За декабрьским дождём

Ван Ибо будит утренний свет. Он открывает глаза нехотя, чувствуя, что лицо опухло, а во всём теле неприятная слабость. Горло саднит, но на этом и всё — ни жара, ни странных мыслей, ни ощущения, что он бесконечно тонет в темноте. Утро серое, даже в тёплой комнате кажется холодным. Ибо понимает, что пропотел за ночь, пижаму следует бросить в стирку и неплохо бы принять душ. Запоздало он вспоминает, что ночью к нему, кажется, пришёл Сяо Чжань и даже милостиво остался охранять от кошмаров. От этого кровь приливает к щекам, и Ван Ибо раздосадованно садится в постели и отбрасывает одеяло. Сяо Чжань как будто бы ждал за дверью именно этого момента. Он входит с подносом, на котором, похоже, опять каша, а ещё чашка ароматного чая, какая-то булка и бумажный стаканчик. Ибо знает кофейню, чей логотип вырисовывается на его стенке. — Выспался? — уточняет Сяо Чжань, улыбаясь мягко. — Уже почти полдень. — Полдень? — удивляется Ибо. Он потерялся во времени, быть может, ещё в тот самый момент, когда вошёл в пропитанный дождём декабрьский парк. Теперь никак не сосчитать, сколько он проспал на самом деле, как давно вообще Сяо Чжань решил, что его пора спасать, и как долго при взгляде на него в сердце что-то царапается и тоненько воет. — Наверное, страшно тебя утомил. Он хотел бы, чтобы прозвучало как шутка, но голос хрипит и сипит, так что выходит слишком серьёзно. Сяо Чжань смеётся в ответ, ничего не говоря, лишь опускает поднос, красноречиво поднимает стаканчик с кофе и делает долгий глоток. Ибо следит за тем, как движется его кадык, и волна мурашек скатывается по спине. Он видит движение губ, маленькую родинку под нижней, и во рту растекается слюна, точно он посмотрел на какое-то невероятное лакомство. Поймав себя на подобном, Ибо немедленно поднимает согревшуюся до приятного тепла деревянную миску и хватается задрожавшими пальцами за ложку. Интересно, Сяо Чжань понимает, что с ним происходит? Он намеренно это делает, или так получается само собой? Ван Ибо усмехается и немедленно засовывает ложку с кашей в рот. Вряд ли Сяо Чжань пытается соблазнить его, он всего лишь человек, а не русалка, жаждущая заманить глупого мальчишку в свой подводный грот, чтобы… Ибо жмурится, потому что ему хотелось закончить чем-то кровожадным, а воображение подкинуло картину, где Сяо Чжань с русалочьим хвостом толкает его к стене подводного грота, перехватывает запястья, не позволяя вырваться, накрывает губы своими… — Хотел бы принять душ, — говорит Ван Ибо сбивчиво и сипло, едва проглотив кашу. — Приготовлю тебе свежую пижаму, — кивает Сяо Чжань и поднимается с края постели, куда прежде успел осторожно присесть. В одной руке у него булка, в другой кофейный стаканчик, и кажется, он сожалеет, что приходится прерывать этот почти ненастоящий завтрак прямо сейчас. Ибо охватывает — только на миг — чувство вины, но он не успевает остановить, ничего не может сказать. Дверь закрывается. Когда от каши остаётся лишь воспоминание и тепло в желудке, Сяо Чжань возвращается, чтобы передать Ибо прямо в руки свежую пижаму, по ткани которой разбросаны легкомысленные звёздочки и космические ракеты, а ещё тёмно-синее полотенце с золотым узором по краю. Самое обычное мягкое полотенце, отчего-то пробуждающее мысли о глубокой воде и вспышках золотого света на чешуе. — Вон туда, прямо по коридору, — напутствует Сяо Чжань, как будто Ибо мог успеть забыть, где в этой квартире — не такой уж большой, кстати! — находится ванная. Как только дверь отрезает его от горячего взгляда в спину, Ибо прижимается к ней всем телом и растерянно смотрит на вещи в руках. Их нужно повесить на крючки на стене, сбросить пропахшую его потом пижаму в бамбуковую корзину для белья, а после скрыться вон там, за стеклянной перегородкой душа и… Ван Ибо действительно считал, что ему нужно вымыться, но стоило оказаться одному, и мысли тут же изменились. Возможно, лихорадка возвращается, иначе отчего он чувствует такой жар в теле?.. Ибо сглатывает, вешает полотенце и свежую пижаму, выпутывается из старой, поднимает крышку корзины… Внутри уже что-то есть. Странно, если бы не было. Ван Ибо узнаёт ткань. Смешные круглые котики спят на ней в разных позах. Превращаясь на мгновение в ужасающего фетишиста, Ибо протягивает руку — пальцы дрожат! — и вытаскивает верхнюю часть пижамы из корзины, чтобы тут же вжаться в неё лицом. Он стоит посреди чужой ванной, обнажённый, вдыхая терпковатый запах чужого пота с лёгкими нотами мирта и мяты, оставшийся на ткани. Наверняка болезнь не отступила, как показалось утром, может, Ибо и вовсе болен не простудой, может, это что-то с мозгом?.. Потому что он никогда не вёл себя так прежде. Чужой запах опьяняет. Ибо представляет себя сцеловывающим этот аромат с поджарого тела, со смуглой — темнее, чем у него — кожи, буквально ощущает, как под губами сворачиваются миниатюрными колечками чёрные волоски — он уверен, что такие идут от самого пупка Сяо Чжаня вниз, как дорожка, указывающая, на что обратить внимание. Собственное тело реагирует на фантазии немедленно, и Ибо мотает головой, прикусывает губу до крови, но… Он опускает пижаму обратно, закрывает смешных котиков той, что только что была на нём, шагает под душ, забывая задвинуть прозрачную стенку из дымчато-серого стекла, открывает воду — холодную — и шипя, стоит под потоком некоторое время, пока в голове не остаётся только шум, безопасный шум, напоминающий о ливне в парке. Тогда Ибо позволяет себе согреться, ловит первый попавшийся в пальцы флакон с гелем для душа и выдавливает на ладонь побольше. Гель остро пахнет миртом и мятой, и едва Ван Ибо начинает размыливать его по собственной коже, как воображение вновь разворачивается, затягивая его в омут чувственных желаний. Руки Сяо Чжаня изящнее, чем у него, а пальцы нежнее и при этом кажутся более жёсткими. И за движением собственных ладоней Ибо вдруг представляет его. Вот так текуче Сяо Чжань касался бы груди, так его пальцы скользили бы к животу, а так… Ван Ибо обхватывает вновь вставший член и дрочит себе, снова терзая и без того отдающую солёно-стальным привкусом губу зубами. Его движения торопливы, грубы, он просто хочет избавиться от наваждения, но когда наступает — обрушивается бетонной плитой — оргазм, внутри поселяется гадливость и пустота. Ибо домывается второпях, вытирается полотенцем, старательно игнорируя омутную синеву и проблески золота, одевается и оглядывается на влажный пол. Вода почти убежала в слив, следовало бы протереть плитку. Как будто бы если он не сделает этого, Сяо Чжань уличит его, мгновенно распознает, чем он занимался в чужом душе и как поступил с пижамой в котиков. — Всё в порядке, Ибо? — раздаётся голос из-за двери. — Да, Чжань-гэ, — отзывается он и тут же выходит. — Думаешь, я мог бы утонуть в душе?.. Он пытается улыбнуться, но совершенно точно тонет в ту же минуту — в чужих глазах, в чужой улыбке. Сяо Чжань протягивает руку и касается его нижней губы обличающим жестом, Ибо столбенеет от этого прикосновения, слишком личного, демонстративно стирающего между ними границу. Губы Сяо Чжаня готовятся выпустить на волю обличающие слова, как будто сочащаяся кровью ранка смогла показать, что там творилось у Ибо в голове несколько минут назад. — Кровь? — говорит Сяо Чжань тем временем. — Я принесу мазь. Разворачивается и скрывается, кажется, на кухне, оставив Ван Ибо с полотенцем в руках на пороге ванной. От этой заботы хочется лезть на стенку. «Он и не может принимать тебя всерьёз, — просыпается гадкий внутренний голос. — Кто ты? Мальчишка, что не умеет о себе позаботиться?» Ван Ибо сглатывает обидные слова и плетётся следом за Сяо Чжанем, нацепив маску нахального младшего. — Чжань-гэ, — тянет он, и тот оглядывается. В руках — какая-то мазь, на столе у окна раскрытая аптечка. — Чжань-гэ, мне нужно убрать за собой пол. — Не беспокойся об этом, Бо-ди, — Сяо Чжань снова шагает к нему, опять вторгается в личное пространство, бесцеремонно обрабатывая ранку на губе мазью. — Вот так, а теперь ляг ещё. Тебе стоит поспать до вечера. Завтра уже будешь как новенький. И Ван Ибо с ужасом понимает, что это значит. Завтра ему уже не найдётся места в этой квартире.