Часть 4 " О сексе, похмелье и странных татуировках."
19 марта 2023 г., 01:30
Вы когда-нибудь пытались раздеть пьяного и уложить спать? То ещё удовольствие, я вам скажу.
Тэхён бедный весь взмок пока пытался снять с Чонгука чрезвычайно узкие джинсы. Омега отчаянно сопротивлялся хохоча, без конца строя смешные рожицы и хватая за всё, до чего дотягивались шаловливые ручонки. Затем смех перерос в пьяную истерику со слезами и соплями, сопровождаемую громкими эпитетами типа: «Зачем папа меня такого некрасивого родил?» и «Уууу! Меня никто не любит!» (всё по канонам алкогольного опьянения в пубертате). В конце концов, организм сдался и он уснул, мило пуская пузырчатые слюни в подушку.
Тэхён, укрыв уснувшего омегу, устало поплелся в душ. Горячая вода приятно обволакивала тело, распространяя по душевой кабинке клубы пара. (Релакс.)
И вдруг! По запотевшему стеклу хлопает пятерня скользящая вниз. (Сука! Прям как в «Титанике») Бедный альфа от неожиданности аж мыло выронил, на котором тут же чуть не поскользнулся, успев ухватиться за поручень.
Дверца с треском открылась. На пороге стоял пьяненький Чонгук, как говорится, в чем мать родила. (Выспался видимо. У некоторых загашенных людей сон вообще нестабильная штука.) Он без приглашения втиснулся в душевую, при этом ни капли не стесняясь своей наготы.
У Тэхёна челюсть отвалилась, затем поднялась и снова отвалилась. Так и стоял в ахере, хватая воздух, как рыбина, и хлопая вытаращенными глазами.
Гуки обнял альфу поперёк талии, заглядывая в лицо своими оленьими глазками.
— Поцелуй меня! — попросил он, проводя пальцами по его губам.
— Зайка, ты пьян. Я не хочу воспользоваться тобой в таком состоянии, — выдохнул он. (Сам Тэхён был конечно против, а вот Тэхён «младший» ещё как за!)
Гук обиженно надул губки.
— Фу, бука! — он схватил Тэ за его естество. Тот аж охнул от неожиданности. Сопротивление было сломлено ко всем чертям. Он схватил омегу за волосы, впиваясь в рот, аки тигр впивается зубами в свою жертву. (Короче, Тэхёнова стойкость пошла по пизде).
Как же их разбрасывало по всей кабинке. Довольных, мокрых, целующихся и голых. Руки и губы, не стесняясь, оставляли засосы и синяки. Минет? Да пожалуйста! Римминг? Только в путь! Шаловливые пальчики внутри? Ох, как офигенно! А эти стоны? Оу! Соседский сон был явно нарушен. (Не каждую же ночь можно услышать: «О, да детка! Сделай так ещё раз!», «О боги, как хорошо!». И апофеоз: «Малыш — это лучший секс в моей жизни! (Эдакая аудио-порнуха. Правильно, секс должен быть таким, чтоб после него даже соседи выходили покурить. Этой ночью соседи рисковали заработать астму.)
Продолжали они уже в постели, где Тэ вдалбливал разгоряченное омежье тело в шелковые простыни почти до самого утра. (Как сказал великий философ Юнги: «Если двух озабоченных кроликов посадить в одну клетку, они неизменно потрахаются.)
Наконец, под утро, их всё-таки сморил сон. Потных, липких и совершенно затраханых, но абсолютно счастливых в объятьях друг друга. Нос к носу, губы в губы, писька к письке. (Соседи докурив последнюю сигарету из пачки, облегченно выдохнули.)
***
Юнги долго рассматривал татуировку на попе спящего Чимина. Сказать, что он слегка прихуел, не сказать ничего. На его левой булке красовался ярко-красный член с глазами и в очках. (Да, да! Ваше зрение вас не подводит! Именно детородный орган с глазами и в очках.) Он невесело смотрел на Юнги (конечно, его же слегка припекло на мармите), а Юнги офигевше смотрел на него. — Охуеть! — только и смог выговорить он. — Будто в душу смотрит. Жуть! Омега завертелся во сне, отвернувшись попой к стене. Пухлые губы были приоткрыты. У альфы снова встал. Он, легонько поцеловав свою «сладкую булочку», поправил упавшую на лицо чёлку. (Влюблённый Юнги — милый Юнги!) Чимин с трудом разлепил один глаз, затем второй. На него смотрели сияющие влюбленные глаза. — Доброе утро, малыш! Как твоя попочка? Уже не болит? — с улыбкой спросил Юнги. (Сладкий как мёд, хоть на хлебушек намазывай.) — Ты совсем идиот? — прошелестел пересохшими губами омега, туго припоминая события вчерашнего вечера. — Твоими стараниями у меня болит всё. Какого хуя меня вообще так растащило вчера, что понесло с тобой трахаться? Где эта блядина Хосок с его ебучим коктейлем? Найду — обязательно придушу эту сволочь! Сука, как же башка-то раскалывается. (Романтическая составляющая прекрасного пробуждения была напрочь утеряна.) — Может «моя булочка» хочет минералочки? — заискивающе улыбнулся Юнги. — Хуюлочка! — процедил тот. — Лучше за пивом сгоняй, ааа! А то такое ощущение, что у меня дятлы в голове мозг выклевывают. (Кто из них альфа, вообще не понятно? Как говорится: «Два сапога пара. Оба на левую ногу и оба жмут!») — Я смотрю, стерва вернулась? А всё так хорошо начиналось, — бубнил себе под нос рэпер, натягивая брюки на голую жопу. (Потому что в порыве ночной страсти трусы хуй знает куда делись. Впрочем, как и один носок. Ушли, взявшись за руки, в мир проёбанных вещей.) — Пошевеливай ходулями, пока твоя «булочка» не сдохла от жажды, — подгонял злющий Чимин. — Кстати, член на заднице зачётный! Тебе идёт! — выходя, напоследок улыбнулся альфа. — Вот долбень! — обреченно закатил глаза Чимин. — Удосужился же в такого втрескаться. (Да, да! Чимин был давно и безапелляционно влюблен в рэпера. Но говорить ему об этом не собирался, помня о прежних ошибках. Пусть лучше думает, что это был заурядный перепихон по пьяни. Страдалец хренов!)***
Когда на рампе появился Юнги с упаковкой баночного пива, там уже курил Хосок с абсолютно потерянным с перепоя видом: заплывшими глазами, словно его покусал рой пчел, и всклокоченными волосами, как у панка. Увидев живительную влагу в протянутой ему руке, он пал ниц перед спасителем. — Святой человек! Ты только что спас одну никчемную жизнь блуждающую во тьме похмелья. Щелкнул ключ на банке. И холодная влага потекла вовнутрь, как прорвавшаяся горная река в пустыню. — Хорошо то как! Прямо как ебаться! — зажмурившись от удовольствия, промурлыкал Хося. — Не тот друг, кто напоил, а тот кто похмелил! — выдал очередное мудрое изречение Юнги, открывая пиво для себя. (Философ продолжал жить в нём, даже с бодунища.) — Тебя только за смертью посылать, — Чимин выплыл на рампу. (Ну как выплыл? Походка у него была слегка шаркающая после ночных утех и подгорелых полупопий). Он выхватил у Юнги две банки и одну за другой влил в себя. (Пиво по-блядски стекало по подбородку. Юнги подавился слюной.) — Как в сухую землю. — отрыгнул он. (Хорошими манерами тут и не пахло.) — А где малыш Гуки и Мальвина? Никто не видел? — вдруг вспомнив, что у него есть брат, беспокойно спросил он. Оба альфы помотали головой. (Что значило: «Нихуя не знаем. Нам пофиг. Ты брат и это твой проёб.) Чимин набрал номер, но абонент был «плиз колбы клитор». (please call back later) — Вот же ж маленькая сучка! — выругался он, пристально посмотрев на Хосю. — А ну-ка набери своему мажористому синевласке. Если только Гуки с ним, я его пихалку на монетки покрошу и куплю себе за них новые серьги. Альфы сглотнули, машинально прикрыв пах. (Злой Чимин — плохой Чимин! Плохой Чимин — пиздец всему!) Хосок долго держал трубку, но ему так никто и не ответил. — Ну малыш Гуки, появишься — убью! Знал же, что нельзя его с собой брать. Мало мне было прошлого раза. И ни чему-то тебя, Чимин, жизнь не учит, — сокрушался он. Альфы заинтересованно переглянулись. — А что было в прошлый раз? — спросил Юнги. (Ну смелый же, хули.) — Не ваше дело, уроды, — огрызнулся тот, поняв, что пизданул лишнего. — И вообще, я домой. Заебали ваши рожи за два дня, — вильнув больным задом, он гордо удалился. — Нравится мне этот колючий стервец. Так как белой и пушистой бывает только плесень, — провожал его похотливым взглядом Юнги. (Химик, хули.) — Коллега! Предлагаю продолжить размышления на данную тему в ближайшем баре, — предложил уже взбодрившийся после пивчанского Хосок. — Душа требует продолжения банкета. — Согласен, коллега. Очень хочется снова нажраться, — кивнул рэпер, которого, по сути использовав, нагло кинули.***
Птичья болезнь «перепил» сродни предсмертному состоянию. Именно так себя чувствовал Чонгук, проснувшись ближе к обеду в чужой постели. Зад болел, во рту как будто насрало стадо бизонов, в голове били в набат барабаны, а ливер внутри трясся, как незастывший холодец. Вспоминая, каким развратным он был этой ночью, лицо заливал стыдливый красный румянец. Но чувство, что он всё-таки лишился девственности, да ещё и с тем, кто ему безумно нравился, грело душу. — Как чувствует себя мой развратный зайчонок? — улыбающиеся небесно-голубые глаза смотрели на него сверху, держа в руке стакан с аспирином. Гук накрылся одеялом с головой (типа: «Я в домике».) и пробубнил: — Мне жутко стыдно. Тэхён потянул одеяло на себя, открывая лицо с крепко зажмуренными глазами. — Чонгук, открой глаза. Я не кусаюсь. (Ага, не кусается он! Пусть это чонгуковой попе расскажет.) — Врешь! Ещё как кусаешься, — улыбнулся тот, решившись всё-таки взглянуть на предмет своего обожания. — Ну если только совсем чуть-чуть, любя, — Тэхён тоже улыбался. (Сука! Сейчас расплачусь от умиления.) — Кстати, я тут кое-что заметил на твоей попе. — кашлянул он. — Татуировку? — Чонгук снова покраснел. — Угу! — кивнул Тэ. — Оригинальный такой орган в очёчках. (Да! Это именно то, о чём вы подумали. На правом полупопии Чонгука красовался точно такой член, как и у братца. Только ярко-чернильный.) — Вот расскажи, и как в такую милую головку могла прийти столь странная идея? Гук окончательно смутился. — Да там такая дикая история с этой тату получилась. Можно я как-нибудь потом расскажу? Мне сейчас и так жутко стыдно. — Ну раз тебе и так стыдно, то мне нужно кое-что тебе вернуть, — хитро улыбнулся синеволосый. (Добивать, так по полной.) Он вынул сиреневый блокнот и протянул омеге. — Ты его в столовке забыл. Гук снова зарылся в одеяло с головой. — Открывал? — пропищал он оттуда. (Наивный корейский мальчик.) — Мне понравилось. Честно, — засмеялся Тэ. — Хочешь, можешь даже с натуры рисовать? — Правда? — выглянул он из-под одеяла. — Правда! — кивнул тот. — Блять, какой же ты милый, когда смущаешься. Так бы и зацеловал всего. (Знаю, что приторно сладко. Ну уж потерпите, чутка осталось.) — Можешь один разочек поцеловать, в щёчку, — смущенно прикусил губу Гук. — Но только один. (Какой нахуй один разок? Какая щечка? Мочало, мочало начинай сначала. Привет соседям!)***
Ректор Ким тоже с утра пах нихуя не ромашками. Перегар в спальне стоял такой, что можно было топор вешать. Башка трещала так, как будто китайские радисты переговаривались на своём жутком непонятном языке. Он оторвал больную голову от подушки. На него пристально, покачиваясь в кресле качалке, смотрел любимый муж. В одной руке у которого был стакан с водой, а в другой с пивом. — Сыграем в игру, алкаш? — ехидно спросил он. — Угадаешь две мои загадки, получишь пиво. Одну — воду. А не одной, будешь мучаться от сушняка до самого вечера. (Я ж говорила, что нельзя злить беременных бубличков. И первым на беспощадную месть шеф-повара претендовал любимый муженек.) — Бубличек мой коричный, ты хочешь, чтоб я умер? — только сейчас до альфы дошло, что его руки и ноги привязаны к кровати его же дорогущими галстуками. (Прошаренный омега. Надо бить по больному. По кошельку.) — Между прочим, я в одиночку чистил помойку, оставленную этими недоумками. Потому что кто-то вырубился после литра вискаря и не помог мне, — зашипел он. — Так что отгадывай! — Ладно! Давай свои загадки, — вздохнул Намджун, поняв, что спорить бесполезно. — Твёрдое в мягкое вставляется, шарики рядом болтаются. — У ректора, аж глаза округлились. — Милый, я конечно знал, что у беременных свои причуды, но чтоб опуститься до пошлых загадок — это явный перебор. — Я жду ответ, — Джин был неумолим. — Ответ очевиден. Можно я не буду отвечать? — альфа покосился на свой пах. — Вот ты вроде у меня такой умный! Но с другой стороны дурак дураком. Не видать тебе пива, как своих ушей. Потому что это — серьги в ушах, а не то что ты подумал, извращенец, — рассмеялся омега. — Черт! — выругался ректор. (Таким тупым он не чувствовал себя никогда.) — Итак! Загадка номер два: как встанет, так до неба достанет. — Ну любимый! Ты определенно мне льстишь, — разулыбался Намджун. (И правда: дурак дураком. Зато самомнение ого-го.) — Вот идиотина! — закатил глаза Джин. — Это — радуга! Похоже, что вчерашний вискарь выветрил весь твой мозг. А значит лежи и мучайся, пока не осознаешь весь масштаб моей горькой обиды. — Гордой походкой он удалился, оставив привязанного альфу мучиться от жажды. — Бубличек мой! Не оставляй меня так! Неужели дашь своему любимому мужчине погибнуть в расцвете сил? — отчаянно кричал ректор слипшимися от жажды губами. (Ох, и страху же он натерпелся! Конечно же его через полчаса развязали, похмелили и удовлетворили. Но наука на всю жизнь. Нельзя обижать беременных бубличков!)
