Конец эпохи Раскола

— Я… просто шёл на зов сердца, — тихо произнёс Вандебар и опустил глаза на шлем, который держал в руках. Пальцы невольно погладили холодный металл вдоль гравировки — едва заметные завитки узора, выточенные с такой тщательностью, будто мастер вложил в них частицу души. И, казалось, только он мог видеть в нём нечто большее, чем просто кусок золота, запечатлённый в красивейшую форму: в этих линиях ему чудились очертания далёких дорог, в бликах — отблески костров ночных привалов, в глубине — тени тех, кто шёл рядом, а потом остался позади. — …Не зная ни для чего, ни зачем, — продолжил он чуть слышно, и голос его дрогнул, словно от внезапного порыва ветра. — Что‑то внутри меня твердило, что я должен увидеть тебя. Не ради славы, не ради Руны, не ради битвы… а просто увидеть. Понять, почему твоё имя так часто звучало в моих мыслях, почему, когда я закрывал глаза, передо мной вставал образ крылатой воительницы с глазами, как рассвет над горами. Он сжал шлем крепче — не до боли, но так, чтобы почувствовать его вес, его реальность. Этот предмет, такой тяжёлый и в то же время такой пустой без своего владельца, вдруг стал символом всего пути: бесцельного на первый взгляд, но ведущего к чему‑то важному. — Я шёл через леса, где деревья шептали мне твои слова, через долины, где ветер повторял твоё имя — Вандебар поднял взгляд, и в его глазах отразилась искренность, почти детская в своей чистоте. — И теперь, когда я здесь, я понимаю: всё это было не случайно. Я должен был найти тебя… чтобы узнать, что значит встретить того, кто заставляет сердце биться не от страха перед битвой, а от чего‑то другого. Маления не могла понять, о чём говорил рыцарь, но чувствовала, что за его словами скрывалось нечто большее — нечто, что, возможно, он и сам до конца не осознавал. В его голосе звучала неподдельная искренность, а в глазах читалась глубина, не свойственная простым искателям славы. Однако, для чего бы Вандебар ни вернулся сюда, как бы храбро ни сражался и каким бы отважным рыцарем ни был, если Валькирия хочет, чтобы он смог увидеть завтрашний день, чтобы вновь смог почувствовать на себе согревающие лучи Древа Эрд, ему нужно забыть и о Святом Древе, и о ней. Маления лучше кого бы то ни было знала себя. В памяти, словно выжженные огнём, хранились картины прошлого: она прекрасно помнила, как и за что её окрестили на полях Каэлида. В ушах до сих пор звучали крики солдат Бича Звёзд — хриплые, отчаянные, полные боли. Она видела, как гниль разъедала их лица, обнажая кости, как в их глазах гасла жизнь, а на губах застывали проклятия, обращённые к ней — к той, что стала для них воплощением неизбежной гибели. Воспоминания нахлынули волной: запах тлена и железа, скрежет стали о доспехи, стоны раненых, смешивающиеся с рёвом битвы. Она помнила каждый шаг по окровавленной земле Каэлида, каждый миг, когда её клинок находил цель — не из жестокости, а из необходимости, из долга перед Микеллой. И, конечно, она никогда не забудет своё отвратительное отражение в глазах Радана. В тот миг, когда их клинки скрестились в последний раз, она увидела не ненависть, не ярость — а лишь… сожаление. Сожаление о том, кем она стала, о пути, который выбрал для неё мир. В его взгляде читалось понимание: он видел не просто Клинок Микеллы, не орудие судьбы, а сестру, скованную проклятием Гнили, обречённую нести это бремя вечно. Маления невольно сжала рукоять меча — металл чуть слышно скрипнул под пальцами. Она вдруг остро осознала, насколько опасна близость к ней: любой, кто остаётся рядом, неизбежно оказывается втянут в водоворот её судьбы, в проклятие, которое она не в силах остановить. «Он не должен повторить их путь, — пронеслось в её мыслях. — Не должен стать ещё одной тенью на полях Каэлида, ещё одним голосом в хоре тех, кто проклял меня». Она подняла взгляд на Вандебара — его лицо было открыто, глаза светились искренностью, а в осанке читалась та самая непоколебимая решимость, которую она так давно не встречала. И в этот миг Маления приняла решение: ради него, ради того, чтобы он жил дальше, она должна оттолкнуть его. Пусть лучше он забудет её, забудет Древо Эрд — но останется жив. Пусть его путь продолжится где‑то вдали от её проклятой судьбы. Маления резко вырвала из его рук золотой шлем и, закрыв им лицо, настолько молниеносно провела мечом черту на земле, что поднявшийся порыв ветра сорвал десятки лепестков с цветов, окружавших их. Лезвие скользнуло по камню с пронзительным скрежетом — коротким, режущим слух звуком, от которого вздрогнули даже птицы в кронах далёких деревьев. — Убирайся. Не смей возвращаться, — холодно прошипела Валькирия требовательным, не терпящим возражений голосом. Её голос звучал как сталь, как последний удар колокола, возвещающий об окончании чего‑то важного. Алые лепестки медленно кружили перед её лицом — одни падали ей на плечи, другие цеплялись за звенья доспехов, третьи бессильно оседали на только что проведённую черту, словно пытаясь перекрыть невидимую границу. Ветер доносил тонкий аромат цветов — сладкий, почти насмешливый на фоне её ледяного тона. — Здесь ты не найдёшь ту, кого ищешь, — продолжила она, и в этих словах прозвучала горечь, которую она тщетно пыталась скрыть за жёсткостью. Её пальцы крепче сжали рукоять меча, костяшки побелели под перчаткой. — От неё остался лишь… призрак. Тень, скованная проклятием. Оружие, а не воин. Вандебар замер, не в силах пошевелиться. Он смотрел на неё — на то, как ветер треплет пряди её волос, выбившиеся из‑под шлема, на то, как в глубине её глаз, несмотря на всю суровость, мелькнуло что‑то уязвимое, почти беззащитное. Маления сделала шаг назад, отступая за проведённую черту. Движение вышло резким, почти судорожным — будто она боялась, что в последний миг дрогнет и отступит от своего решения. — Забудь дорогу сюда, — произнесла она уже тише, но не менее твёрдо. — Забудь мой голос, мой облик, мои слова. Живи. Сражайся не ради легенд, а ради себя. Найди свой путь — там, где нет места Гнили и судьбе Валькирии. Она развернулась, и плащ взметнулся за её спиной, словно крылья раненой птицы. Последний порыв ветра подхватил оставшиеся лепестки и закружил их в причудливом танце — а затем всё стихло. Только черта на земле напоминала о том, что здесь только что произошло нечто большее, чем просто приказ уйти. Вандебар, разбитый её резкими словами, отвёл взгляд и, надев шлем, начал с трудом вставать. Каждое движение давалось ему тяжело — мышцы ныли после битвы, рана на груди пульсировала тупой болью, а душа словно налилась свинцом от внезапной отчуждённости Малении. Он оперся на меч, как на посох, и поднялся, с трудом распрямив спину. Он посмотрел на черту, что отделяла его от Валькирии, — тонкую, почти незаметную царапину на камне, которая в его глазах казалась непреодолимой и нерушимой стеной. Стеной, что отбрасывала тень не на землю — а на сами небеса, затмевая даже отблески света Древа Эрд. В этой черте читался окончательный приговор, граница между «до» и «после», между надеждой и принятием. Не решившись сделать шаг к ней навстречу, он развернулся. Движения его были медленными, почти механическими — будто тело отказывалось верить в то, что разум уже осознал. Погружённый в свои мысли, рыцарь, прихрамывая, поплёлся к выходу из пещеры. Каждый шаг отдавался эхом — глухим, одиноким, словно прощание. Он шёл, не оборачиваясь, хотя что‑то внутри отчаянно требовало остановиться, оглянуться, бросить последний взгляд на ту, что так внезапно оттолкнула его. Эхо его шагов постепенно затихало — сначала слышались отдельные удары, затем они слились в приглушённый ритм, а вскоре и вовсе растворились в глубине туннеля. Осталась лишь тишина. На Малению вновь опустился покров тишины — густой, осязаемый, почти физический. Она стояла неподвижно, сжимая рукоять меча так, что пальцы побелели. В ушах звенело от собственного приказа, от жёсткости, которую она в него вложила. Сквозь эту тишину пробивался лишь едва слышный, скребущий в задворках её сознания голос Алой Гнили. Он вернулся к ней, будто хищник, почуявший слабость — чувствуя неуловимую брешь в её сердце, которую оставил первый разговор за, казалось, такую долгую и мучительную вечность в ожидании… его. Гниль шептала, напоминая о проклятии, о неизбежности распада, о том, что всё живое рано или поздно поддаётся её власти. Но сейчас в этом шёпоте звучало что‑то новое — не просто угроза, а насмешка: «Ты оттолкнула того, кто видел в тебе не оружие, а человека. И что теперь? Останешься одна — как всегда». Валькирия вернулась к корням Древа и, сев на трон, неуверенно прикоснулась к засохшей ветви. Пальцы скользнули по шершавой коре — холодной, безжизненной, лишь едва тёплой в самых глубоких трещинах. От прикосновения она почувствовала лишь мимолётное, почти исчезнувшее присутствие своего брата — словно отзвук далёкого эха, затухающего в каменных залах забытого храма. — Прошу… возвращайся скорее, Микелла. С тяжестью в голосе произнесла Маления и, сопротивляясь мрачным думам, погрузилась в очередной беспокойный сон, который мало чем отличался от кошмара наяву. Так пролетали дни, которые складывались в недели, а затем и в месяцы. Порой Валькирия просыпалась от ужасающих своей реалистичностью видений, что на неё насылала Алая Гниль: в них она снова и снова переживала битвы, видела лица павших воинов, слышала их последние слова — полные боли, упрёка или мольбы. В иных кошмарах сама Гниль обретала голос и шептала ей на ухо ядовитые истины, разъедая волю, как разъедала плоть. Порой Маления вовсе не хотела покидать страну сновидений — там, в зыбкой дымке грёз, её дорогой брат, наконец, возвращался к ней… возвращался домой. Он улыбался, протягивал руку, и на мгновение всё становилось так, как прежде: мир — цельным, а она — не Клинком Микеллы, а просто сестрой, которой позволено радоваться, надеяться, любить. В этих снах его голос звучал так ясно, так живо — будто он и не исчезал вовсе. Но каждый раз, возвращаясь к суровой действительности, перед ней вновь представало увядающее Древо. Его ветви, некогда сияющие благодатной силой, теперь походили на почерневшие когти, тянущиеся к небу в безмолвном крике. От одного его вида грудь Малении словно сжимали железные, колючие тиски — они давили, душили, выворачивали её израненную душу наизнанку, позволяя Гнили в очередной раз найти в ней брешь. Она вставала, заставляла себя сделать шаг, другой — шла к корням, прикасалась к коре, надеясь уловить хоть отголосок прежней силы. Но в ответ — лишь тишина. Холодная, безразличная. И снова в голове звучал шёпот Гнили: «Он не вернётся. Ты одна. И ты — следующая». И в один из дней, когда ей пришлось проснуться от особенно жутких видений — в которых она сама, охваченная Гнилью, наносила удар тому, кого поклялась защищать, — произошло то, чего она… никак не могла ожидать.

***

Маления со всей осторожностью срывала цветочки золотой рукой, вплетая их в милый веночек, которым собиралась украсить фигуру, образованную ветвями Древа. Движения её были непривычно плавными, почти нежными — так она не действовала уже многие годы. Каждый цветок она брала бережно, чуть задерживая пальцы на тонких стеблях, словно впитывая их хрупкую жизненную силу. И, сорвав очередной алый цветочек, до неё донеслись плеск воды и скрежет брони. Звук резанул по нервам, вырвав из недолгого умиротворения. Медленно, не веря своему прогнившему слуху, она повернула голову — и оцепенела от увиденного. Там, у входа в пещеру, стоял он. Вандебар. Его доспехи были покрыты пылью дальних дорог и пятнами ржавчины, плащ изодран в нескольких местах, а на щеке виднелся свежий шрам — тонкий, ещё не затянувшийся. Но глаза… в них читалась та же непоколебимая решимость, что и в их первую встречу, — и что‑то ещё, новое, почти неуловимое. Отсоединив ремни нагрудника, Вандебар скинул его на землю, оставив грудь, прикрытую лишь грязной коричневой рубахой, без защиты. Движение вышло резким, почти вызывающим — но не в знак угрозы, а как жест абсолютной открытости. Он сделал шаг вперёд, и свет, пробивающийся сквозь своды пещеры, упал на его лицо, высветив усталость в складках у глаз и упрямую линию сжатых губ. Маления застыла с цветком в руке, не донеся его до венка. Сердце пропустило удар, а затем забилось чаще, вопреки её воле. В горле встал ком — не от гнева, не от раздражения, а от чего‑то давно забытого, почти утраченного. — Маления, Клинок Микеллы, — его твёрдый и чёткий голос заполнял пространство пещеры, со звоном врезаясь в её уши, эхом отражаясь от каменных стен и корней Древа. В этом голосе не было вызова или бравады — лишь глубокая, выстраданная решимость. — Прошу, сразись со мной вновь! Алый венок, не увидевший своего завершения, выпал из её золотой руки, пропитываясь кристально чистой водой у её золотых протезов ног. Лепестки медленно расплывались по поверхности, теряя алую насыщенность, словно сама жизнь утекала из них — так же, как Маления пыталась удержать ускользающее спокойствие. Все мысли Валькирии исказили внезапно всплывшие ярость и гнев от очередного появления Вандебара. Сколько бы раз она ни проявляла к нему милосердие, сколько бы раз ни говорила забыть дорогу к ней, он каждый раз пренебрегал её добротой! В груди закипала горячая волна негодования — почти обжигающая, непривычная после стольких лет ледяной отрешённости. «Почему? — металась мысль. — Почему ты не можешь просто уйти, как я велю? Почему не бережёшь себя?» Она сжала кулаки — металл протезов тихо скрипнул, едва слышно, но отчётливо. Пальцы непроизвольно дёрнулись к мечу, но замерли на полпути. Однако… несмотря на это, хватило лишь одного его появления, чтобы шёпот Гнили притих в её голове — словно Безымянный Бог страшился быть обнаруженным рыцарем. Этот шёпот, вечно скребущий в сознании, на мгновение отступил, будто сжался перед чем‑то чистым, искренним, что несло в себе присутствие Вандебара. Хватило лишь одного его появления, чтобы её зачерствевшее сердце вновь яростно забилось, вспоминая, что даже в её серой жизни могут всплывать яркие краски. Ритм его ударов стал ощутимее, отчётливее — не от предвкушения битвы, не от гнева, а от чего‑то иного. От чего‑то, что она давно запретила себе чувствовать. Маления подняла взгляд на рыцаря. Он стоял всё так же прямо, без оружия в руках, без доспехов — только с открытым лицом и взглядом, в котором не было ни страха, ни вызова, ни слепого восхищения. В нём читалось понимание. И ещё — готовность принять любой её выбор. Вода у её ног слегка всколыхнулась от порыва ветра, донёсшего запах сырой земли и отдалённую ноту цветущих мхов. Лепестки венка медленно уплывали по течению, унося с собой остатки её прежней решимости. Валькирия глубоко вздохнула, пытаясь унять бурю внутри. Гнев ещё тлел где‑то на краю сознания, но рядом с ним, вытесняя его, росло что‑то новое — странное, тревожное и в то же время волнующее. Впервые за долгое время она не чувствовала себя одинокой в этой борьбе. Маления мгновенно выхватила катану, которая будто только и ждала, чтобы вновь запеть в такт его мечу, — тот, в свою очередь, сверкнул в руках Вандебара холодным стальным бликом. Лезвие Малении блеснуло золотым отблеском — словно капля солнца ожила в металле И, забыв про церемонии и рыцарские манеры, они, как один, сорвались с места — не как враги, жаждущие крови, а как два потока, обречённые встретиться в бурной реке судьбы. Валькирия, дав волю своим чувствам, что переполняли её в этот момент, без продыху наступала на рыцаря, атакуя его с самых разных углов — сверху, снизу, сбоку, с разворота. Её движения были стремительны, отточены веками сражений: катана сверкала в воздухе, словно алая молния, оставляя за собой едва заметный рыжий след — поток ее алых волнистых волн волос. Вандебар прекрасно реагировал — его своевременные манёвры стали резче, быстрее и намного плавнее, чем прежде. Он больше не отступал хаотично, не метался в поисках укрытия: теперь он двигался в ритме боя, предугадывая траектории ударов, уворачиваясь в последний миг, парируя с хладнокровной точностью. Следя за его движениями, Маления подумала, что его словно подменили. Вся та зажатость и скупость движений, что были в прошлые встречи, просто испарились — будто он наконец сбросил невидимые оковы сомнений. Теперь в его осанке читалась уверенность, в глазах — сосредоточенность без тени страха. Рыцарь не только ловко уклонялся от её стремительных выпадов, но и находил пространство и время для своих атак. Лезвие его меча встречалось с катаной Валькирии со звоном, от которого по пещере разбегались гулкие отзвуки. Удары Вандебара были достаточно выверенными и сильными, чтобы заставить Малению попотеть: она вынуждена была не просто атаковать, а всерьёз защищаться, подстраиваться под новый темп схватки. И, проведя ловкую атаку, Вандебар на краткий миг заметил то, во что не смог сразу поверить — улыбку на лице Малении. Она была ни кровожадной, ни злой, лишь… радостной, такой, словно Валькирия правда наслаждалась их битвой. В этой улыбке не было ни тени проклятия, ни следа Гнили — только чистое, почти детское удовольствие от честного поединка, от встречи с достойным противником. Зазевавшись на это редчайшее явление красоты, что навечно запечатлелось в его сердце, рыцарь пропустил её удар в грудь. Лезвие катаны не ранило — Маления в последний момент смягчила удар, превратив его в мощный толчок плоской стороной клинка. Но и этого хватило: Вандебар, потеряв равновесие, отправился в полёт на несколько метров, покатился по каменистому полу и, наконец, замер, привалившись к корням Древа. Маления уже собиралась нанести добивающий удар — её катана сверкнула в воздухе, замирая в сантиметре от груди рыцаря, — но внезапно остановилась. Рука дрогнула, лезвие опустилось. В глазах Валькирии мелькнуло что‑то, чего она сама не ожидала: не торжество победы, а внезапное осознание хрупкости того, что только что возникло между ними. Вандебар, одновременно кашляя и стараясь набрать воздуха в лёгкие, поднял трясущуюся ладонь — не в жесте капитуляции, а словно прося дать ему мгновение. Его лицо было в поте и пыли, доспехи помяты, но в глазах светилась та самая неукротимая искра, которая так поразила Малению. — П‑Подо-Кха-Кха! Подожди! — он схватился за грудь, сделав глубокий и болезненный вдох, рёбра отозвались острой вспышкой боли. — Я ещё… могу сражаться! Всё ещё держась за грудь, он неуверенно встал, опираясь на свой меч — клинок, казалось, был готов в любую секунду разломаться, подобно своему хозяину. Металл чуть слышно вибрировал под рукой, словно разделял усталость рыцаря. Но несмотря на пронизывающую всё его тело боль, в его глазах читалась стальная воля, не дававшая ему упасть. Валькирия это прекрасно видела — и то, что тело Вандебара было на грани. Его дыхание стало прерывистым, неровным: короткие вдохи сменялись судорожными выдохами. Капли пота стекали по лицу, смешиваясь с пылью и царапинами. Доспехи, и без того потрёпанные, теперь покрылись новыми вмятинами, а рубаха на груди пропиталась кровью от неглубокой, но болезненной раны. В этом бою он выжал из своих человеческих возможностей максимум. Невероятная скорость, которой могли похвастаться лишь единицы даже среди славных Погасших, позволяла ему уворачиваться от смертоносных атак. Реакция, способная среагировать на стремительные выпады сильнейшей Полубогини, не подвела ни разу — каждый раз он оказывался в шаге от гибели и всё же находил способ избежать фатального удара. Сила, способная блокировать атаки Малении, удивляла даже её: обычный человек давно бы рухнул под натиском её мощи. И крепкое тело, способное выдержать удар Полубогини, всё ещё держало оборону, хотя каждый новый толчок отзывался острой болью в костях и мышцах. Для обычного человека это было слишком. Цена за такой подвиг также была слишком высока: мышцы дрожали от перенапряжения, в висках стучала кровь, перед глазами то и дело появлялись тёмные пятна. Он стоял, покачиваясь, но не падал — только крепче сжимал рукоять меча, упираясь им в землю как в последнюю опору. Маления замерла, опустив катану. Она смотрела на рыцаря — на его дрожащие руки, на напряжённую линию плеч, на упрямый взгляд, в котором не было ни тени капитуляции. В груди что‑то сжалось: впервые за долгое время она увидела не просто противника, а человека, который шёл до конца не из‑за долга или славы, а из‑за чего‑то большего. Из‑за веры. — Нет, Вандебар, — произнесла Валькирия и, опустив меч, едва заметно улыбнулась его желанию продолжить схватку, несмотря на явные признаки его неспособности поддержать это желание. — Это твой предел. — Я ещё могу сражаться! — выдохнул рыцарь, с трудом поднимая голову. Сделав трясущейся ногой шаг навстречу Полубогине, Вандебар тотчас упал в окровавленную лужу. Глухой удар тела о каменистый пол эхом разнёсся по пещере. Лишь сейчас он почувствовал, что его тело болело отнюдь не от пропущенного удара. Все его суставы скрипели так, словно в них стеклянного песка насыпали, а мышцы ныли, грозясь разорваться от непосильных нагрузок, что они перенесли. Дыхание сбилось, перед глазами поплыли тёмные пятна, а в ушах зазвучал отдалённый гул — предвестник потери сознания. Маления, вернув клинок на место, присела сбоку от рыцаря и посмотрела на мокрую от пота рубаху, что прилипла к его спине, очерчивая сухие мышцы от таза до шеи. Она заметила, как подрагивают его пальцы, как тяжело вздымается грудь, как на виске пульсирует тонкая вена — всё свидетельствовало о том, что он действительно достиг своего предела. — Зачем ты вновь вернулся, Вандебар? — тихо произнесла она, наслаждаясь опустившейся на них двоих тишиной. Голос Малении прозвучал непривычно мягко — не как приказ Валькирии, не как холодный вопрос Клинка Микеллы, а как искренний, почти робкий запрос о чём‑то важном. Вандебар приоткрыл глаза — веки были тяжёлыми, но он нашёл в себе силы сосредоточиться на её лице. Плащ Малении приятно согревал, а боль понемногу отступала, уступая место странной умиротворённости. Он глубоко вдохнул, ощущая в воздухе тонкий аромат древних трав и едва уловимый металлический привкус Гнили — но даже он сейчас не казался враждебным. — …После каждой нашей схватки я чувствовал, что… становлюсь лучше, — заговорил он после небольшой паузы, перевернувшись на спину. Его грудь тяжело вздымалась, а дыхание всё ещё срывалось на неровные вдохи — тело напоминало о перенесённых нагрузках каждой мышцей, каждым суставом. Но внутри, вопреки боли, разливалась странная, почти опьяняющая лёгкость. Он закрыл глаза на мгновение, ощущая, как затихает гул в голове, а вместо него приходит ясность — чёткое понимание того, ради чего он снова и снова встаёт перед Валькирией. — Каждый пропущенный удар от тебя заставляет меня выкладываться ещё сильнее, — продолжил он, и голос его зазвучал увереннее, словно каждое слово укрепляло его решимость. — Вливать в свои удары всю свою силу, двигаться быстро и плавно, подобно тебе… Я чувствую, как с каждым разом мои движения становятся точнее, реакция — острее, а разум — яснее. Будто ты не просто бьёшь меня — ты учишь. Через боль, через усталость, через страх… Он сделал глубокий вдох, словно набираясь сил не только для того, чтобы подняться, но и для того, чтобы высказать самое сокровенное. С трудом приподнявшись, он сел возле Валькирии, чуть наклонив голову, и посмотрел вверх. Лучи солнца, пробившиеся сквозь своды пещеры, мягко осели на его уставшем лице — высветили глубокие тени под глазами, подчеркнули ссадины на скуле, но вместе с тем придали коже тёплое, почти золотое сияние. — И если цена за возможность хоть немного приблизиться к твоему мастерству — моя жизнь, тогда я готов заплатить ею, — произнёс он твёрдо, и в этих словах не было ни пафоса, ни бравады, только чистая, обнажённая правда. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак, оставляя на ладони след от впившихся ногтей — так он пытался удержать дрожь, которая то и дело пробивалась сквозь решимость. Он повернулся к Малении, и в его взгляде отразилось всё, что он не мог выразить словами: восхищение её силой, благодарность за эти уроки, даже за боль, которую она ему причиняла, и глубокую, почти отчаянную веру в то, что именно так он сможет стать лучше. — Я чувствую, что только рядом с тобой могу становиться лучше, — повторил он тише, но с новой силой в голосе. — Ты можешь забрать мои руки и ноги, мою плоть, мой меч… мою жизнь, но прошу, позволь мне прийти вновь. Позволь вновь бросить тебе вызов. Маления с удивлением смотрела на этого смелого и, возможно, даже безрассудного рыцаря, что с такой лёгкостью готов расстаться с жизнью лишь за возможность сразиться с ней. И… ей это было так знакомо. В детстве Валькирия не раз бросала вызов более сильным противникам — будь то её собственный мастер из страны Тростника, суровый и непреклонный, или личные рыцари её отца, закованные в тяжёлые доспехи, чьи мечи казались ей тогда огромными и пугающими. Она помнила, как дрожали её руки перед первой тренировкой, как сжималось сердце перед каждым новым поединком — но она всё равно выходила на площадку, стискивала зубы и бросалась в бой. С годами она, конечно, превзошла всех их. Её мастерство достигло таких высот, что даже другие Полубоги — за несколькими исключениями — стояли на порядок ниже. Движения стали отточенными, реакция — молниеносной, а воля — несокрушимой. И вскоре слухи о её могуществе разошлись по всему Междуземью. О её силе начинали петь дифирамбы, слагать баллады, рассказывать легенды у костров. Барды воспевали её непобедимость, воины шептали её имя с благоговейным страхом, а юные рыцари учились на примерах её битв. Уже к её совершеннолетию не было ни одного человека или Полубога, что осмелился бы бросить ей вызов, боясь омрачить свою честь поражением. Но Вандебар… Он был другим. Прекрасно осознавая, насколько слаб в сравнении с Валькирией, он смело бросался в бой раз за разом, даже не думая сдаваться или отступать. Не искал лёгких побед, не искал славы — он искал роста. Его поражения не сломили его дух, а лишь закалили решимость. Уже в третий раз он принял поражение от её рук — израненный, измождённый, едва способный стоять на ногах. Но в его глазах всё ещё горел неугасимый свет надежды. Не отчаяния, не упрямства, а именно надежды — что она подарит ему очередной поединок, что позволит ему сделать ещё один шаг на пути к мастерству. Маления невольно сжала пальцы, ощущая, как в груди что‑то сжимается — не от гнева, не от раздражения, а от странного, почти забытого чувства. Это было восхищение. Восхищение чужой волей, чужой отвагой, чужой верой в то, что совершенство достижимо через испытания. — В таком случае, — Маления посмотрела на ветви Древа, чьи силуэты причудливо переплетались в вышине, отбрасывая на каменный пол пещеры дрожащие тени, — я буду ждать, когда ты вновь бросишь мне вызов. Рыцарь, ошарашенный услышанными словами, перевёл взгляд на её лицо, на котором играла лёгкая улыбка, пока она смотрела куда‑то вдаль — туда, где сквозь трещины свода пробивались лучи закатного солнца, золотя пылинки, кружащиеся в воздухе. В этот миг Валькирия казалась не грозной Полубогиней, не Клинком Микеллы, а просто женщиной, в чьих глазах отразилась какая‑то давняя, почти забытая мечта. — Тогда… — с трудом встав, он выпрямился, насколько позволяла измученная усталость, и сияющим взглядом посмотрел на неё, словно на Богиню, сошедшую с небес. В его глазах читалось не просто восхищение — в них светилась благодарность за дар, который она ему даровала: право расти, учиться, становиться сильнее рядом с ней. — Ты не против, если я вновь приду через неделю? Пещера вновь наполнилась тишиной, которая длилась всего несколько секунд, но для этих двоих она была подобна вечности, что окутывала само мироздание. Время словно остановилось: замерли пылинки в солнечных лучах, затих отдалённый шум воды, стекающей по корням Древа, даже дыхание обоих стало почти неслышным. Маления медленно повернула голову и посмотрела на Вандебара — прямо, открыто, без прежней отстранённости. Её глаза, обычно холодные и непроницаемые, сейчас казались теплее, а в уголках губ затаилась та самая улыбка — слабая, но оттого такая прекрасная, такая настоящая. Она наполнила пещеру своим искренним голосом, и в этих словах не было ни капли снисхождения, только чистое, неподдельное согласие: — Конечно.