За декабрьским дождём

…Во сне русалка — или всё-таки тритон? — Сяо Чжань ускользает из рук Ван Ибо. Не игриво и не смеясь, не страшась и не убегая. А словно едва замечая, и в лице — холодное безразличие. Вода омута тёмная и тягучая, она позволяет Сяо Чжаню плыть без помех, но оплетает Ибо и мешает ему, становится чересчур густой. Безразличие в чужих глазах доставляет нестерпимую боль, от которой не получается сбежать. Ибо скован по рукам и ногам, не может ни позвать на помощь, ни умолять о снисхождении. Последний раз вспыхивает чудом поймавшей луч чешуёй сильный русалочий хвост. Когда Ибо открывает глаза, освободившись от ледяных объятий странного сновидения, то снова слышит, как стучат капли дождя по подоконнику и в стекло. Неожиданно монотонный, кажущийся влажным звук успокаивает, но не настолько, чтобы снова впасть в дремоту. Ван Ибо рассматривает погружённую в тени комнату, пытаясь угадать, выжил ли он Сяо Чжаня из спальни, или у того в квартире нашлась гостевая. Всё это ровным счётом ничего не значит, просто мозг Ибо из-за простуды похож на кисель. Он отчаянно цепляется за всякие мелочи и странные размышления. Даже в собственном теле не уверен до конца. Вполне возможно, Сяо Чжань приснился ему и в русалочьем, и в человеческом обличии, а сам Ван Ибо заснул в парке и превратился в дерево, подметающее кроной небеса. Дерево, которому теперь отчего-то снится, что оно — опять человек. Взгляд натыкается на стеллаж в углу, и мысли тут же меняют направление. Ибо щурится, тщетно пытаясь разобрать, что там за вещи, но сумрак сгущается, и скоро ему начинает чудиться, будто он захлёбывается темнотой до отчаяния, будто он снова в омуте, но на этот раз русалки нет рядом, а тонуть в одиночестве совсем не так спокойно. Ибо отчаянно закашливается — больше потому, что инстинктивно пытался задержать дыхание. Слишком поздно он понимает, что звук слишком громкий, а он застыл в середине ночи. Невежливо будить того, кто приютил и заботится, верно?.. Но Ван Ибо не успевает ничего предпринять. Дверь немедленно распахивается, на пороге щурится Сяо Чжань, почему-то в очках. Он одет не в безукоризненно белую рубашку и умопомрачительно узкие джинсы, а в даже на вид чересчур мягкую пижаму, кажется, в котиков. Ибо мельком замечает, что и на той пижаме, в которую одет он сам, какой-то столь же легкомысленный и смешной принт, но узкая полоска света, проникшая из приоткрывшейся створки, пусть и разрезает мрак, вот только одновременно ещё и делает его гуще, не позволяя на самом деле рассмотреть, что отпечатано на ткани. — Как ты? — как свет, этот голос точно способен заставить темноту расступиться. Ибо чуть приподнимается на постели, пытаясь осознать вопрос. Сон, в котором Сяо Чжань был к нему так ускользающе безразличен, всё ещё немного довлеет над ним, потому невозможно поверить сразу, что в голосе слышно искреннее участие. Ван Ибо поэтому не успевает ответить. Сяо Чжань шагает от двери и кладёт ладонь ему на лоб. Горячие пальцы приятно согревают кожу, точно заставляя ледяную тьму, наполнившую недавно Ибо до самой макушки, расплавиться и стечь куда-то прочь. Тут же что-то круглое вкатывается в комнату, а потом пушистым шаром приземляется прямо на одеяле, тем самым спугнув нежную ладонь. Это Орешек, но на миг Ибо кажется, что это мрак сгустился во что-то весомое и, быть может, даже опасное. Пришёл, только чтобы помешать, хотя чему именно он мог помешать, если жест Сяо Чжаня абсолютно невинный?.. — Всё ещё жар, — размышляет вслух Сяо Чжань. — Неужели придётся обращаться к врачу?.. — Завтра всё пройдёт, — уверяет его Ибо совсем слабым голосом. Ему отчего-то приходит на ум, что если Сяо Чжань так просто сдастся, так легко отступится, перестанет заботиться о нём, то и их знакомство сразу останется в прошлом. Ван Ибо отчаянно этого не желает и почти готов признать, что безразличие Сяо Чжаня с русалочьим хвостом уязвляет его до глубины души. Как это связано с Сяо Чжанем, что сейчас растерянно смотрит на него, Ибо не сможет сказать, даже если его о том попросят. Орешек подходит ближе и устраивается вылизываться, тёплым и совсем не чёрным боком опираясь на локоть Ван Ибо. Сяо Чжань чуть заметно усмехается, отчего прямо под кожей Ибо взрывается каскад мелких воздушных пузырьков, и говорит: — Ты ей нравишься. Ибо подавляет желание спросить: «А тебе?», потому что ну кому на самом деле может понравиться глупый мальчишка, простудившийся оттого, что уснул под декабрьским дождём прямо в парке. Да и насчёт Орешек Ибо совсем не так уверен, как Сяо Чжань. По морде кошки незаметно, что она ему на самом деле сколько-нибудь симпатизирует. Вместо того на язык сам собой вываливается совсем другой вопрос, который, прозвучав, сразу кажется слишком наглым: — Ты всех простуженных тащишь к себе домой? Выходит совсем не мило. Смутившись, Ибо опускает взгляд, но слышит только мягкий смех, согревающий и обволакивающий, как поток тёплой воды. Опять мерещится, что они вдвоём на дне омута и только тонкий луч света пробивается сквозь толщу воды, едва высвечивая русалочьи глаза и завлекающую улыбку. — Ты такой первый, Бо-ди, не нужно этой ревности, — Сяо Чжань опускает ладонь ему на голову и треплет волосы, совсем как младшему братишке. — Тебе нужно спать, мне, кажется, тоже. Отчего ты вообще проснулся? Хочешь пить?.. Слишком режет горло? Ван Ибо смотрит на него, больше не собираясь отводить глаза. Нет, ему совсем не хочется пить, а те желания, что возникают, лихорадочные и смутные, говорить о них вовсе не стоит. И даже горло почти не болит, только немного царапается. Качнув неопределённо головой, Ибо выдыхает, понимая, что теперь Сяо Чжань неминуемо уйдёт, но тот внезапно садится рядом на постель. Она достаточно широка, чтобы вместить их обоих, и, в конце концов, Сяо Чжань отличается удивительной хрупкостью, несмотря на свой рост. — Если тревожат кошмары, я могу побыть рядом, — говорит он без улыбки, и эта серьёзность ранит Ибо так глубоко, точно крючком подцепляет все внутренности. Он едва не начинает снова задыхаться и кашлять, подавив приступ только чудовищным усилием воли. Сяо Чжань искренен в своих переживаниях за него, Ибо. И это отчего-то бьёт наотмашь. «Так и влюбиться недолго», — всплывает в голове. Ибо зажмуривается и отодвигается к противоположному от Сяо Чжаня краю, смотрит из-под ресниц и не может сдержать кривой ухмылки. — Чжань-гэ будет беречь сон диди? — сипит он, только чтобы вернулась улыбка, а эта серьёзность, что способна с такой лёгкостью разрушить любые стены вокруг сердца Ибо, скрылась. Он и не знал, что до болезненного не хочет ни в кого влюбляться. И не поверил бы, что нуждается в заботе и участии. У него отличные родители, он не недолюбленный сирота, которого проявление сострадания способно сбить с ног. Но Сяо Чжань, несомненно, проникает в его мысли, в его сердце с каждым мгновением всё глубже. Странно. Даже страшно. — Раз Бо-ди так нужно, — отзывается тем временем с усмешкой Сяо Чжань и действительно ложится рядом, только поверх одеяла. Привычным жестом снимает очки и отправляет их на тумбочку у изголовья. Даже не подумал, что нужно закрыть дверь или хотя бы выключить свет, что так и вытянулся лезвием от самой створки. Глаза без стёкол очков не кажутся беззащитными; они словно становятся темнее, и Ибо понимает, что жаждет отыскать в них чувства, которых там не может быть. В комнате достаточно тепло, но неодолимое желание укутать Сяо Чжаня, а лучше — прижать к себе, обхватить руками и ногами, вызывает призрачный зуд во всём теле. Ибо демонстративно поворачивается спиной, но всё же бурчит: — Спасибо. Он закрывает глаза, стараясь прислушиваться только к неумолчному декабрьскому дождю, а не к спокойному дыханию Сяо Чжаня рядом. Ничего, конечно, не получается, и когда он тонет в новом сне, то оказывается в объятиях русалки, и отзвук дыхания — совершенно невозможный под водой, нереальный, как и смутный мир подводной пещеры вокруг — касается ушной раковины и вызывает мурашки во всём теле.