Конец эпохи Раскола

— Конечно, — произнесла Маления. Лицо рыцаря залилось краской, когда его взгляд встретился с неожиданно безмятежной, словно дождь на закате дня, улыбкой Валькирии. В груди что‑то ёкнуло — не от страха, не от волнения, а от пронзительного ощущения правильности происходящего. В спешке встав и опираясь на меч, Вандебар захромал к выходу из пещеры. Каждый шаг отдавался болью в уставших мышцах, но он почти не замечал её — внутри разливалась такая тёплая, почти детская радость, что хотелось рассмеяться вслух. Он шёл, слегка покачиваясь, но держался прямо — не из гордости, а из нового, непривычного чувства достоинства. У самого прохода, где сумрак пещеры сменялся золотистым светом вечернего неба, он остановился и посмотрел на Валькирию через плечо. Её силуэт чётко вырисовывался на фоне корней Древа — высокая, величественная, с катаной у бедра и той самой улыбкой, что казалась ему почти нереальной. — Я обязательно вернусь, — произнёс он твёрдым голосом и покинул грот, оставляя Малению наедине со своими мыслями, которые в этот момент были перенасыщены бесконечными эмоциями. Его шаги затихли вдали, а эхо последних слов ещё какое‑то время висело в воздухе, словно не желая растворяться. Маления осталась одна — но впервые за долгое время одиночество не давило на неё тяжёлым грузом. Она медленно повернулась к Древу, наблюдая, как последние лучи заката окрашивают его корни в багряные тона. Эти, казалось бы, самые простые слова, что он сказал, разбудили в сердце Валькирии давно забытые, спрятанные в глубинах её подсознания чувства. Они пробудились осторожно, будто боясь спугнуть саму возможность их существования, — но, пробудившись, начали согревать её душу, как матерь греет своё драгоценное чадо. В них было что‑то чистое, почти детское: надежда, ожидание, едва уловимая радость от мысли, что кто‑то вернётся. Не из страха, не из долга, а по собственному выбору. Она коснулась пальцами подлокотника трона — холодного, массивного, веками служившего опорой для Клинка Микеллы. Но сейчас он казался не символом бремени, а просто частью пространства, в котором она могла позволить себе быть не только воином.

***

— Ты препятствие на пути Микеллы. Два сильнейших Полубога стояли посреди пустоши, омываемой светом кровавой луны, что окрасилась в алый от океанов пролитой крови противоборствующих армий, не знающих покоя в этой ужасающей войне, конец которой мог им только сниться. Громадный рыжеволосый мужчина в золотых доспехах, которые некогда принадлежали его отцу — великому и храброму герою и по совместительству второму Лорду Элдена, — стоял напротив женщины, чьи алые волосы купались в волнах тяжёлого ветра. Доспехи мужчины сверкали даже в тусклом свете луны, украшенные древними рунами, впитавшими силу поколений. Каждый изгиб лат напоминал о славе его рода, о долге, вплавленном в металл. Маления же казалась воплощением самой бури: её плащ развевался, словно крылья хищной птицы, а катана у бедра мерцала холодным, неземным светом. В глазах Валькирии не было ни гнева, ни ненависти — только ледяная решимость, отточенная годами одиночества и борьбы с Гнилью. — Маления, — заговорил Полубог грозным голосом, подобным раскатам грома в яростном шторме, — в этой битве не будет победителей. Лишь проигравшие. Красноволосая Валькирия, сжав свой клинок, встала в стойку, посмотрев на мужчину сквозь щели своего золотого шлема. В его словах звучала не угроза — а горькая правда, которую она не хотела признавать. Но долг, вплавленный в её сущность, был сильнее сомнений. — Я — Маления, Клинок Микеллы. И я прежде не знала поражений, — произнесла она твёрдо, и в этих словах не было бахвальства — лишь констатация факта, выкристаллизованного веками битв. С этих слов началась схватка, которая изменила историю всего Междуземья. Вой их клинков отзывался в каждом уголке, что освещался Древом Эрд, — эхо ударов разносилось далеко за пределы пустоши, достигая самых отдалённых земель, заставляя трепетать тех, кто его слышал. Измученная земля рыдала от ярости их ударов, что оставляли ужасные шрамы и язвы на ней: трещины расползались во все стороны, обнажая древние пласты, из которых сочился тёмный дым, пропитанный Гнилью. Полубог ответил молчанием — лишь два огромных клинка в его руках сверкнули в ответ, отражая свет кровавой луны, и столкновение началось. Первый обмен ударами прозвучал как раскат грома: сталь столкнулась со сталью, высекая снопы искр, которые, падая на землю, тут же превращались в крохотные очаги пламени. Необъятные Небеса изрыгали огненные звёзды — они срывались с небесного свода, оставляя обжигающие следы на полотне кровавой ночи. Казалось, само Древо Эрд возмутилось этой битвой: его ветви зашевелились, роняя на землю лепестки, которые, коснувшись земли, тут же чернели и рассыпались в прах. Маления двигалась с нечеловеческой скоростью — её катана превращалась в размытое пятно, нанося удары под немыслимыми углами. Каждый взмах был отточен веками тренировок, каждый шаг — расчётлив и точен. Но её противник не уступал: два массивных клинка в его руках действовали словно единое целое — один наносил сокрушительные удары, второй парировал и контратаковал с неожиданных направлений. От каждого взмаха земля содрогалась, а воздух наполнялся гулом, похожим на стон раненой земли. Они кружили друг вокруг друга, обмениваясь ударами, отступая и наступая, словно исполняя древний танец смерти. Ветер, поднятый их движениями, превратился в настоящий вихрь, поднимая в воздух пыль, камни и обломки древних руин, что когда‑то стояли на этом месте. Полубог использовал парную технику с пугающей эффективностью: клинки в его руках описывали сложные дуги, перекрывая сразу несколько линий атаки, заставляя Малению постоянно перемещаться и искать бреши в его обороне. И вот, в один судьбоносный момент, на поле битвы упала пелена тишины — абсолютная, гнетущая, почти осязаемая. Время словно замерло: искры повисли в воздухе, ветер стих, даже кровавая луна на мгновение потускнела. Тишину нарушил едва слышный крик золотой иглы — тонкого артефакта, что веками служил Малении, сдерживая Гниль внутри нее. Но теперь игла, отвергнутая своей госпожой в момент крайнего напряжения, издала этот пронзительный звук — не просто звук, а крик боли и предательства. Маления, сосредоточенная на битве с Раданом, неосознанно отринула связь с артефактом, стремясь высвободить всю свою мощь без ограничений, чтобы противостоять его сокрушительной атаке. В тот же миг посреди кровавой пустыни распустился огромный алый цветок. Он возник мгновенно, словно вырос из самой земли, впитавшей кровь бесчисленных битв. Лепестки его переливались всеми оттенками красного — от нежно‑розового до чернильно‑тёмного, и каждый излучал пульсирующий свет. По своей красоте цветок не уступал Валькирии: его симметрия была совершенна, линии — изящны, а сияние — завораживающе прекрасно. Но настолько же он был ослепителен, насколько отвратительна была его проклятая природа: от лепестков исходили волны жара, сжигая всё, до чего могли дотянуться. Трава чернела и обращалась в пепел, камни трескались и плавились, а воздух вокруг искажался, как над раскалённой пустыней. Маления на мгновение замерла, увидев это создание своей силы — воплощение Гнили, вырвавшееся наружу в момент предельного напряжения. Её глаза расширились: она осознала, что перешла черту, высвободив силу, что не должна была проникнуть в этот мир. — Что ты натворила… — мир сгорал на его устах, а в прищуренных глазах читались жалость и сожаление к той, кого он когда-то называл… сестрой. Как и сказал Радан, Бич Звезд: в этой битве не было победителей. Из нее вышли лишь… проигравшие.

***

«Как и сказал Радан… — мысленно повторила она. — В этой битве не было победителей. Из неё вышли лишь… проигравшие». Она коснулась пальцами виска, словно пытаясь унять эхо тех событий. Тогда, в разгар схватки, она решилась на крайнее — высвободила Гниль, не до конца понимая, какие последствия это повлечёт. Хотела лишь одолеть противника, защитить замысел Микеллы… Но цена оказалась слишком высока. — …но краб же вкуснее?.. —Донесся до ее ушей знакомый голос — Как же все это сложно… Повернув голову к поляне цветов, Маления замерла на мгновение. В центре пещеры, среди голубых и серебристых лепестков, сидел одинокий рыцарь. Мягкий свет, пробивавшийся сквозь своды, окутывал его фигуру золотистым ореолом, а тени от корней Древа ложились на доспехи причудливыми узорами. Он внимательно осматривал свои латы, осторожно проводя пальцами по вмятине на наплечнике, и что‑то бормотал себе под нос — то ли ругался, то ли рассуждал вслух. На его лице читалась такая искренняя озабоченность, что Валькирия не смогла сдержать слабой улыбки. Несмотря на войну, охватившую Междуземье, на боль и страдания, что терзали души всех живущих, этот человек умудрялся находить время для житейских мелочей. Он размышлял, какая еда вкуснее, хмурился из‑за царапины на доспехе, вздыхал, поправляя ремешок шлема. В этом была какая‑то удивительная, почти забытая чистота — умение жить здесь и сейчас, не позволяя тьме поглотить себя целиком. Валькирия медленно поднялась с трона — движение вышло плавным, словно распускающийся бутон розы под первыми лучами рассвета. Тихо направившись к рыцарю, она ступала так беззвучно, что даже лепестки цветов, устилавших пол пещеры, не шелохнулись под её шагами. Остановившись в шаге от его спины, она на мгновение замерла, любуясь тем, как мягкий свет, пробивающийся сквозь своды, играет в складках его простой коричневой рубахи. Затем, едва касаясь, она прикоснулась протезом руки к плечу рыцаря. Металл, холодный и вечный, встретился с тёплой, живой тканью — и в этом контрасте было что‑то глубоко символичное. — Здравствуй, Вандебар, — произнесла она вполголоса, наклонившись к нему так, что водопад её красных волос лёг на его плечи подобно тому, как снег укрывает крыши домов белоснежным пледом. — Ох! — Вандебар вздрогнул от неожиданности, резко поднял голову и встретился взглядом с её лицом, спрятанным в ореоле алых волн. — Ты наконец проснулась… Ещё пару мгновений они любовались друг другом — время словно остановилось, замерло в этой волшебной точке между прошлым и будущим. Маления видела в его взгляде искреннее восхищение, смешанное с робостью, а он, заворожённый, не мог отвести глаз от её лица, обрамлённого огненными прядями. Вандебар, покрывшись нежным румянцем, начал подниматься с земли, осторожно сбрасывая с себя одеяло красных волос. Каждое движение было наполнено трепетной осторожностью — будто он боялся потревожить хрупкую красоту этого мгновения. Он поднял глаза на Валькирию, и в его улыбке читалась тихая радость: — Так что… ты готова принять мой вызов? — произнёс Вандебар, выпрямив спину. Он прямо посмотрел на неё, и в его глазах не было и намёка на сомнение или неуверенность — лишь чистое, открытое мужество, словно отражение утренней зари. Валькирия кивнула ему, начав отсоединять свой клинок. Металл чуть слышно зазвенел, отзываясь эхом в тишине пещеры. Но она была прервана рыцарем: опустившись к сумке, он достал из неё пару деревянных мечей — их гладкие поверхности блестели от полировки. — Боюсь, ещё одну атаку твоим мечом я не переживу, — произнёс Вандебар со смущённой улыбкой, протягивая ей деревянный клинок. Его пальцы слегка дрожали, но в улыбке читалась искренняя радость предстоящего поединка. С пару секунд глядя на него, она ухмыльнулась — улыбка скользнула по её лицу, как тень облака по земле. Валькирия потянулась за мечом своей настоящей рукой — изящно, почти грациозно. Но в тот миг, когда её палец коснулся кожи рыцаря, всё изменилось. Будто сама природа вздрогнула: мгновение — и ладонь отдёрнута, меч падает, разбивая тишину. — Что слу… — Прости, — её голос прозвучал тише, чем шелест лепестков у их ног. Она прижала руку к груди, словно пытаясь удержать что‑то внутри — то ли страх, то ли боль. — Ты не пострадал? Вандебар смотрел на неё, и мир вокруг словно замедлился. Перед ним больше не было Клинка Микеллы — грозного, неуязвимого, вечного. Была женщина — живая, дрожащая, с глазами, полными тревоги. Её алые волосы, символ силы и крови богов, сейчас казались лишь обрамлением для этой уязвимости. Если бы не рост, не волны волос, он бы не поверил, что перед ним полубогиня. В этот миг она была просто человеком — человеком, скованным проклятием Гнили, которое могло поразить любого, кто осмелится подойти слишком близко. Подобрав деревянный клинок, он медленно подошёл к ней, взглянув на неё уже в новом для себя свете. В полумраке пещеры её алые волосы отливали медью, а золотые протезы мерцали, словно напоминание о чём‑то далёком и трагичном. — Маления, — протянул он ей клинок, — я в порядке. — Ты должен быть более осторожным, — начала она строгим голосом, сделав шаг назад и опустив глаза на свои золотые протезы, напоминавшие ей, кто она есть. — Гниль — не просто болезнь, от которой можно отмахнуться. Это проклятие, которое в конце концов забирает у тебя всё… Впредь будь… — Маления! — выкрикнул Вандебар, срывая с неё пелену тревог и страхов, заложницей которых она стала. — Если бы я боялся Гнили, то не пришёл бы. Валькирия раскрыла рот, будто бы хотела возразить, но, увидев в его глазах лишь твёрдую уверенность, слабо ухмыльнулась, принимая клинок из его рук. Последнее, чего она хотела бы, так это оскорбить его выбор, который он уже для себя сделал. Она сжала деревянный меч, ощутив в ладони его лёгкую, тёплую тяжесть. В этом жесте было что‑то почти символическое — не оружие, а знак доверия. — Да… Ты прав, Вандебар, — произнесла она, вернув себе самообладание, которое на миг покинуло её. Голос снова звучал ровно, а в глазах вспыхнул знакомый боевой огонь. Отойдя друг от друга на пятнадцать шагов, они начали приготавливаться к схватке. Валькирия плавно взмахнула деревянным мечом — тот был в полтора‑два раза меньше её обычного клинка, но в её руках казался почти живым, послушным продолжением воли. Движения её были размеренными, почти танцевальными: шаг вперёд, разворот, взмах, возврат в стойку. Рыцарь же, напротив, действовал суетливо, но с привычной сноровкой. Он снял с себя стальные наручи, отложил их в сторону, потом порылся в сумке и достал шарик из красного мха. Недолго думая, он отправил его в рот и тут же сморщился, будто лизнул лимона. — Фу… — выдохнул он, тряхнув головой. — Но зато теперь я готов! Маления улыбнулась уголком рта. Этот жест — съеденный мох, гримаса, поспешный выдох — напомнил ей, что перед ней не бездушный воин, а человек, который умеет готовиться к битве со вкусом, пусть и горьким. — Я готов, Маления. Кивнув, Валькирия встала в стойку — величественная, словно статуя древнего бога войны. Она готовилась завершить бой одним ударом, но в глубине души уже знала: этот поединок не будет простым. Встретившись глазами, они рванули друг к другу, как два потока, столкнувшиеся в горной долине. Маления провела стремительный выпад — её меч, пусть и деревянный, двигался быстрее и смертоносней, чем стрела из арбалета. Но Вандебар встретил атаку, и в этом отражении удара было что‑то большее, чем простая ловкость. Повернувшись вокруг оси, Валькирия нанесла низкий удар по ногам. Рыцарь подпрыгнул — вовремя, точно, с инстинктивным пониманием ритма боя. Она улыбнулась — впервые за долгое время — и перешла в наступление всерьёз. Её движения напоминали танец: плавные, смертоносные, безупречные. Она меняла темп, заставала врасплох, проверяла границы его возможностей. Полубогиня против человека — но в этот миг они были равны. Не прошло и пары минут, как Вандебар рухнул наземь. Он жадно глотал воздух, пот струился по его лицу, рубаха прилипла к телу, обрисовывая контуры мышц, руки дрожали от усталости. Но на лице — лёгкая улыбка, почти торжествующая. — Ты… победила, — неровным голосом сказал он, смахивая с лица золотистые волосы. Грудь тяжело вздымалась, а на висках блестели капли пота, но в глазах светилась гордость. Валькирия, вовсе не запыхавшись, присела подле него, посмотрев на трещины на деревянной рукояти меча. Лёгкий ветерок, пробиравшийся в пещеру, шевелил её алые волосы, создавая вокруг них ореол, похожий на пламя. — В прошлый раз ты был быстрее, — произнесла она и, почувствовав на себе разочарованный взгляд, выдержала небольшую паузу. — Но в отличие от первых встреч, ты стал куда более искусным. Твои реакции улучшились, ты предугадываешь мои движения. Это прогресс. — Спасибо, — он поднял на неё глаза и подарил благодарную улыбку, которая своей добротой могла бы спасти мир. — Из тебя вышел отличный наставник. Размяв плечи, Вандебар, с открывшимся от похвалы вторым дыханием, поднялся и потянулся. — Повторим? — Сказал он с улыбкой и протянул ей руку. Валькирия с умиротворяющим чувством смотрела на рыцаря, который в этот момент так напоминал ей Микеллу: золотистые реки волос, омываемые светом, словно благословенные самим Древом Эрд, такая манящая улыбка, что затмевала даже сияние звёзд, и… смелость стоять рядом с ней, не страшась проклятия Гнили, что текла в её жилах. Но… Вандебар не Микелла. Он никогда не сможет его заменить, не сможет заполнить пустоту в её сердце, что оставили сотни лет ожиданий. Однако те короткие мгновения, проведённые с ним, смогли напомнить ей, что у неё тоже есть право наслаждаться жизнью, есть право улыбаться, есть право… жить. Маления, отбросив сомнения, протянула протез руки, принимая помощь рыцаря. Металл слегка зазвенел, коснувшись его ладони, но в этом звуке больше не было холода — только тепло нового начала. — Тогда начнём, — произнесла она, и в голосе впервые за долгое время не прозвучало горечи. Вандебар улыбнулся — широко, искренне, так, что на мгновение пещера, камни и даже сама Гниль отступили перед этой простотой и чистотой. Он помог ей подняться, и их взгляды встретились: в его — надежда и преданность, в её — робкое принятие того, что жизнь может быть не только долгом.

***

Спустя пару изматывающих спаррингов Вандебар без сил рухнул на мягкий ковёр из полевых цветов — алых, как закатное небо, и золотистых, словно отблески солнца на клинке Малении. Он не мог поднять даже век, но внутри него разливалась тёплая волна триумфа: пусть он побит и побеждён, он чувствовал себя настоящим победителем. Сколько людей в Междуземье могли бы похвастаться таким наставником, как Маления? Лишь он один удостоился этой чести — чести проигрывать ей раз за разом, с надеждой, что это не последнее его поражение от её рук. Что каждый новый бой принесёт новые уроки, новые открытия, новую силу. Перевернувшись на живот, рыцарь с трудом подтянул к себе потрёпанную походную сумку и достал из неё свёрток, завёрнутый в промасленную ткань. Из него аппетитно выглядывали хвосты огромных варёных креветок, отливающие розово‑золотистым блеском. — Маления, ты не проголодалась? — спросил он как ни в чём не бывало, и в его усталом голосе звучала такая искренняя забота, что даже камни пещеры, казалось, потеплели. Валькирия приподняла брови, вглядываясь в креветку, которую он протягивал ей — огромную, почти как символ щедрости его души, размером со своё предплечье. — Не стоит, Вандебар, — произнесла она с лёгким разочарованием, и в этом «не стоит» прозвучало что‑то большее, чем просто отказ. — Это будет пустой тратой провизии. Заметив замешательство на его лице, она добавила, и голос её дрогнул едва заметно: — Из‑за Гнили я потеряла возможность чувствовать вкус еды. Всё, что я ем теперь, лишено красок. Как и многое другое. — Оу. Значит… не голодна? — спросил он, всё ещё протягивая ей еду. Сдавшись, Маления взяла креветку и присела возле него. Рыцарь, не дожидаясь её, начал уминать одну креветку за другой, после каждой облизывая пальчики. И один только его вид заставил Валькирию впервые за долгие столетия завидовать кому‑то. То, как он жадно смаковал еду, как наслаждался ею, вынуждал Малению с сожалением смотреть на креветку в своей руке, прекрасно осознавая, что не сможет почувствовать ничего, кроме вкуса пепла на прогнившем языке. Она надкусила креветку. Как и ожидала — безвкусная, горькая, пустая. Но, наблюдая за Вандебаром, за тем, как он морщит нос от удовольствия, как шумно выдыхает после каждого кусочка, она поймала себя на мысли: он чувствует за двоих. Маления положила креветку на край свёртка и сложила руки на коленях. — Ты ешь, — сказала она. — Я… посмотрю. Вандебар остановился, поднял на неё глаза. — Но… — Просто посмотри на меня, — мягко перебила она. — И расскажи, какой она на вкус. Он помолчал, потом кивнул. — Сочная, — начал он. — С лёгкой сладостью, как будто её поймали в тёплых водах у южных берегов. И чуть‑чуть соли — как от морского бриза. Маления слушала, и хотя язык по‑прежнему ощущал лишь пепел, в груди разливалась теплота — тихая, почти забытая, словно первый луч рассвета после долгой ночи. — Мне нужно будет уйти на месяц‑другой, — внезапно виновато произнёс рыцарь, опустив взгляд, а потом всё‑таки посмотрев на Валькирию. Его пальцы нервно теребили край рубахи, а голос дрогнул на последних словах. — Нужно навестить одного друга, а он, к сожалению, не может покидать свой храм, поэтому… Он начал тараторить быстрее, слова сыпались одно за другим, будто он боялся не успеть высказать всё до того, как Маления его остановит. Но она не перебила — лишь мягко коснулась его лица протезом, аккуратно вытерев около рта капельки жира. На мгновение всё замерло: его сбившееся дыхание, её застывшее движение, едва уловимый отблеск тревоги в глазах обоих. Вандебар замолк на полуслове, поднял взгляд — в нём читались и вина, и надежда, и страх быть непонятым. А Маления, не отнимая руки, чуть склонила голову, и в её глазах, холодных как сталь, мелькнуло что‑то тёплое — не упрёк, а понимание. — Не нужно оправдываться, Вандебар, — спокойно произнесла она с мягкой улыбкой, аккуратно смахнув прядь волос, закрывавшую его зелёные глаза. — Ты не мой пленник и в праве сам решать, куда тебе идти. Поражённый её спокойствием и добротой, Вандебар на мгновение замер, а затем, словно поддавшись неведомой силе, аккуратно схватился за золотую ладонь протеза. Его пальцы едва ощутимо коснулись холодного металла, но в этом прикосновении было столько тепла, сколько не несли годы одиноких странствий. Он поднял взгляд и посмотрел прямо в её глаза — они с капелькой удивления глядели на него, расширенные от неожиданности, но не отстранялись. В их глубине, где обычно царили сталь и решимость, сейчас мерцало что‑то новое: не просто удивление, а робкое, едва уловимое ожидание. — Я непременно вернусь, — произнёс он тихо, но твёрдо, и голос его звучал непривычно серьёзно. — И тогда… подаришь ли ты мне очередное поражение, Маления? На мгновение в пещере повисла тишина, нарушаемая лишь далёким эхом капель воды. Маления не отводила взгляда. Её губы дрогнули — то ли в усмешке, то ли в искренней улыбке Валькирия легонько сжала его ладонь и, слегка наклонив голову вбок, улыбнулась его неожиданной просьбе. В этом жесте было что‑то почти человеческое — не властная решимость Клинка Микеллы, а простая, тёплая искренность, от которой у Вандебара перехватило дыхание. — Это обещание? — тихо переспросила она, и в голосе прозвучала едва уловимая нотка надежды, будто она сама не до конца верила, что кто‑то может добровольно вернуться к ней. Став заложником её красоты, Вандебар не мог отвести взгляда. Как в платьях небожителей нет швов, так и в его глазах она не имела изъянов. Её лучистая улыбка, что заставляла его сердце бешено колотиться, — словно первый луч солнца после вечной тьмы; мягкое касание её золотых пальцев, что обжигало сознание, путая мысли, и тихий звук её голоса, будто далёкая песнь древних ветров… Всё это сливалось в единый миг, который хотелось остановить навсегда. Он глубоко вдохнул, пытаясь собраться с мыслями, и наконец ответил — твёрдо, без колебаний: — Это обещание. Маления на мгновение замерла, словно впитывая эти слова. Её улыбка стала чуть шире, а в глазах, холодных и острых, как клинок, мелькнуло что‑то тёплое — то, что она давно прятала от всего мира.