За декабрьским дождём

От декабря остаётся жалкий огрызок, несколько усталых дней, и Ван Ибо понимает, что не может сосчитать, сколько уже существует без улыбки Сяо Чжаня. У него будто бы кислородное голодание, только вместо кислорода он отчаянно желает вдохнуть запах мирта и мяты. В один из дней он покупает себе точно такой же гель для душа, но не может им пользоваться больше двух раз, слишком уж неправильным это кажется. Полный флакон поселяется на полке, таится там и выжидает, пока у Ибо перестанет так сильно рассыпаться реальность перед глазами. Если перестанет. Вместо декабрьского дождя наконец сыплет мокрый снег. Крупные хлопья почему-то не несут той же свежести, шепчут о чём-то тоскливом, и идти под ними неприятно. Кажется, что того и гляди полностью промочишь ноги в коричневой слякоти, в которую снег превращается на земле. И всё же Ибо снова ощущает это — перешагивает грань и остаётся в почти мёртвом, пустом и чёрно-белом мире. Он вскидывает голову и смотрит на обрамлённое чёрными росчерками белое небо, откуда валится снег. Он не понимает больше, жив ли этот мир, жив ли он сам, не понимает, дышит ли, пока вдруг, встрепенувшись, не замечает, что такое небо может быть только в парке. Шорох, тысячи шепотков окружают его, и он ждёт, когда вместо снега станет вода, когда он попадёт в грот глубоко на дне, а в луче света покажется русалка с лицом Сяо Чжаня. Ибо даже протягивает руку, только бы коснуться, только бы ощутить реальность, но по пальцам скользят чуть влажные холодные снежные хлопья. Ибо медленно моргает, понимая, что фантазия не стремится навстречу реальности, воспоминания о чудесном сне не заменяют окружающего кутающегося в траурную белизну парка. Ван Ибо немедленно злится на себя, срывается с места, всё ускоряя шаг, пока не переходит на бег. Недавняя простуда отзывается болью в лёгких, наверное, он не выздоровел окончательно, иначе почему бежать так тяжело. Он поскальзывается, но всё же не падает, бежит быстрее, быстрее, пока наконец грустный парк не остаётся позади. Впереди же — только перейти через шоссе — тот самый район, и один конкретный дом в нём притягивает Ибо как магнитом. Он и не противится, пусть ярость исчезает, душа заполняется ещё каким-то чувством, и Ибо следует ему, вспомнив вдруг, что всегда был упрямым. Он замедляется, даже останавливается в шаге только однажды, когда нужна самая малость — надавить кнопку звонка. В ушах гул, будто он опустился под воду, всё тело колотит дрожь. А если ничего не произойдёт, если дверь не откроется? Если… Если он помешался, если на самом деле с ним ничего не происходило в парке?.. Если Сяо Чжаня и его Орешек не существует? Ибо выдыхает сквозь зубы и стучит в дверь. Даже слишком сильно, как стучатся недовольные соседи, которые хотят, чтобы музыка звучала тише. Он уже ждёт, что створка не откроется, но слышит, как поворачивается ключ, и застывает, донельзя удивлённый. Сяо Чжань — в белой рубашке с подкатанными до локтя рукавами, в просторных домашних штанах — смотрит на него с улыбкой и говорит: — Всё-таки пришёл? Орешек недовольно шипит откуда-то из-под ног и уносится изо всех своих коротких лапок прочь. Ван Ибо, пока пересекал парк, пока плутал между почти одинаковых зданий, пока поднимался в лифте, ещё пытался нащупать хоть какие-то слова. В самом деле, он ведь должен был что-то сказать, переступая порог, но теперь он смотрит на Сяо Чжаня, а внутри разгорается огонь, совершенно лишая возможности говорить. Оттого он шагает вперёд, как будто бросается в омут, обнимает, ощущая горячую кожу, целует, отчаянно прижимая губы к губам. Сяо Чжань смеётся прямо в поцелуй, но не отталкивает его. Впрочем, и не обнимает, зато Ибо вжимает его в стену, почти не замечая, как громко хлопает дверь, отделяя их от подъезда. Губы убегают от него, но он целует в шею за ухом, потом чуть ниже, а ладони уже пробираются под рубашку. Под тонкой мягкой тканью ничего другого нет, только горячая бархатистая на ощупь кожа. Чужое тело ощущается восхитительно худым, поджарым, просто касаться — уже потрясающе, но хочется не только этого. Ван Ибо взрыкивает от собственных взбалмошных мыслей, от образов, которые рисует фантазия, упорно считающая, что у Сяо Чжаня русалочий хвост, но тут его руки ловят за запястья, не позволяя продолжить. — Что это всё значит? — голос звучит строго — но самую малость. Сяо Чжань смотрит на него серьёзно, но в уголках губ таится улыбка. Он точно не сердится, и это немного успокаивает Ибо. — Скучал, — выдыхает он в ответ, потому что ничего другого не приходит в пустую до звонкого голову. — Скучал?.. — выразительно поднимает бровь Сяо Чжань. Ибо тут же глотает жалкие и совершенно неуместные: «Не могу без тебя» и «Хочу тебя». Он, безусловно, ужасно нуждается, он действительно не может больше и сходит с ума, но… Он смотрит на Сяо Чжаня и ощущает пропасть между ними. Ничуть не меньшую пропасть, чем между человеком и русалкой. Он — только студент, Сяо Чжань старше, самостоятельнее, а может, ещё и умнее. В одно мгновение всё притяжение, предвкушение, вся жажда внутри обращаются болью, нестерпимой болью, и Ибо смаргивает слёзы. О, неужели можно быть ещё более жалким?! Он собирается отвернуться, но Сяо Чжань шагает к нему и ловит его лицо в ладони. Целует сам, но медленно и бережно, очень мягко, как будто втягивает в иную реальность, ту самую, где возможно что-то волшебное. — Что-то ты расклеился, Бо-ди, — шепчет он. Ван Ибо согласен. Он понимает, что стоит у входной двери в наглухо застёгнутой куртке, не разувшись, что волосы промокли насквозь от снежных хлопьев и, кажется, шапку он потерял. Сяо Чжань должен был бы посмеяться над ним, но вместо того он помогает раздеться, отбирает и сам вешает куртку, следит, пока Ибо сбрасывает обувь и кидает в угол рюкзак, вновь ужасая Орешек. А потом Сяо Чжань тянет его за собой. Уже скоро они оказываются в спальне, и тогда только Ибо может выдохнуть: — Чжань-гэ. В нём снова просыпается что-то голодное, что-то невыносимое, но теперь он прикасается, чтобы расстегнуть чужую рубашку. Сяо Чжань прикусывает губу, смотрит на него так странно, не препятствуя, но и не соглашаясь. — Что ты делаешь? Чего ты хочешь? — спрашивает он совсем тихо, так, будто слова — лишь шорох дождя по стеклу. Вот только за окном не декабрьский дождь, а самая настоящая метель. В душе Ван Ибо тоже буря, потому что он никак не может разобраться, Сяо Чжань хочет его или нет. — Чжань-гэ, — повторяет он. Всё внутри кричит: «Влюбился в тебя и хочу тебя», но как это сказать вслух, Ибо совсем не знает. Слишком поздно приходит мысль, что не стоило появляться здесь, не стоило ещё раз смотреть Сяо Чжаню в глаза. Теперь уж он точно как моряк, попавшийся в плен сирене, не в силах противостоять. Вот только Сяо Чжань не нуждается в нём, и Ибо с ужасом вспоминает холодное и отрешённое выражение лица, которое когда-то грезилось прежде. Ладони бессильно соскальзывают с чужой груди. Ван Ибо боится увидеть на самом деле это отвержение, потому опускает голову и смотрит на собственные носки. Совершенно дурацкие и способные сбить любой настрой, потому что на них — маленькие зелёные лягушки. — Говорят, между некоторыми душами протянута красная нить, — вдруг звучит голос Сяо Чжаня, — и ей невозможно противиться. Когда увидел тебя в парке, Бо-ди, показалось, что если пройду мимо, душа моя там и останется. Рядом с тобой как привязанная. Ван Ибо удивлённо поднимает взгляд, Сяо Чжань смотрит на него, не мигая. Взгляд его тёмный, глубокий, точно падаешь в омут. — Нужно было пройти мимо. Зачем мне мальчишка, да?.. — Сяо Чжань говорит так холодно, но шагает к нему. Теперь уже он прижимает к стене. Запускает ладони под тонкий свитер, под футболку. — Зачем мне весь этот ворох проблем?.. Меня и не тянуло на парней никогда. Но это другое, это не кто-то, не какой-то там мужчина, а ты, Бо-ди, верно?.. — Красная нить?.. — Ван Ибо переспрашивает, чтобы не задохнуться. Выхватывает два слова из вереницы, потому что чужие ладони такие горячие, такие жаждущие. От этого возбуждение оказывается настолько сильным, что член больно утыкается в ширинку. — Чжань-гэ верит в сказки? — но нахально не получается, а без того — звучит растерянно, Ибо краснеет от смущения, но не может отвернуться, потому что пойман в поцелуй. Сяо Чжань опять действует медленно, властно проникает языком, отчего ноги сами подкашиваются, скользит пальцами по рёбрам, добираясь выше, к соскам. — Почему ты пришёл? — наконец шёпот опаляет мочку уха. — Не могу больше без тебя ни минуты, — признаётся Ван Ибо так честно, как только может. — И не хочу… мннн… — снова мягкий поцелуй, похожий на погружение в воду, и Ибо не выдерживает, ускользает из него, опускаясь на колени, сдёргивает домашние штаны с Сяо Чжаня вместе с бельём, ловит головку полувставшего члена губами и принимает сразу и глубоко, с удовольствием вслушиваясь в громкий вздох и короткий стон. Пальцы Сяо Чжаня немедленно запутываются в его волосах, но при том не требуют ничего, не тянут, не прижимают к паху, хотя Ибо и хотел бы этого. Он справляется и сам, пытаясь показать, что на всё готов, всему открыт. Время растворяется в ощущении тяжести чужого члена на языке, Ибо закрывает глаза, насаживается, отстраняется… но слышит внезапно: — Подожди… Пожалуйста, подожди, Бо-ди… Пожалуйста. Когда они снова встречаются взглядами, Ибо понимает, что губы Сяо Чжаня истерзаны до крови, так часто он прикусывал их. Сяо Чжань отодвигается и протягивает руку. Ибо цепляется за пальцы и поднимается неловко, снова — неожиданно для себя — краснея, и Сяо Чжань вдруг стягивает с него свитер и футболку, комом отбрасывая в сторону, переступает через собственную одежду, и Ибо сгорает, видя его в одной расстёгнутой рубашке и без ничего больше. — Не хочу ждать, — заявляет он тогда. Сяо Чжань смеётся и сбрасывает рубашку с плеч. Нагой внезапно становится куда увереннее, в то время как Ван Ибо бесконечно залипает на него, взглядом пытаясь обнять и исцеловать всё тело целиком. — Может… сначала в душ? — предлагает Сяо Чжань. Ибо торопливо выдёргивает ремень, сбрасывает узкие джинсы и шагает к нему. — В душ… В последний момент он замечает притаившуюся в углу Орешек. В круглой мордашке кошки он видит одобрение. *** Там, где течёт вода, всё ощущается иначе. И поцелуи, и прикосновения. Ван Ибо не может оторваться от чужого тела, он целует, и покусывает, и осторожно сжимает, и стонет сам, потому что Сяо Чжань тоже касается его. Они так и кончают — прямо в воде, глядя в глаза друг другу. — Ты мне привиделся русалкой, — шепчет Ибо, прихватывая одновременно чужое ухо губами. — С таким хвостом… Сяо Чжань смеётся в его руках. — Впервые ты мне приснился год назад, — вдруг признаётся он. — Совсем другим — и тем же. Когда увидел в парке — не поверил себе. Не смог пройти мимо. Ибо больше не кажется, что он сумасшедший. Если они и сошли с ума, то оба и ещё там, за декабрьским дождём, который как граница разбил их линии судьбы. А теперь, когда вжимаются друг в друга обнажёнными телами, они связаны одной красной нитью, не могут ни разлучиться, ни отказаться от безумия. — Так отчаянно люблю тебя, Чжань-гэ, — говорит Ибо. — Так отчаянно. — Тш-ш, — шипит на него Сяо Чжань в ответ. — Вдруг только хочешь, а не… Слишком громко, Бо-ди, дай себе время, слишком рано… — Не хочу, — спорит Ибо. Непреклонность в нём растёт, увеличивается, затмевает собой всё. — Люблю тебя, слышишь? Люблю тебя! Сяо Чжань запрокидывает голову и снова смеётся. И когда они опять встречаются взглядами, Ибо понимает без слов, как должен доказать свою любовь. Он едва вспоминает, что пора выключить воду, когда подхватывает Сяо Чжаня на руки и уносит прочь, в спальню. *** Поздно ночью Ибо открывает глаза. Сяо Чжань спит в его руках, и на губах его улыбка. Орешек сидит на краю постели и смотрит на них, не мигая. — Я ничего ему не сделаю, — шепчет Ибо, вдруг устыдившись. — Буду беречь. Не причиню боли, правда. Я… — Спи, — ворчит Сяо Чжань, не открывая глаз. — Кто кого ещё будет беречь. Орешек спрыгивает с кровати, махнув хвостом, ночь наваливается тёмной водой, а за окном по жестяному подоконнику вновь начинает стучать дождь. Ибо понимает — это последний дождь декабря, и отчего-то ему становится легко и спокойно. Мёртвый мир, в котором он был так далёк от Сяо Чжаня, остаётся где-то там, за пеленой ливня.