За декабрьским дождём

— А вот и Ван Ибо, куда ты пропал? — приветствуют его нестройным хором Фу Цзинь, Хуань Ян и Тун Синь. Не сказать, что он сошёлся с ними близко за то время, которое они делят квартиру, хотя прежде они много раз проводили вечера вместе, болтая, поедая фастфуд и играя в приставку. Теперь же они внезапно кажутся лишь источником раздражения, незнакомцами, зачем-то влезшими в его личное пространство. Ибо бросает рюкзак в угол гостиной и усаживается на диван, стараясь ни на кого не смотреть. В груди больно, единственная общая комната ощущается угнетающе тесной. — Ездил к родителям? — продолжает допытываться Фу Цзинь, самый любопытный и улыбчивый. Он стоит напротив, покачиваясь, и явно не знает, куда девать руки. В голосе у него столько живости, что у Ибо немедленно начинает болеть голова. Он не отвечает. — Да ну, наверное, слинял с учёбы к девушке, — предполагает Тун Синь. Низенький и полный, круглолицый, он первый сплетник на факультете. Ибо всегда подозревал, что большую часть слухов он просто выдумывает. — Я б тоже так сделал, если бы у меня была девушка. — Только ты не такой красавчик, как Ибо, — смеётся на это Хуань Ян. В противовес Тун Синю худощавый. Он немного отпустил волосы, как будто мечтая походить на актёров исторических дорам, но его лицо это совсем не украсило. В любви ему не везёт. — У тебя никогда не будет девушки. Тун Синь бросает в него диванную подушку. Ван Ибо смотрит на них всех равнодушно и холодно, шутки не кажутся ему смешными, говорить не хочется. Он прячет лицо в маску, чтобы им стало понятно, как сильно он болен. Лёгкие начинает жечь, будто он тонет. Сегодня он не собирается на занятия, а потому замирает, запрокинув голову на спинку дивана. Она кажется неудобной, комната — угнетающей, и ему не хочется идти и проверять, на что стала похожа спальня, которую приходится делить с Фу Цзинем. Снова бы оказаться в квартире, где по жестяному подоконнику лупит декабрьский дождь. За панорамными стёклами от белого неба виден только кусочек, лить давно перестало, но ощущение совсем не зимнее, словно бы только теперь Ван Ибо замечает — это ноябрь врос корнями и не желает уходить. Пробил заодно и его душу тоже, оттого она так надсадно ноет, так саднит. Чужие голоса слышатся словно из-за стены, расплываются, теряя всякие очертания, переставая разделяться на слова и фразы. Ибо тонет в этом белом шуме, голова немного кружится и подступает дурнота. В гостиной в какой-то момент никого не остаётся. Пустуют и сдвинутые вместе два офисных стола, где обычно кто-то из них занимается. Гулкая тишина занимает всё пространство, и Ван Ибо не сразу сознаёт, это потому, что его оставили одного. Должно быть, отправились на пары… Он же всё так же потерян во времени и не знает, как найтись. Никто не собирается протянуть ему руку помощи. *** …Ибо снова слышится зов. Он чувствует ужасающей силы притяжение, и ему не нужно даже открывать глаза, чтобы понять, что оно означает. Первое мгновение он мечтает, что перенёсся в подводную пещеру и тонкий луч света, рассекающий глубокую синюю темноту как лезвие, высвечивает слишком красивое, но такое знакомое лицо. Не поднимая век, он тянется вперёд, желая коснуться пальцами, дотронуться до скул, очертить чужие губы, притянуть к себе и целовать, целовать жадно и умоляюще одновременно. Ладонь нащупывает лишь пустоту. Ибо смаргивает, удивлённо сознавая, что, кажется, забыл, как нужно дышать. В грудь будто кто-то натолкал мелких кусочков льда. Он один, а в пустой гостиной сумрачно, небо, наверное, больше не белое. Повернув голову к панорамному окну, чтобы понять, не наступил ли вечер, Ван Ибо видит, что там идёт снег. Мелкие крохотные снежинки суматошно толкутся за стеклом, точно не знают, как опускаться вниз. Ибо разочарованно вздыхает. Должно быть, он заснул прямо так, на диване, всё в той же мягкой тканевой маске, не переодевшись, забыв про чай. Взгляд же что-то ищет, высматривает сам по себе, отвести глаза от снегопада почти невозможно. Внезапно Ван Ибо видит в снежной круговерти знакомое лицо. Снег больше не снег, а вода, и панорамное стекло отделяет один аквариум от другого, не иначе. Там, за прозрачной стенкой — взблеск чешуи, гордый плавник, очертания хвоста. Ван Ибо верит во всю эту фантазию раньше, чем включается разум. Он в два шага преодолевает расстояние от дивана до стола, упирается бёдрами, силясь оказаться ещё немного ближе. Но нет. Это снег и воздух. Это всего лишь мираж. Он, Ван Ибо, где-то на дне, Сяо Чжань ему просто мерещится. Это галлюцинация. Наверное, стоило заглянуть к врачу, как он и просил. Наступает вечер. *** Наваждение то отпускает, то накатывает с новой силой. В мыслях Ван Ибо снова и снова идёт знакомой дорогой мимо парка, мимо нагих, цепляющихся за белое небо деревьев, мимо скучных зданий, чтобы подняться на лифте и позвонить или постучать в квартиру Сяо Чжаня. В реальности он ходит в университет, сидит в гулких аудиториях, забывая делать пометки в конспект, таращится на преподавателей. Он молчит, так много молчит, как никогда не молчал прежде. Болезнь как будто бы отпустила, схлынула, оставив после себя лишь редкий кашель да иногда холодное и неприятное ощущение глубоко в лёгких. Ван Ибо не придаёт значение ни одному, ни другому. Он пытается встроиться в обычную жизнь, но не выходит, точно он стал кусочком пазла, который не подходит к картинке. Каждый день наступает момент, когда мир вокруг превращается в воду, плещется и течёт мимо, но никогда не приносит образа Сяо Чжаня с собой. Ван Ибо скучает, так ужасно и опустошающе, так необыкновенно скучает, как никогда и ни по кому. Даже по матери. В мыслях он опять проходит всё тот же путь, открывает двери и что-то сбивчиво объясняет, а Сяо Чжань смеётся — так, будто давно всё понял, так, будто бы ждал. И дальше воображение буксует, отказываясь показывать поцелуй. Лишь вечерами, стоя под душем, Ван Ибо вспоминает запах мирта и мяты, судорожно вздыхает, стыдится себя до обжигающего румянца, прежде чем всё же уступает собственным желаниям. *** «…Чжань-гэ, — слышится собственный безжизненный, словно бы механический голос. — Чжань-гэ, и что теперь?» «Теперь?» «Да… Это всё?..» Ибо просыпается потому, что ему резко нечем дышать. Он лихорадочно кашляет, садясь на постели, в комнате полумрак, за окном колеблется, тычется в стекло ночная мгла. Фу Цзинь на соседней кровати спит с приоткрытым ртом, раскинувшись, одна рука свисает с кровати, кожа кажется сероватой, точно он на самом деле не спит, а мёртв. Ван Ибо всматривается в него, но на глаза от кашля — конечно, от кашля! — наворачиваются слёзы, и ему стоит большого труда разобрать движения чужой грудной клетки. Когда он зажмуривается, задерживает дыхание, чтобы успокоиться, то снова видит, как Сяо Чжань смеётся. Открытая улыбка его соблазняет Ибо, разбивает ему сердце на кусочки. От невольной фантазии внутри отчаянно зудит ненависть к себе. Он мечтает, мечтает о Сяо Чжане, привязался к нему как новорождённый утёнок, он хочет снова говорить, а может, заснуть вместе. …Или совсем даже не заснуть! «А если тебе так понравилось у меня… приходи как-нибудь», — звучит в ушах так громко, будто он услышал только что. Он не видел Сяо Чжаня в реальности больше двух недель. Он держался как мог. Ни учёба, ничто вообще, совсем ничто в этом сумасшедшем мире не сумело отвлечь его достаточно. Ван Ибо чувствует себя так, точно готов сорваться прямо сейчас. Бежать через ночь, по пустым улицам, чтобы постучать в заветную квартиру. О, ворвись он ночью, его встретил бы Сяо Чжань в пижаме с круглыми котиками, Орешек с осуждающим взглядом. Пижама бы полностью уничтожила его чувство самосохранения, он бы вжал Сяо Чжаня в стену, забыв, что не закрыл двери. Вжал бы и целовал исступлённо, неистово, невероятно… Ван Ибо стонет и падает на подушку, зло вытаскивает её из-под себя и кладёт на лицо. Наседающая темнота душит, но так он перестаёт кашлять — и даже немного думать. «Чжань-гэ, Чжань-гэ, Чжань-гэ, — кричит он беззвучно. — А тебе нравятся парни, Чжань-гэ?» Смеющийся облик, что до сих пор не стёрся под веками, ничего не может ответить на это. Ван Ибо стискивает зубы до боли, жмурится, но слёзы всё равно выступают из-под век. Хорошо, что подушка тут же принимает их, скрывая, что они были. «Чжань-гэ, а я… я тебе нравлюсь?» Отчего же он не остался за декабрьским дождём, не утонул в собственных кошмарах в сыром и стылом парке, отчего не превратился на самом деле в хмурое дерево, скребущее небо ветвями, почему остался самим собой, даже не отрастил проклятый хвост? Кто он — принц или русалка, должен ли отдать голос, чтобы приблизиться к тому, кого так отчаянно… Ибо замирает, обрывает цепь мятущихся мыслей. Кого так отчаянно… так отчаянно… Он даже мысленно не может произнести, боится произнести. Ему становится холодно, потом — слишком жарко. Он стягивает подушку с лица, переворачивается на живот, подминая её под себя. Слова толкутся в глотке, точно он должен произнести вслух. Ван Ибо выдыхает: — Чжань-гэ… — и это звучит отчего-то чересчур громко. — М-м-м… — доносится с соседней кровати. — Ибо? Ты что, не спишь? Ван Ибо сворачивается в клубок, даже не думая отвечать. Слова, что он пытался высказать, увядают внутри, осыпаются пеплом или превращаются в холодный декабрьский дождь. Он точно не знает.