За декабрьским дождём

Погружаясь под воду, Ван Ибо видит, как постепенно угасает свет, но темнота не становится непроницаемой, а лишь обращается густой синевой. Он вытягивает руки, будто бы может наощупь обнаружить что-то, что поможет оттолкнуться и вновь подняться к поверхности. У него словно не хватает сил сделать это без малейшей опоры. Вот только вокруг ничего, и он продолжает падать в омут, пока верх и низ не перепутываются настолько, что он теряет ориентацию в пространстве. Тонет ли он? Непохоже. Лёгкие не жжёт огнём, дыхание не прерывается. Он даже больше не уверен в том, что на самом деле движется… Ван Ибо вздрагивает всем телом и смотрит на самого себя — на собственный длинный серебристый хвост. Неизвестно как, но он стал русалкой, и осознание этого пронизывает его ужасом. Он бьётся в воде, как бьются в сети рыбы, которых вытащили на воздух. Вода сопротивляется, кажется упругой и плотной, окутывает и сжимает, не позволяя вырваться. Ибо паникует, ему чудится, что он вот-вот умрёт — от разрыва сердца, от паники, от чего-то такого, о чём упоминать невероятно стыдно. Собственная обречённость разрывает изнутри. Он бы заплакал, но в воде слёзы не могут течь. Он только чувствует, как они жгут глаза. Он хочет закричать, но не понимает, умеет ли кричать в воде, будет ли звук или получится лишь сдавленное бульканье. Он снова и снова содрогается всем телом, как от судорог, и в тот же момент его охватывают сильные руки. Они скользят по спине успокаивающе, обхватывают, прижимают к чужой — и такой надёжной — груди. Ван Ибо открывает глаза, не понимая, когда успел зажмуриться, и оказывается лицом к лицу с Сяо Чжанем. Тот смотрит со сдержанным интересом, но обнимает всё с той же мягкой бережностью. И отчего-то Ибо это невозможно бесит. Он не хочет выглядеть слабаком? Сначала он рвётся из кольца этих рук, бьёт хвостом размашисто и нервно, но вскоре сознаёт, что не может вырваться. Сяо Чжань держит его слишком крепко, и даже его хвост — ах, так он тоже русалка?! — обвивается вокруг серебряного хвоста Ван Ибо, плавник к плавнику. Это объятие — всем телом — невозможно разорвать. Тогда Ибо обхватывает тонкую талию, ощущает чужую кожу, и это вдохновляет его невероятно. Забыв обо всём, он целует упрямую родинку под нижней губой Сяо Чжаня, затем — сами губы, а после проталкивает в приоткрывшийся рот язык. Под ладонями уже спина, выступающие лопатки, и одну ладонь Ибо тут же опускает чуть ниже затылка, чтобы не дать сбежать. Поцелуй его жаден. Ван Ибо ждёт, что его отвергнут и оттолкнут, потому старается взять от него всё, абсолютно всё. Вот только никто его не отпихивает, Сяо Чжань не отстраняется, а, напротив, отвечает. И из-за этого Ибо вновь становится покорным и мягким. Он хочет тонуть ещё, погрузиться в темноту, на самое дно… И вместо того просыпается. Пробуждение в темноте на мгновение пугает. Кажется, что сон не отпустил его, — он всё так же чувствует сильные и надежные объятия и даже тепло чужой кожи. Его окутывает мягким приятным ароматом, в котором ясно выделяются нотки мяты и мирта, и когда удаётся сфокусировать взгляд, Ван Ибо прошивает стыдом, а скулы загораются так сильно, что подошли бы для приготовления омлета. — Чжань… Чжань-гэ, — срывается с губ. — Тебе снилось что-то дурное, — раздаётся голос прямо над ухом. Горячие ладони нежно поглаживают спину. — Но сон прошёл, ты не один, Ибо. Я здесь. Ибо чувствует себя жалким до слёз. Сяо Чжань пришёл успокоить его, а он вцепился в него во сне и теперь не в силах отпустить. Он вовсе не хочет, чтобы Сяо Чжань ушёл. Он желает снова его целовать. О, не успел он случайно выдать эти свои желания? Если да, то он жалок вдвойне! Сяо Чжань тем временем осторожно отцепляет его от себя. Ладони Ибо жили собственной жизнью, они так надёжно обхватили чужую талию, что теперь их приходится отнимать с трудом. Ван Ибо полыхает пламенем смущения и стыда, но ему хочется опять пробраться под чужую пижаму, проследить линию позвоночника, снова прижаться, как это было во сне. Это ведь было только во сне? Ещё ужаснее то, что он совершенно точно возбуждён. Хорошо, что одеяло способно это скрыть. Он с трудом поднимает голову, чтобы встретиться с чуть насмешливым взглядом Сяо Чжаня. Желанные губы совсем близко, так что Ибо сразу же отворачивается и наконец его руки становятся достаточно безвольными, чтобы Сяо Чжань утёк из этих объятий и просто опустился на край постели. — Лечь рядом с тобой? — спрашивает он, словно ничего не случилось. Он как будто бы привык, что у него есть глупый младший брат, который боится спать один. Ибо нервно качает головой. — Что же тебе снилось? Бо-ди? — Я тонул, — хрипло отвечает он, всё так же пряча глаза. Он точно не собирается объяснять Сяо Чжаню, что тонул, кажется, прямиком в нём и хотел бы, чтобы это продолжалось в реальности. *** Утром Ван Ибо чувствует себя непростительно хорошо. Боль в горле прошла, нос не заложен и от лихорадки остались лишь воспоминания. Орешек смотрит на него проницательным взглядом — это она спала с ним рядом, совсем не Сяо Чжань. Воспоминания о ночи всё ещё отзываются стыдливым жаром. Ибо решительно поднимается с постели и переодевается из пижамы в собственную одежду. Выстиранная, та ещё вчера заняла сиденье стула в углу, и теперь, натягивая джинсы, Ибо ощущает себя так, точно стоит у верёвочного моста через пропасть и лично обрубает канат за канатом. Он должен уйти. Нельзя вечно испытывать терпение Сяо Чжаня. Невозможно прятаться от собственной жизни в чужой квартире постоянно. Пора вернуться на учёбу и позвонить родителям, а облик Сяо Чжаня — что человеческий, что русалочий — вытравить из себя. Так будет правильно. Не то чтобы Ван Ибо всю свою жизнь поступает только правильно, но на этот раз… Орешек спрыгивает с постели, пугая его громким шлепком. Он оглядывается, а кошка выкатывается из комнаты, точно отправилась звать Сяо Чжаня или рассказывать ему чужие подсмотренные сны. Ибо успевает натянуть футболку как раз в тот момент, когда сам Сяо Чжань появляется в дверях и расслабленно опирается на косяк. — Говорил же, что всё как раз пройдёт, — звучит его голос, и Ибо отчаянно хочется огрызнуться, сказать, что болезнь только стала хуже. И это совсем не простуда. В ответ он только поворачивается и произносит, стараясь, чтобы не звучало фальшиво: — Спасибо, Чжань-гэ, что позаботился обо мне. Слова всё равно будто пропитаны горечью, и непонятно, слышит ли это Сяо Чжань. Неопределённо дёрнув плечом, он кивает в сторону кухни. — Позавтракаем?.. Как будто читает по Ибо, что тот желает или остаться здесь навсегда, врасти корнями, как те деревья вонзились в землю парка и упрямо цепляются за неё, даже когда идёт дождь или слишком сильный ветер, или убежать прямо сейчас, оборвав всё раз и навсегда. Ибо хочет отказаться, да ему же кусок в горло не полезет. — Позавтракаем, — говорит он, и на этот раз голос совершенно точно чужой, неживой, странный и тусклый. Может, сон был сном не до конца, и он потерял свой собственный, когда обрёл хвост? Что за муть в голове, Ибо? Что это за бред? Неужели снова лихорадка?.. Сяо Чжань отклеивается от косяка и исчезает, а Ибо поправляет футболку, замечает краем глаза свитер, но не спешит натянуть и его. С неожиданной тщательностью он складывает пижаму, заправляет чужую постель, только в последний момент осекаясь. Зачем? Наверняка Сяо Чжань захочет сменить это светлое, слегка голубоватое постельное бельё, отправить его в стирку, чтобы избавиться от воспоминаний о том, кто несколько ночей метался по его кровати в лихорадочном бреду. Кто он для Сяо Чжаня, в конце-то концов? Мальчишка из парка, который вырубился из-за болезни? Настроение Ибо становится хуже с каждым мгновением, и когда он садится на высокий табурет, а Сяо Чжань ставит перед ним тарелку с омлетом, он понимает, что не может больше выдержать ни мгновения. — Чжань-гэ, — начинает он, как будто можно так просто объяснить весь сумбур чувств. — Чжань-гэ, и что теперь? — Теперь? — Сяо Чжань опускается напротив. В его тарелке — каша, но он не берёт в руки ложку и не собирается есть. Только смотрит внимательно. — Да… — Ибо хочет спросить прямо. Что теперь — как ему жить дальше, если Сяо Чжань с током крови в его собственных венах? Что теперь?.. Но слова исчезают, и он задыхается, как попавший под воду. Получается добавить только: — Это всё?.. Сяо Чжань смеётся. Улыбка у него прекрасная, а когда он вот так хохочет, устоять и вовсе невозможно. Ибо отчаянно ненавидит себя, потому что не может не запоминать, не может не смотреть — и не мечтать тоже не может. — Загляни к врачу на всякий случай, — серьёзно заявляет Сяо Чжань, отсмеявшись. — И ешь, пока не остыло. А если тебе так понравилось у меня… — тут он снова лукаво улыбается, — приходи как-нибудь. Ибо кивает и всё же начинает есть омлет. Ему не стало легче, но скупая надежда всё же есть. Быть может, он не надоел Сяо Чжаню до ужаса. Возможно, он даже придумает, чем его заинтересовать… Ну да, он. Студент. Ибо зажмуривается и считает до десяти, чтобы успокоиться. За эти дни, слепившиеся для него в несколько муторных часов, переплетённых снами, он так и не успел понять, есть ли между ними что-то общее. Может, его жажда, вот это жгучее чувство — всего лишь желание обладать, мечта о хорошем сексе? Можно ли полюбить человека только потому, что увидел во сне его в совершенно не человеческом облике? Можно ли?.. — Бо-ди, ешь, — напоминает Сяо Чжань. За окном снова начинается нудный декабрьский дождь.