, — это быструю смерть. — Знаю… Знаю, — Вандебар сжал кулаки, но голос его не дрогнул. — И если лекарства правда не существует… я сам избавлю её от мучений. — Он вздохнул и достал из сумки небольшой сосуд с забродившим мёдом. — Лучше расскажи, ты что‑нибудь смог узнать о том вояке? — Да, — Салливан невесело кивнул и с благоговейным страхом пересказал то, что услышал от своих коллег: — Те немногие, кто смог спастись из Каэлида, вспоминали о воине, что был могучее рунного медведя, свирепее самых отважных сынов Кайдена. Его яростный крик рассекал воздух, отравляя сердца наших бравых рыцарей страхом. Шаги сокрушали землю, а один удар раскалывал целую армию. Он вихрем врывался в наши ряды, становясь вестником самой смерти. Сами непокорные ветра склонялись пред ним, пожиная кровавую дань с наших людей. Командир О’Нил. Ужас, который он вселил в наших солдат, живёт и по сей день, напоминая, какой безжалостной была эта война. Вандебар молчал, переваривая услышанное. В груди нарастало странное чувство — не страх, а скорее осознание масштаба той силы, с которой ему, возможно, придётся столкнуться. — Звучит… невероятно, — произнёс он наконец. Он покрепче сжал рукоять меча, что висел у него на боку. Справится ли он? Выживет ли? Сможет ли вновь избежать холодной хватки смерти? Но в глубине души он уже знал ответ: он пойдёт до конца. Не из‑за славы, не из‑за долга, а потому, что иначе не может. — Вандебар, — Салливан положил ладонь на плечо рыцаря, и в его взгляде читалась не просто забота, а что‑то более глубокое — отцовская тревога, смешанная с гордостью. — Тот, с кем тебе придётся столкнуться, не просто воин, переживший войну Раскола. Он — живая легенда, сказка, которой пугают наших детей, кошмар, облачённый в оковы плоти. Вандебар слабо улыбнулся и отхлебнул мёда. В горле пересохло, но не от жажды — от тяжести предстоящих решений. — Мне уже доводилось сражаться с живой легендой, — тихо произнёс он. — И я готов. Салливан покачал головой, осознав, что никак не сможет переубедить своего друга. В этом упрямстве, в этой решимости он видел что‑то знакомое — ту же искру, что когда‑то горела и в нём самом. — Гордость Радагона, что же тебя всё тянет на неприятности, — вздохнул он, но в голосе не было упрёка. — Возьми карту, там отмечено, куда тебе надо идти. — Салливан достал из кармана на ремне свёрток и передал его Вандебару. — Я знаю, ты сильный воин и один из лучших мечников в Междуземье. Но… будь осторожнее. Вандебар кивнул, сжал карту в руке и поднялся. В этот момент он казался не просто рыцарем, а кем‑то большим — человеком, который идёт навстречу судьбе не из‑за безрассудства, а из‑за внутренней необходимости. Салливан же даже представить себе не мог, что, когда рыцарь говорил о битве с живой легендой, он имел в виду далеко не достопочтенного генерала Радана, в битве с которым и заслужил своё второе имя. — Да пребудет с тобой неугасающая воля Бича Звёзд, Кровавое Золото, — прошептал солдат, глядя вслед уходящему другу.

***

Вандебар, ведомый картой, верхом на рогатом коне пробирался сквозь болота Гнили. Туман стелился по земле, словно живое существо, а воздух был пропитан сладковатой вонью разложения. Рыцарь был уже довольно близок к своей цели — командиру О’Нилу. — Ещё немного, Поток. Ещё немного, — тихо произнёс Вандебар, погладив шею коня. Поток медленно переставлял копыта. В его серых глазах, где, казалось, поселились бесчисленные звёзды, отражался отпечаток беспощадного времени. Никто не знал, сколько ему лет, сколько эпох он пережил и сколько хозяев сменил. Но, несмотря на усталость, он всё так же верно исполнял свой долг — шёл вперёд, шаг за шагом, сквозь гниль и отчаяние. — Тпр-р-р! Вандебар потянул поводья на себя, сбавляя ход животного. Перед ним, в двадцати шагах, восставала женская фигура, окутанная кровавым туманом. Алые пряди до плеч полностью закрывали лицо, не позволяя рассмотреть личность убийцы. В руках она держала шамшир — страшное оружие в умелых руках, лезвие которого отливало багровым в свете гнилостных огней. — Окровавленный Палец, — произнёс рыцарь, и в его голосе не было брезгливости — лишь холодная констатация факта и тень старой боли. Окровавленные Пальцы… Беспощадные убийцы на службе у неизвестного Владыки. Ходят слухи, что своей кровавой жатвой они воздают хвалу своему господину. Кто они, кому служат, как выбирают жертв и в чём заключается их религия? Никто не знает. Всё, что с ними связано, окутано туманом. Одно известно точно: они жестоки, бескомпромиссны и одержимы верой. Когда‑то Вандебар помогал странствующему самураю из страны Тростника в борьбе с Пальцами. После инцидента с Элеонорой Лиловой, одной из самых грозных противников, когда он спас Юру от неминуемой смерти, рыцарь больше не видел ни самурая, ни Пальцев. До этого момента. Воспоминания нахлынули волной: запах горящей соломы, звон стали, отчаянный крик Юры… Вандебар моргнул, отгоняя образы прошлого, и спешился с Потока. Обнажая катану, он ощутил знакомое напряжение в мышцах — смесь страха и азарта, что всегда приходила перед битвой. — Падшая душа, руки твои покрыты кровью невинных, — произнёс он негромко, но твёрдо. — На лезвии твоего орудия я слышу предсмертные крики несчастных. Глаза твои застилает жестокость и жажда крови. — Запечатав эмоции глубоко в сердце, рыцарь воздел клинок. — Пора смыть твои грехи — смертью. Кровавый Палец не ответила. Не произнесла ни слова, не издала ни звука — просто рванулась вперёд, проводя рубящую атаку с отточенной точностью. Вандебар в последний момент увернулся, и что‑то в этих плавных, смертоносных движениях показалось ему до боли знакомым. Где он видел такую технику? В Тростнике? Или… Мысли разлетелись в стороны, когда рыцарь стремительным рывком сократил дистанцию и колющим ударом пронзил сердце девушки. Сталь вошла легко, почти без сопротивления. — Спаси… меня… — прошептала она, растворяясь в кровавом тумане. — Что?! — Вандебар резко подхватил её исчезающее тело. — Подожди! Что ты сказала?! Но ответа не последовало. Её тело полностью растворилось, оставив после себя лишь вопросы и странное ощущение неправильности. Рыцарь стоял, сжимая в руке катану, и смотрел на то место, где только что была женщина. В груди нарастала тяжесть. «Спаси меня…» Эти слова не были угрозой, не были проклятием — в них звучала мольба. Настоящая мольба, лишённая фанатизма и жестокости. — Какого чёрта?.. — прошептал он, чувствуя, как привычная картина мира даёт трещину. Решив оставить размышления на потом, рыцарь вернулся к Потоку и продолжил путь к самым глубинам Болота Эонии. Чем ближе он подходил к центру, тем больше гнилостных гейзеров встречалось на пути. Островков, где можно было бы перевести дух, становилось всё меньше, а реки Гнили — всё глубже. Болото словно испытывало его, проверяло на прочность, но Вандебар шёл вперёд. Он был на правильном пути — к О’Нилу, к разгадкам, к тому, что ждало его в сердце этой гнилой земли.

***

— Эй, Вандебар! Послышался женский голос с одного из островков безопасности. Вандебар обернулся на звук и увидел миловидную красноволосую девушку — она была подозрительно похожа на ту, что напала на него немногим ранее. Но различия бросались в глаза: на левом глазу — повязка, рост чуть ниже, волосы короче, а главное — явные следы заражения Гнилью. Левую часть лица покрывал белый ожог от проклятия, но это ничуть не умаляло её живого обаяния: в глазах плясали озорные искорки, а на губах играла лёгкая улыбка. — Я Полианна, — весело проговорила она, чуть склонив голову набок. — Папа сказал помочь вам. — Гоури? — неуверенно спросил рыцарь, внимательно вглядываясь в девушку. — Ты дочка старика? — Приёмная, — закивала Полианна, лукаво подмигивая ему здоровым глазом. — Папа сказал, что вам может потребоваться помощь. Вандебар замер, взвешивая услышанное. В груди шевельнулось тревожное чувство: какой любящий отец пошлёт своё драгоценное чадо в такое гиблое место, как болото Эонии? На битву с противником, чья репутация сложилась в самой жестокой войне всех времён? Он бросил взгляд на тонкие запястья девушки, на её почти детские плечи — едва ли она перешагнула порог совершеннолетия. Но в то же время рыцарь отчётливо понимал: ему и правда не помешала бы поддержка. Даже такая. — Доводилось ли тебе прежде орудовать клинком? — спросил он осторожно, указывая на кинжал на её поясе. — Конечно! — Полианна обиженно надула щёки и тут же обнажила оружие, уверенно перехватив его одной рукой. — Я не ради красоты его ношу! Вандебар тяжело вздохнул. В её движениях, несмотря на браваду, читалась неопытность. Но выбора не было. — Хорошо, — произнёс он твёрдо. — Я буду в авангарде, ты — на подхвате. Держись позади, не лезь вперёд и слушай мои команды. Поняла? — Поняла, — кивнула девушка, но в её взгляде всё ещё сверкала мальчишеская удаль. Рыцарь достал колокольчик и призвал волков. Те возникли из тумана, призрачные и сосредоточенные, и выжидающе уставились на хозяина. — Салли, Лео, Бетти, — произнёс Вандебар строго, — не отходите от девушки. Защищайте её любой ценой. Если что — уводите с поля боя. Волки синхронно кивнули, словно поняли каждое слово, и встали возле Полианны — по бокам и чуть позади, образуя живой щит. Взгляд Вандебара переместился дальше, к центру Алого болота. Там, в самом сердце гнилостной топи, стояла одинокая фигура воина. Покинутый своими подчинёнными, ветеран твёрдо держал огромную алебарду — вдвое длиннее его самого. На древке развевалось знамя Алой Валькирии, потрёпанное, но всё ещё узнаваемое. Казалось, он всё ещё ждёт приказов от той, кому когда‑то присягнул на верность. Ветер шевелил его седые волосы, а глаза, устремлённые вдаль, хранили печать долгой службы и несгибаемой воли. «Сколько лет он уже здесь?» — мелькнула мысль у Вандебара. Он сжал рукоять катаны, чувствуя, как напряжение в груди нарастает. — Держись рядом, Полианна, — бросил он через плечо. — И помни: твоя задача — выжить. Девушка молча кивнула, на миг утратив игривость. В её глазах промелькнуло понимание серьёзности момента. — Начнём. Вандебар первым вошёл на арену, спрятанную под полусгнившими корнями древнего древа. Влажный воздух здесь был густ и тяжёл, словно пропитан памятью о прошлых битвах. Рыцарь сделал шаг вперёд, привлекая внимание хозяина этих полей. Командир О’Нил, не тратя ни мгновения, вонзил древко алебарды в красный песок. Как по щелчку пальцев, вокруг него восстали синие призраки — солдаты в форме войска Годрика. Они возникали из тумана, будто тени забытых воинов, и выстраивались в строй с механической точностью. — Полианна, — не оборачиваясь, бросил Вандебар, — ты с волками разбираешься с мелочью. Я займусь О’Нилом. Девушка коротко кивнула, на миг встретившись взглядом с рыцарем. В её глазах читалась решимость, смешанная с тревогой, но она поспешила исполнить приказ. Волки, словно единое целое, двинулись за ней — призрачные силуэты в багровом свете болота. Рыцарь окинул взглядом командира. Это был громадный мужчина в крепких доспехах, покрытых следами множества битв: вмятинами, царапинами, пятнами ржавчины, въевшейся в металл. Его правая нога была заменена импровизированным протезом — грубо собранной конструкцией из обломков какого‑то оружия. Детали были скреплены кожаными ремнями и металлическими скобами, и при каждом шаге протез издавал глухой скрип. За спиной О’Нила развевался плащ из меха льва‑стража — редкий знак отличия, который выдавали за выслугу лет в замке Грозовой Завесы. Этот факт наводил на мысли: вероятно, О’Нил не был изначально в войске Малении. Скорее всего, он присоединился к Валькирии позже — когда она, проходя мимо замка, одолела Сторукого столетия назад. Закончив с анализом, Вандебар сделал первый шаг навстречу командиру. О’Нил, отвечая на вызов, также неспешно начал движение — размеренно, почти неторопливо, словно время принадлежало ему одному. Чем ближе рыцарь подходил, тем быстрее становился его шаг — от осторожного шага к лёгкому бегу, затем к стремительному рывку. Но О’Нил будто не замечал этой нарастающей скорости: он шёл всё так же ровно, с пугающей невозмутимостью, будто знал какой‑то секрет, недоступный остальным. Когда Вандебар оказался достаточно близко, командир, опершись на протез, занёс своё огромное оружие. Широким замахом он рассек воздух над рыцарем — тот успел пригнуться, ощутив, как ветер от лезвия хлестнул по волосам. Не давая передышки, О’Нил мгновенно вернул алебарду на изготовку, сделал тяжёлый шаг вперёд — земля под ногами Вандебара задрожала, — и с неожиданной для такого массивного воина скоростью провёл колющую атаку. Но Вандебар был быстрее. Ловчее. Мобильнее. Уклонившись в последний момент, он тут же контратаковал — катана скользнула по руке командира, оставив глубокую рану. Кровь, тёмная, почти чёрная, потекла по доспеху. О’Нил замер на мгновение. На его лице появилась слабая, угасающая улыбка — она дрогнула, перетекла в оскал, обнажающий пожелтевшие зубы. Затем, с силой вонзив древко алебарды в алый песок, он издал дикий, опустошающий душу рёв. Звук прокатился по арене, сотрясая корни древнего дерева, и внезапно трансформировался в безумный, радостный гогот, от которого по спине Вандебара пробежал холодок. Рыцарь отступил на пару шагов, настороженно следя за противником. О’Нил схватил алебарду одной рукой и двинулся вперёд, нанося удар за ударом — широкий взмах, ещё один, и ещё. Каждый удар сотрясал воздух, создавая волны давления, от которых рябило в глазах. «Откуда в нём столько сил?» — мелькнула мысль у Вандебара. Казалось, в груди командира действительно был неисчерпаемый источник выносливости: он с лёгкостью размахивал тяжеленным оружием, будто оно ничего не весило. Но пока ни один удар не достиг цели. Вандебар уворачивался, нырял, отскакивал, используя каждую паузу, чтобы нанести ответный удар. Порезы покрывали руки О’Нила, стальной наруч был разорван и еле держался, предплечья кровоточили, но… …чем больше ран получал командир, тем быстрее и плавнее становились его движения. Удары сливались в единый смертоносный вихрь, каждый следующий — стремительнее предыдущего. И только когда очередной взмах чуть не снёс голову Вандебару с плеч, рыцарь заметил странное: лезвие алебарды окутывали кружащиеся волны ветра. Они пульсировали, словно живое существо, обвивая древко и остриё. О’Нил вновь вонзил оружие в землю. Вокруг его фигуры вихрем закружились яростные порывы ветра. Они нарастали, уплотнялись, превращаясь в торнадо, которое поднимало в воздух грибные наросты, разбрасывало фонтаны гнили и затягивало всё на своём пути. Смертоносные кровавые вихри начали затягивать в себя волков, призрачных солдат, Полианну… и самого Вандебара. Вокруг командира сформировался десятиметровый эпицентр разрушения — бушующая стихия, искажающая пространство. — Вандебар! — прокричала девушка, чувствуя, как ветра отрывают её от земли. Её волосы и плащ развевались, пальцы скользили по скользкой поверхности корня. Рыцарь, из последних сил оттолкнувшись, кинулся к Полианне. В прыжке он схватил её за руку, рванул вниз и, прижав к земле, вонзил клинок в алый песок. Сталь вошла глубоко, закрепившись в плотном слое гнили. Вокруг них образовался небольшой купол защиты — временное убежище в центре бури. — Держись! — выкрикнул он, перекрывая вой ветра. — Не отпускай мою руку! Полианна вцепилась в его запястье так, что ногти впились в кожу. Её глаза, расширенные от страха, встретились с его взглядом. — Я держусь! — крикнула она в ответ. Обернувшись на О’Нила, Вандебар увидел, как ветряные лезвия шинковали призрачных существ в фарш — те рассыпались в сизый туман, не оставляя после себя даже тени. Полианна, прижатая к земле рядом с волками, судорожно вздохнула, когда буря наконец утихла. Рыцарь выдернул катану из земли, подхватил с земли кинжал Полианны — тот блеснул в багровом свете — и рванул к командиру. О’Нил ещё не оправился после изнуряющей техники: его плечи тяжело вздымались, протез скрипел, а рука на древке алебарды дрожала. Он лишь беспомощно глядел на приближающегося Вандебара — одно мгновение, всего одно мгновение ему нужно было, чтобы собраться с силами. Но рыцарь оказался быстрее. Пронзая руку О’Нила катаной, он пришпилил её к земле, а кинжалом распорол доспех командира, точно целя в сердце. Сталь вошла с глухим звуком, почти без сопротивления. Последовал тихий, глухой выдох — не крик боли, а скорее облегчение. Но… падать командир не собирался. Нет. Медленно, с усилием, О’Нил оторвал руку от земли. Его фигура, несмотря на рану, вновь возвысилась над Вандебаром. Командир медленно потянул к нему ладонь — не для удара, не для захвата, а словно для чего‑то иного. Вандебар замер, потеряв контроль над телом. Мышцы будто окаменели, дыхание перехватило. Всё, что он мог, — смотреть в глаза О’Нилу, в которых больше не было ярости, лишь странная, почти отеческая теплота. Рука командира была уже в мгновениях от лица рыцаря. В следующее мгновение Вандебар почувствовал тёплое прикосновение его ладони. О’Нил легонько похлопал его по шлему — так отец хвалит сына за хорошую работу, так наставник одобряет ученика после долгого обучения. — Ты… отлично справился, — прозвучал хриплый, старческий голос, не лишённый гордости. — Я… давно ждал того, кто сможет... меня... О’Нил рухнул на колени, отхаркивая кровь. Капли тёмной жидкости упали на алый песок, смешиваясь с ним, словно возвращаясь к истоку. — Наконец… моя война… окончена, — прошептал он, и в этих словах не было горечи — только покой. Испустив последний вздох, командир остался стоять на коленях, его взгляд устремился куда‑то вдаль, за пределы этой арены, за пределы Гнили и боли. Вандебар, протянув руку, бережно прикрыл веки его глаз. — Это был замечательный бой, старый солдат, — тихо произнёс рыцарь. — Пусть Древо Эрд примет тебя в свои тёплые объятия. Пусть твой дух обретёт покой, которого ты так долго был лишён. Он выпрямился, чувствуя, как тяжесть битвы постепенно уходит, сменяясь странной пустотой и одновременно — уважением. Перед ним лежал не просто враг, а воин, который слишком долго нёс бремя верности, слишком долго сражался с тенью прошлого. К этому времени к рыцарю подошла девушка, мягко коснувшись его плеча. Её пальцы слегка дрожали, но в глазах светилась искренняя благодарность. — Спасибо, Вандебар. Ты спас меня, — от всего сердца поблагодарила она его, и голос её чуть дрогнул. — Я… я думала, что уже всё, что эти вихри унесут меня прочь… Рыцарь кивнул ей в ответ, коротко и сдержанно, но в этом жесте читалось тепло. Он не любил громких слов — действия всегда были важнее. Затем его взгляд невольно вернулся к телу О’Нила, задержавшись на его правой руке: ладонь командира, даже после смерти, оставалась крепко сжатой, будто удерживала что‑то жизненно важное. Вандебар осторожно разжал пальцы О’Нила — движения были почти ритуальными, почти уважительными. В ладони командира лежала золотая игла, сломанная надвое. Металл потускнел от времени, но на нём всё ещё угадывались выгравированные символы — древние, почти стёршиеся. — Это то, ради чего мы пришли? — спросил рыцарь, аккуратно подбирая осколки иглы. Он осторожно соединил половинки, словно пытаясь вернуть предмету целостность, но трещина осталась — глубокая, неустранимая. Полианна подошла ближе, вглядываясь в находку. На её лице отразилось понимание, смешанное с тревогой. — Да, — тихо ответила она. — Отец говорил, что эта игла когда‑то удерживала часть проклятия Гнили. Она подняла глаза на Вандебара, и в её взгляде читалась не только благодарность, но и новая решимость. — Давай вернёмся к отцу, — сказала она твёрже. — Он должен увидеть это.

***

— Так‑так, — поражённым голосом произнёс старик в поношенном плаще, что скрывал его голый череп. Он осторожно взял половинки иглы, провёл по ним сморщенными пальцами, вглядываясь в выгравированные символы. — Это настоящее чудо. Работа истинного мастера… искусного и смелого творца, который стремился ухватить смысл жизни, запечатлеть в металле борьбу духа с тленом. Дай мне время поработать над иглой — я попробую вернуть ей былую силу. Рыцарь кивнул и вышел из лачуги, полной грудью вдыхая горький воздух этих проклятых земель. Запах гнили здесь смешивался с дымом от тлеющих углей, а вдали слышалось кваканье болотных жаб. Обратив внимание на рыжеволосую девушку, что сидела на одном из камней и смотрела на звёзды, он неспешно двинулся к ней. — Как ты, Полианна? Я ведь так и не поблагодарил тебя за помощь, — произнёс рыцарь, садясь на камень рядом с ней. — Пустяки, Вандебар, — разочарованно произнесла она. — Да и к тому же почти всю работу выполнил именно ты. От меня всего‑то и требовалось, что принести оружие и не путаться под ногами. Рыцарь, усмехнувшись, похлопал девушку по плечу. — Не говори так. Если бы ты не отвлекла приспешников О’Нила, я бы вовек не справился. Спасибо тебе. Я твой должник. Девушка слегка улыбнулась и облокотилась головой на плечо рыцаря. В свете звёзд её лицо казалось совсем юным, почти детским. — Просто обещай, что поможешь моей сестре, — тихо попросила она. Рыцарь медленно закивал. — Я сделаю всё, что в моих силах. Полианна по‑доброму усмехнулась. — Ты напоминаешь мне моих сестёр. Таких же добрых и заботливых, как и ты, — девушка закрыла глаза и, обняв руку рыцаря, начала засыпать. Её голос стал тише, почти шёпотом: — Мне их… так… не хватает… Вандебар сидел неподвижно, чувствуя, как ровное дыхание Полианны становится всё глубже. Он смотрел на звёзды — редкие, тусклые в этом проклятом месте, — и думал о том, сколько ещё испытаний ждёт их впереди. Спустя пару часов Гоури подозвал рыцаря. Старик стоял у входа в лачугу, в руках он держал восстановленную иглу — теперь она сияла слабым золотистым светом, а трещина почти не была видна. — Возьми, Вандебар, — сказал старец голосом, исполненным древней мудрости и тихой печали. — Дочка должна ввести эту иглу в себя. Она не исцелит мгновенно, но даст ей силы бороться с Гнилью, укрепит её дух перед лицом неизбежного. Протянув иглу, он на мгновение задержал взгляд на рыцаре. В его глазах читалась не просто тревога, а знание, накопленное годами странствий и потерь. Взяв иглу, рыцарь удивился её размерам — они были сопоставимы с его собственной ладонью. Металл приятно холодил пальцы, а символы на поверхности слегка пульсировали, словно живое сердце. — Слушай, Гоури… — с надеждой в голосе поинтересовался рыцарь. — Сможет ли эта игла побороть гниль в человеке, который сотни лет борется с проклятием? Гоури медленно поднял взгляд, и в его глазах отразилась глубина веков. Он сложил руки перед собой, словно взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его. — Вандебар, выслушай меня внимательно. В мире нет чудес, способных обратить вспять время и стереть следы столетий борьбы с проклятием. Эта игла — не панацея, а лишь инструмент, дарованный нам предками. Она может замедлить Гниль, дать миг передышки, укрепить волю к жизни… Но истинное исцеление начинается не с артефактов, а с сердца того, кто его ищет. Он сделал паузу, и его голос зазвучал ещё тише, но от этого — ещё весомее: — Даже я не знаю всех пределов этого чудесного инструмента. Но я верю, что сила иглы — не в её способности стереть проклятие, а в том, чтобы дать надежду. А надежда, мой друг, порой творит чудеса там, где бессильны самые могущественные заклинания. Слабо ухмыльнувшись, рыцарь кивнул старику. Он понимал, что надежда была призрачной, но всё же цеплялся за неё — ради Полианны, ради её сестры, ради всех, кто страдал от проклятия этих земель. — Понял. Я ушёл, — произнёс он твёрдо и, последний раз взглянув на спящую девушку, направился к тропе, ведущей вглубь болот. Игла в его руке чуть заметно мерцала, будто напоминая: время на исходе. Выйдя из лачуги, Вандебар уже сделал несколько шагов прочь, но его остановила рыжеволосая девушка. — Уже уходишь? — тихо спросила Полианна, и в её голосе прозвучала такая острая тоска, будто она только сейчас осознала, что их пути вот‑вот разойдутся. Рыцарь обернулся и кивнул ей: — Да. Пора двигаться дальше. — Я тоже ухожу, — произнесла она голосом, полным неуверенности и страха перед неизвестностью. Её пальцы нервно сжали край плаща, а взгляд метался между лицом Вандебара и тропой, что уводила прочь от лачуги. — Мне пора найти своё предназначение… Но я не знаю, с чего начать. Боюсь, что просто потеряюсь в этом огромном, жестоком мире. Вандебар подошёл ближе и положил руку на её плечо. Его взгляд стал мягким, почти отеческим, а в груди что‑то сжалось — так сильно он ощутил её уязвимость. — Я уверен, ты его найдёшь, — сказал он спокойно, но твёрдо, чуть сжимая плечо девушки. — Путь не будет лёгким, и сомнения будут настигать тебя снова и снова. Но если ты всё ещё сомневаешься в себе… то можешь не верить в себя — верь в мою веру в тебя. Я видел, как ты держалась в бою, как не сломалась под тяжестью страха. В тебе есть сила, Полианна. Настоящая сила. Он произнёс это так, словно говорил не с девушкой, с которой познакомился всего несколько часов назад, а с дочерью, которую отправляет во взрослую жизнь — с мудростью, заботой и глубокой, почти отцовской верой в её силы. Полианна на мгновение замерла, а затем, не говоря ни слова, заключила рыцаря в объятия. Её плечи слегка дрожали, и Вандебар понял, что она плачет. — Спасибо, спасибо тебе, Вандебар, — прошептала она, и в её голосе прозвучала искренняя благодарность, смешанная с облегчением, будто с плеч свалилась тяжкая ноша. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит… Отстранившись, она улыбнулась сквозь слёзы и быстрыми шагами направилась в обратном направлении, но на ходу обернулась и крикнула, стараясь придать голосу бодрости: — Обещай, что мы снова встретимся! — Я обещаю, — улыбнувшись, произнёс рыцарь, и его улыбка была тёплой, почти родной. — И когда это случится, я буду знать, что ты нашла свой путь. А если станет трудно — помни мои слова. Они будут с тобой, как талисман. Спустя полчаса он уже стоял у храма, о котором говорил старик. «Храм Чумы» — так его назвал Гоури. Да уж, не самое приятное название. И вид сооружения полностью ему соответствовал: покосившиеся колонны, покрытые лишайником и гнилью, стены, испещрённые трещинами, сквозь которые проросли ядовитые грибы, а в воздухе витал тяжёлый, удушливый запах — словно сама смерть дышала в затылок. «Именно здесь он держал свою дочь в одиночестве всё это время, — с горечью подумал Вандебар, и внутри закипала ярость, смешанная с жалостью. — Какой он после этого отец? Прохлаждается в лачуге, ищет того, кто принесёт ему чёртову иглу, и при этом ничего не делает сам… Использует своих дочерей как инструменты для достижения собственных целей! Как можно так поступать с теми, кого якобы любишь?» На подходе к храму рыцарь заметил существ, рождённых из проклятой силы Алой Гнили — родичей Гнили. Они медленно передвигались вокруг сооружения, словно стражи, и казалось, охраняли не само здание, а того, кто был внутри. Их тела представляли собой жуткую смесь плоти и гнили: местами просвечивали кости, местами пульсировали гнойные нарывы, а глаза горели тусклым багровым светом, будто угли в остывающем костре. Один из них повернул голову в сторону Вандебара, и рыцарь почувствовал, как по спине пробежал холодок — существо узнало его, почуяло угрозу. Вандебар сжал рукоять клинка так, что побелели костяшки пальцев. Лезвие мягко зазвенело, выходя из ножен, — оружие, которое не побрезгует даже проклятой кровью. — Что ж, — тихо произнёс рыцарь, и в его голосе звучала не угроза, а холодная решимость. — Посмотрим, чего стоят стражи проклятого места. А заодно узнаем, что скрывается за этими стенами. Он сделал шаг вперёд, готовясь к бою. Ветер донёс до него слабый стон, доносящийся из глубины храма, — и это лишь укрепило его решимость. Внутри всё сжалось от тревоги за ту, что томилась там, но вместе с тем вспыхнула ярость: он не позволит, чтобы ещё кто‑то страдал из‑за чужих амбиций и проклятых артефактов.

***

— Сколько я уже здесь… нахожусь? — Девушка с пустым взглядом смотрела на закоптившуюся лужу крови под собой, и мысли её тонули в вязкой тьме отчаяния. — Из‑за Гнили, что разъедает меня… коверкает… изменяет, подчиняет, привносит в каждый мой день бесконечную, нескончаемую боль… Я потеряла не только счёт времени… но и желание бороться. Проклятье полностью завладело моей рукой… — Она взглянула на ржавый тесак и обрубок руки — и тут же фантомные боли вспыхнули с новой силой, переросли в ноющую, кричащую агонию, будто сама плоть кричала от безысходности. — Больно… Бесполезно… — По её щекам потекли кристальные слёзы, оставляя влажные дорожки на бледной коже. — За что мне это?.. Чем я провинилась перед Богами? Почему они обрекли меня на такие муки?.. Как она хотела кричать — громко, отчаянно, в надежде быть услышанной хоть кем‑то! Как хотела забыть о страданиях и боли, стать обычной девушкой, которая может смеяться, мечтать, любить… Воссоединиться с сёстрами… Подумав о сёстрах, она, к своему ужасу, не смогла вспомнить ни их лиц, ни их имён. В груди защемило так сильно, что дыхание перехватило. Она не знала, живы ли они до сих пор, не забыли ли свою дорогую сестру… Но даже так она… очень их любила. И любит до сих пор. Любовь эта жила где‑то глубоко внутри, вопреки всему — вопреки боли, вопреки забвению. Услышав внезапные шаги, пересекающие порог храма, девушка, терпя ужасную боль, слегка подняла лицо. Сквозь пелену слёз она различила тёмный силуэт. — Ох… кто там? — прошептала она, и голос её дрожал, как осенний лист на ветру. — Впрочем, без разницы. Если у тебя есть хоть капля ума и благоразумия, ты уйдёшь. Немедленно. Мою плоть разъедает Алая Гниль. Это проклятие. И человеку нельзя с ним связываться. Оно поглотит и тебя… Мужская фигура присела напротив неё, и девушка, даже не видя его глаз, могла ощущать исходящую от него жалость — такую глубокую, почти осязаемую. От этого стало ещё горше: она не хотела жалости. Она хотела… чего? Свободы? Надежды? — Не стоит волноваться обо мне, — произнёс он заботливым голосом, — я пришёл лишь помочь. Меня отправил твой отец. Но вдруг его голос оборвался — рыцарь резко осекся, вглядываясь в черты её лица. — Подожди… Это… не ты напала на меня у болот? Рыцарь признал в ней Окровавленного Пальца — ту, что хотела его убить. Девушка почувствовала, как внутри всё сжалось. — Я… не знаю, кто хотел вашей смерти, — тихо ответила она, и в её голосе звучала неподдельная усталость. — Однако я уже очень долго нахожусь здесь. Вдали ото всех… Вы сказали, что вас прислал мой отец… Гоури? — Верно, — пристыжённо произнёс он, и в его взгляде читалось неподдельное сострадание, смешанное с ужасом от того, в каком плачевном состоянии старик бросил свою дочь. — Гоури. Девушка из последних сил криво улыбнулась — улыбка вышла жалкой, искажённой болью. Даже такая слабая ухмылка приносила ей невероятную агонию, но она всё равно её сохранила — скорее из упрямства, чем из радости. Она никогда не признает Гоури своим отцом. Он хоть и называл себя так, но относился к ней не как к дочери, а как к оружию, которое должно заточить. К простому инструменту, который, сломавшись, выбрасывают на чердак, забывая о нём. В груди закипала горечь — не только от боли, но и от обиды, от осознания, что тот, кто должен был защищать, использовал её. — Он… никогда не видел во мне человека, — прошептала, и её голос дрогнул. — Только средство для достижения цели. Но знаете что? — Она подняла взгляд, и в её глазах, несмотря на всю боль и усталость, вспыхнул слабый огонёк упрямства. — Я всё ещё здесь. Я всё ещё дышу. — Как бы там ни было, — рыцарь протянул ей золотую иглу, и в тусклом свете храма металл едва заметно мерцал, словно живой. — Это может тебе помочь. Нужно лишь… вонзить её в себя. Девушка уставилась на иглу, и её губы дрогнули в горькой усмешке. В груди всё сжалось от отчаяния — как же она устала надеяться! Каждый раз, когда появлялась хоть искра надежды, судьба безжалостно её гасила. Взгляд невольно скользнул к обрубку руки, к ржавому тесаку рядом. В памяти с болезненной ясностью всплыли тот момент, тот ужасный миг, когда она сама отсекла поражённую конечность… Звук ломающейся кости, обжигающая боль, липкая кровь на пальцах — всё это пронеслось перед глазами, будто случилось только вчера. По сравнению с этим уколоть себя иглой действительно казалось легче, чем моргнуть… Хотя даже моргание сейчас приносило боль — каждый нерв в теле кричал, умолял остановиться, сдаться. — Хорошо, — прошептала она наконец, протягивая дрожащую руку. Пальцы едва слушались, словно принадлежали кому‑то другому. — Но… прошу, обещай, что если игла не поможет… ты… убьёшь меня. Чтобы я больше не мучилась. Не хочу снова просыпаться в этой агонии, не хочу ещё один день терпеть эту бесконечную, выжигающую душу боль… — Я даю своё слово, — произнёс он твёрдым, уверенным голосом, вкладывая иглу в её ладонь. Пальцы Миллисент слегка дрожали, но рыцарь не отдёрнул руку, а на мгновение сжал её, передавая частицу своей решимости. — Миллисент, — тихо произнесла девушка, и голос её надломился, как хрупкая ветка. — Так меня зовут. Если… если игла не поможет, пожалуйста… запомни меня. Запомни… хотя бы так. Я смогу продолжать жить. Пусть даже как… — слёзы хлынули потоком, обжигая щёки, капая на грязную ткань одежды, — как просто воспоминание. Как тень, которая когда‑то была человеком… Вандебар аккуратно поднёс ладонь к её лицу и стёр горючую слезу с её щеки. Движение вышло удивительно мягким — не таким, каким он привык касаться чего‑либо в бою. В этот миг он вдруг отчётливо осознал: перед ним не просто жертва проклятия, не просто задание, данное Гоури. Перед ним — человек. Человек, который так долго боролся, что забыл, каково это — чувствовать себя живым. — Я обещаю, что бы ни случилось, я запомню тебя, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. Его голос дрогнул, но он продолжил, вложив в слова всю глубину своего чувства: — Запомню как храбрую девушку, которая, несмотря на страх и боль, твёрдо смотрела в глаза судьбе. Ту, что не сломалась, даже когда мир обрушился на неё всей своей жестокостью. Ту, что до последнего вздоха сохранила в себе свет. И этот свет я сохраню в своей памяти — как свечу во тьме. Она ничего не ответила, но слабая улыбка, промелькнувшая на её бледных губах, сказала больше любых слов. В ней читалась благодарность, проблеск надежды и — что‑то ещё, почти неуловимое: облегчение оттого, что она не одна в этот решающий миг. Будто тяжесть одиночества, давившая на плечи столько лет, чуть ослабла. Девушка глубоко вздохнула, сжала иглу крепче и вонзила её под рёбра. От неожиданности она резко выдохнула, широко раскрыв глаза. — Что ж… — её голос звучал удивлённо, почти растерянно. — Это оказалось не так уж и трудно. Но… почему мне так… Так и не договорив, она обмякла и потеряла сознание. Ресницы дрогнули в последний раз и замерли. Дыхание стало ровным, почти незаметным. Вандебар осторожно убрал прядь волос с её лица, затем поднялся и сел на старый стул у стены. Он не мог бросить её здесь — не после того, что обещал. И если игла не совершит чуда, он хотя бы избавит Миллисент от дальнейших страданий, как и поклялся. Он сидел и смотрел на неё — на спокойное лицо, на аккуратные черты, на едва заметную улыбку, застывшую на губах. В груди что‑то защемило, боль разливалась по сердцу, как яд. Кто же она ему так напоминает? Образ маячил на краю сознания, ускользал, дразнил своей близостью…

***

Спустя половину дня девушка начала подавать признаки пробуждения — её ресницы дрогнули, дыхание стало чуть чаще, а пальцы слегка пошевелились. Она сонно открывала глаза, медленно, будто боялась, что это всего лишь очередной обманный сон, который вот‑вот рассыплется пеплом. Когда ей в последний раз доводилось так спокойно спать — без мучительных приступов яростной боли, без кошмарных видений, терзавших разум, без отвратительного шёпота Гнили, нашептывавшего ей сдаться? Миллисент глубоко вдохнула — и осознала, что дышит полной грудью, без спазмов, без жжения в лёгких. Слезы навернулись на глаза от этого простого, забытого ощущения. Неужели… это правда? Открыв глаза, она всё ещё видела нечётко — волосы упали на лицо, закрыв обзор. Но она чувствовала себя лучше. Намного лучше. Больше не было этой разъедающей, выжигающей душу боли от Гнили, не было её мерзкого шёпота, который годами звучал в голове, подтачивая волю. Миллисент осторожно повернула голову и посмотрела на то место, куда была воткнута игла. Боли не было — лишь лёгкий дискомфорт, какой бывает, когда огромная игла вонзается под рёбра. Но это было ничто по сравнению с тем, что она испытывала раньше. Игла… Она словно притягивала к себе каждую частичку Гнили внутри неё, высасывала яд, очищала тело и душу. Миллисент ощутила, как по венам вместо густой, отравленной крови бежит что‑то светлое, живое. Впервые за долгие годы она почувствовала… надежду. — Тебе лучше? — поинтересовался рыцарь, осторожно подходя к ней. Его голос прозвучал так тепло и заботливо, что на мгновение ей показалось, будто она вернулась в детство, когда кто‑то из близких будил её после тяжёлого сна. Миллисент посмотрела на него из‑под чёлки. Её губы дрогнули — сначала в неуверенной улыбке, затем в широкой, почти детской радости, которую она уже и не надеялась испытать. — Да, — прошептала она, и голос её дрожал от переполнявших чувств. — Я… Я так рада, что снова вас вижу. Приношу свои извинения. Я упала в обморок, даже не успев вас поблагодарить… Но ваши слова оказались правдой: стоило мне вонзить в себя иглу, как Алая Гниль тут же отступила. Даже кошмары… — она запнулась, и в глазах блеснули слёзы. — Они перестали меня мучить. Больше никаких голосов, никаких видений… Она подняла единственную руку и осторожно подвигала ею — сначала медленно, боясь, что иллюзия исчезнет, затем увереннее. Движение давалось легко, без привычного сопротивления, без боли в суставах. — Я рад, что тебе лучше. Полианна очень переживала за тебя, — заботливо произнёс рыцарь, и в его голосе прозвучала неподдельная теплота. — Полианна…? — переспросила девушка, пытаясь выудить воспоминание из глубин затуманенного разума. Её брови слегка нахмурились, а взгляд стал рассеянным. — Ах, прошу прощения… Могу я узнать ваше имя? — Вандебар. Сестра переживала за тебя. Очень. — Полианна… Моя сестра… Мои сёстры… — прошептала Миллисент, и в этот момент что‑то внутри неё словно щёлкнуло. В голове пронеслись размытые, но постепенно проясняющиеся образы четырёх сестёр. Сейчас, когда Алая Гниль отступила, имена и лица дорогих ей людей начали проявляться, как картины, проступающие из тумана. Полианна была самой младшей среди них — озорная, с веснушками на носу и вечно растрёпанными волосами. — Она не смогла прийти, сказав, что ей нужно уходить, чтобы найти своё… — Предназначение, — закончила Миллисент, и что‑то в глубине души откликнулось на это слово. Воспоминание вспыхнуло яркой искрой: она видела, как Полианна стоит на пороге, сжимает в руках старый рюкзак и смотрит на неё с улыбкой, в которой смешались страх и решимость. — Да, точно. Она хотела найти своё предназначение. — Верно, — кивнул Вандебар. Девушка попыталась убрать волосы с глаз своей единственной рукой — движение вышло неловким и неуверенным, пряди тут же упали обратно, частично закрывая лицо. Вандебар, заметив это, мягко улыбнулся. — Садись, позволь немного помочь тебе, — он указал на старый стул у стены и осторожно поддержал Миллисент под локоть, помогая дойти до него. Рыцарь достал расчёску из своей походной сумки — простую, деревянную, с потёртой ручкой, явно много раз бывавшую в дороге. Он начал нежно расчёсывать её спутанные волосы, стараясь не причинить боли. Каждое движение было аккуратным, почти ритуальным. Это так напомнило Миллисент её сестёр — как Морин всегда терпеливо распутывала колтуны, как Эми напевала тихие песни, пока заплетала косы, как старшая Мэри строго следила, чтобы всё было аккуратно… От нахлынувших воспоминаний к горлу подкатил комок, а глаза защипало. — Мне и самому частенько мешают волосы, так что без расчёски никуда, — сказал Вандебар мелодичным, успокаивающим голосом. — В хвост? — А… да, пожалуйста. У меня есть резинка, — Миллисент с трудом вытащила из кармана потрёпанную резинку, сделанную из шкуры оленя. Вандебар аккуратно собрал её алые волосы и подвязал их, затем отошёл на пару шагов и посмотрел на результат. — Ну вот. Как на картине, — произнёс он так, словно говорил с дочерью: добрым, ласковым голосом, полным искренней заботы. Миллисент слегка покраснела — непривычное ощущение тепла разлилось по груди. Да, правую часть лица поразила Гниль, покрыв белым ожогом, но даже так её глаза цвета золота прекрасно сочетались с алыми волосами и аккуратными чертами лица. Она выглядела… живой. Вандебар замер на мгновение, вглядываясь в её лицо. Что‑то неуловимо знакомое было в этих чертах — в линии подбородка, в изгибе бровей, в том, как она слегка наклонила голову, когда смущалась. Где я это видел? — пронеслось в его голове. Образ ускользал, но ощущение было таким сильным, будто он смотрел на кого‑то из прошлого. — Спасибо, — тихо сказала Миллисент, осторожно коснувшись своего хвоста. Пальцы слегка дрогнули, словно не веря, что кто‑то мог проявить к ней такую простую, человеческую заботу. — Давно… давно никто так обо мне не заботился. — Спасибо вам, — повторила она чуть громче, и в её голосе зазвучала неподдельная благодарность, смешанная с лёгкой горечью от осознания, сколько времени она провела в одиночестве и боли. — Пустяки, — мягко отмахнулся Вандебар, но в глазах его мелькнуло что‑то тёплое, почти отеческое. — Наверное, я никогда не смогу достойно вас отблагодарить, — продолжила Миллисент, и её голос дрогнул. — Но прошу, примите этот скромный дар в знак моей признательности. Он не сравнится с тем, что вы для меня сделали, но… пусть он будет напоминанием. Она протянула талисман, обрамлённый золотом. На его поверхности, искусно выгравированной, оживали героические сказания — фигуры воинов, битвы, священные символы. В узорах читалась история некой однорукой валькирии, чья судьба перекликалась с судьбой самой Миллисент. Металл чуть заметно мерцал в свете факела, словно храня древнюю силу. Вандебар на мгновение замер, затем осторожно принял талисман. Его пальцы на мгновение задержались на гравировке. — Не стоило, но я приму твой дар, — произнёс он тихо, с уважением. — Он будет напоминать мне о встрече с той, кто нашёл в себе силы восстать из пепла. Куда направишься теперь? — Я собираюсь отправиться в путешествие, — ответила Миллисент, и в её взгляде появилась новая твёрдость. — Когда игла вонзилась в меня, я, хоть и смутно, но вспомнила… о своём предназначении. И всё благодаря вам. — Она подняла голову, и впервые за долгое время в её глазах засияла уверенность. — В таком случае, пусть Марика осветит твой путь, Миллисент, — произнёс Вандебар с искренней теплотой. — И пусть твоя решимость не угаснет. — Спасибо, — улыбнулась она уже увереннее, и на этот раз улыбка коснулась даже глаз. В них больше не было отчаяния — только надежда и готовность идти вперёд. Рыцарь собрал свои вещи, вышел из храма и зашагал к лачуге Гоури. Но когда он вернулся на знакомое место, старика там уже не было. Лишь ветер гонял по земле сухие листья, да на пороге валялась старая книга с вырванными страницами. Рыцарь слегка выругался себе под нос, сжал кулаки, но быстро взял себя в руки. «Что ж, — подумал он, — значит, идём к плану Б». Он развернулся и направился обратно к Святому Древу — к своему другу, к новому этапу пути. В кармане тихо позвякивал золотой талисман, а в памяти всё ещё стояло лицо Миллисент — с её новой улыбкой, с её решимостью жить и бороться.

***

Подходя к границе, рыцарь увидел Салливана — тот стоял у старого межевого камня, задумчиво глядя вдаль. Ветер трепал его седые волосы, а на лице читалась глубокая задумчивость, будто он взвешивал в уме какие‑то тяжёлые решения. — Салливан, — окликнул его Вандебар, ускоряя шаг. — Я вернулся. — Он протянул руку другу — крепкую, мозолистую, всё ещё слегка дрожащую после недавней битвы. Салли, завидев друга, просиял. На его обветренном лице расцвела широкая улыбка, морщинки вокруг глаз собрались веером, и вся прежняя задумчивость словно слетела с него, как осенний лист. — Вандебар, Кровавое Золото! — воскликнул он, крепко пожимая протянутую руку. — Неужели… Ты смог одолеть командира О’Нила? — В его голосе звучало неподдельное изумление, граничащее с благоговением. — Да, — кивнул рыцарь, присаживаясь на старый деревянный ящик, покрытый трещинами и следами времени. — Молва не врала, он и правда был… живой легендой. — Вандебар на мгновение замолчал, и в его глазах отчётливо читалось глубокое уважение к этому невероятному воину. — И лишь чудом я смог выйти из схватки победителем. В какой‑то момент я уже думал, что это конец… — Невероятно… Сам командир О’Нил… — Салливан присел напротив друга, подавшись вперёд всем телом. В его взгляде читался неподдельный интерес. — Ну рассказывай, как это было. Каждый миг, каждую деталь — я хочу услышать всё. Вандебар усмехнулся, достал из‑за пояса знакомую бутыль с тёмной жидкостью и сделал небольшой глоток. Стекло слегка запотело в его руках, а аромат старого вина наполнил воздух. — После того, как я добрался до болот…

Спустя какое-то время.

— Да уж… Никогда бы не поверил, что найдётся лекарство, способное сдержать Гниль. И куда она направилась? Как там её звали? — Салливан слегка наклонил голову, пытаясь вспомнить. — Миллисент. Она ушла в поисках своей судьбы, — ответил Вандебар, отхлебнув мёда из кружки. Тёплая сладость на мгновение отвлекла от тяжёлых мыслей. Он посмотрел на друга — тот выглядел измождённым, под глазами залегли тёмные круги. — Теперь твоя очередь, Салли. Что случилось? На тебе лица нет. — Объявили дату очередного Фестиваля, — произнёс солдат горьким голосом, опустив взгляд на свои ладони, покрытые шрамами. — Снова? Неужели Джеррен ещё не успокоился? Уже и не могу представить, что кто‑то сможет одолеть Радана, — Вандебар нахмурился, вспоминая последнего живого командира армии Покорителя Звёзд. Перед глазами встал образ мужчины в возрасте: шрам, пересекающий левый глаз, длинная опущенная седая борода, потрёпанная форма армии Рыжей Гривы. Не самый искусный воин, не выдающийся мечник и полководец — но какой стратег! Любая армия молилась бы на такого. Именно за это он и прославился во времена Раскола. И даже сейчас Джеррен не переставал организовывать Фестивали — словно пытался подарить любимому генералу заслуженный покой. Ходили слухи, что они с Раданом были настолько близкими друзьями, что поклялись умереть славной смертью воинов. Вандебар даже уважал его — и бесконечно сочувствовал. Сам он потерял многих друзей в своих странствиях. Рыцарь не был против Фестивалей как таковых, но отправлять сражаться с Бичом Звёзд талантливых, но зелёных юнцов, которые могли бы в это время защищать свой народ… Это казалось ему по меньшей мере неразумным. — И когда будет в этот раз? — спросил Вандебар, чувствуя, как внутри закипает смесь горечи и раздражения. — Командир Джеррен уже начал собирать воинов, а сам Фестиваль пройдёт примерно через три месяца, — Салливан сделал паузу, пристально глядя на друга. — Ты же не пойдёшь снова? Не забывай, ты лишился благодати, больше не восстанешь из пепла. Заботливый тон солдата не скрывал тревоги в его голосе. Вандебар до сих пор помнил сокрушительное поражение от руки Рыжей Гривы. Тогда он был молод, неопытен и слишком горяч. Но даже так — одно дело сражаться против человека, пусть и полубога, а другое… против обезумевшего зверя. Воспоминание обожгло, словно свежий шрам. — Нет. Ни за что. Не разорвал я ещё связи с суетным миром, — усмехнулся рыцарь, стараясь развеять мрачное настроение. — По крайней мере сейчас у меня есть дела поважнее. — Дела? У тебя? — Салливан приподнял бровь, и в его глазах мелькнула усмешка. — Ты же только и делаешь, что охотишься на крабов в Лиурнии. Какие у тебя могут быть дела? — Он вспомнил, как Вандебар с пылом доказывал, что консистенция крабов на уровень выше, чем у креветок, и по нему невольно пробежал холодок ностальгии. — Ха‑ха‑ха, чего греха таить, было такое, — улыбнулся рыцарь, на мгновение погружаясь в воспоминания о сладковатом вкусе крабового мяса. — Но сейчас есть другие занятия. — Смотрите‑ка, какие мы важные! Неужели бабу себе нашёл? — весело воскликнул Салливан и, толкнув рыцаря в плечо, заметил, как тот слегка смутился, неловко улыбнувшись. — Душа Радагона… Ты нашёл себе женщину! Не ты ли говорил, что будешь только с той, кто сможет одолеть тебя в честном бою? Погоди, только не говори мне… — Да с чего ты решил, что я нашёл себе пару? Да и какая женщина сможет одолеть меня, Вандебара, Кровавое Золото? — попытался рыцарь отшутиться, но, осознав свою ошибку, поспешно добавил: — Просто подруга! Подруга, слышишь? Салливан уже не слушал его. На его лице проступила странная смесь радости и грусти, и по щеке скатилась одинокая мужская слеза. Наконец‑то его друг нашёл себе ту самую. Наконец остепенится… Но что‑то не давало солдату покоя — он сам был одинок многие и многие лета, и эта радость за друга отдавалась в груди щемящей болью. — Всё, я ухожу! — Вандебар вскочил на ноги, явно желая поскорее сменить тему. — До встречи, друг мой, — сказал Салливан, вытирая слезу и стараясь улыбнуться. — Да благословит вас союз Древо Эрд. Вандебар уже почти скрылся за поворотом, когда Салливан крикнул ему вслед: — Береги себя, Кровавое Золото! И… передавай привет твоей «подруге»! Рыцарь лишь махнул рукой, скрываясь за деревьями, а Салливан остался стоять у межевого камня, задумчиво глядя вдаль. В груди его теплилась надежда — может, и для него когда‑нибудь наступит день, когда он тоже не будет одинок.

***

Проходя через Замогилье, рыцарь увидел до боли знакомую фигуру на горизонте — массивный силуэт, выделявшийся на фоне закатного неба, напоминал огромный кувшин с руками и ногами. — Неужели… Александр? — прошептал Вандебар, и на его лице расцвела искренняя улыбка. Вандебар ускорил шаг, а затем и вовсе перешёл на бег, чтобы поздороваться со своим старым другом, которого не видел целую вечность. — …3 кувшинчика… 4 кувшинчика… — донёсся до него низкий голос. Колоссальных размеров кувшин сидел на траве и сосредоточенно считал разбросанные вокруг него глиняные кувшинчики. Один из них лежал перевёрнутым, словно Александр только что его уронил. — Александр! Брат мой по оружию! Сколько лет, сколько зим?! — крикнул рыцарь, подбегая к другу и широко раскинув руки для объятий. — А! Что…? Кто? Вандебар, Кровавое Золото! — Александр резко обернулся, и его лицо озарилось радостью. Он вскочил на ноги, чуть не опрокинув ещё один кувшинчик. — Давно не видел тебя, дружище! — Александр, Железный Кулак! — гордо произнёс рыцарь, подчёркивая второе имя друга. — Какая нелёгкая привела тебя в Замогилье? — Я тренирую концентрацию… — Александр почесал затылок. — А сколько там было кувшинчиков…? Ай, ладно, — он пожал руку рыцарю с такой силой, что тот слегка поморщился. — Всё равно это не главное. — Концентрацию? Ты? — Вандебар усмехнулся. — С чего бы это? Неужели забродившими останками наелся? — Я направляюсь в замок Рыжей Гривы, чтобы принять участие в Фестивале и бросить вызов Бичу Звёзд! — Александр поднял свою огромную дубину и указал на звёзды, которые уже начали появляться на небе. — Хочу доказать, что достоин звания сильнейшего воина! — Фестиваль? — с подозрением спросил рыцарь. В его голосе прозвучала тревога. — Ты же знаешь, что каждый раз возвращаются лишь 2–3 человека из более чем двух десятков? Не хочу обидеть тебя, друг мой, но мне кажется, это выше твоих сил. — Я знаю, дружище, знаю, — Александр посмотрел на звёзды, и его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь них, в далёкие-далёкие миры. — Но если я хочу стать сильнейшим воином и вернуться домой с великой славой, мне нужны сильные противники, чтобы расти над собой. Составишь ли ты мне компанию, Кровавое Золото? Как говорится, один кувшин — мало, а два — больше! — он подмигнул, и в его глазах заплясали озорные искорки. Вандебар замер, обдумывая предложение. Он, конечно, не желал участвовать в Фестивале — воспоминания о лишении благодати и прошлых поражениях всё ещё жгли душу. Но и бросать друга на верную смерть хотелось ещё меньше. Вместе у них будет шанс выжить в этой мясорубке против Полубога, остановившего звёзды. В голове промелькнули образы прошлых битв, друзей, потерянных на поле боя, и он твёрдо решил для себя. — Я приду. Будь уверен, через три месяца я вернусь. Но сейчас меня ждут дела. — Дела? Какие дела? Снова на крабов страх наводить? — Александр хитро прищурился, вспоминая, как Вандебар в одиночку истребил почти целый вид крабов в Лиурнии. Рыцарь не смог сдержать улыбки — воспоминания о той нелепой, но славной битве действительно вызывали тёплые чувства. — Тренироваться, — ответил он, и в его голове сразу же всплыл образ Алой Валькирии. Её алые волосы, словно языки пламени, золотые глаза, полные решимости… Почему‑то сейчас она выглядела в его мыслях более ослепительной, чем раньше — будто сама память добавила красок её облику, подчеркнула благородство черт и силу духа. — Это дело! Узнаю настоящего воина! Меньшего от тебя не ожидал, — Александр одобрительно замахал руками, его массивная фигура чуть покачнулась от избытка эмоций. — В таком случае не задерживаю, мне тоже нужно продолжить свои тренировки. Видишь ли, концентрация — штука тонкая. Сегодня я дошёл до семи кувшинчиков одновременно! Он гордо поднял палец вверх, и Вандебар не смог удержаться от смеха. — Семь? Впечатляет, Железный Кулак. Не сомневаюсь, что к Фестивалю ты будешь считать их десятками. — А то! — Александр важно кивнул. — Ну, иди с миром, Кровавое Золото. Пусть звёзды освещают твой путь. Они крепко пожали руки — ладонь Александра была горячей и шершавой, как старая кора древнего дерева. Вандебар задержал рукопожатие на мгновение дольше обычного, без слов давая понять, что он действительно намерен прийти на Фестиваль. Александр вернулся к своему занятию: подобрал ближайший кувшинчик и начал заново: — Один кувшинчик… два кувшинчика… Вандебар ещё раз оглянулся на друга, покачал головой с улыбкой и зашагал дальше по дороге. Ветер трепал его плащ, а в голове уже крутились планы подготовки. Ему нужно было подготовиться к Фестивалю как следует. И он знал лишь одну единственную воительницу, что была наравне с Бичом Звёзд, — Малению, Клинок Микеллы. Её мастерство владения мечом, её стойкость, её способность сражаться даже тогда, когда силы на исходе… Уж она‑то точно сможет его подготовить. Мысли о Малении заставили рыцаря улыбнуться. Он вспомнил их последнюю встречу у Священного Дерева — её сдержанную похвалу, короткий кивок одобрения после изматывающего спарринга. Тогда он едва смог продержаться десять минут под её натиском. Теперь же он должен продержаться дольше. Гораздо дольше. «Три месяца, — мысленно повторил Вандебар, ускоряя шаг. — У меня есть три месяца, чтобы стать сильнее». Он поднял взгляд к горизонту, где уже виднелись заснеженные пики Вершин Великанов. Там, среди вечных льдов и горных ветров, его ждала встреча с легендой.