Child of Darkness (II)

      — Почему его снова там не было? — в девичьем голосе было отчетливо слышно капризные недовольные ноты. Рон тяжело вздохнул в который раз за эту необычайно долгую поездку: Джинни не могла просидеть молча и получаса, а если она и открывала рот, то обязательно говорила что-то о Гарри Поттере. Не о Хогвартсе, не о сладостях, которые купили ей Фред и Джордж, не о других первокурсниках, с которыми она уже успела познакомиться на перроне и в поезде, а именно о Гарри мать его Поттере.       Что вообще такого интересного в этом зазнавшемся слизеринском ублюдке?.. Рон решительно не понимал.       Джинни швырнула обертку от шоколадной лягушки в сторону и забралась на сидение с ногами. Обхватив колени руками и устроив на них подбородок, девочка надула губы и уставилась в окно обиженно-злым взглядом.       Перси, перелистнув страницу книги, которую читал, надменно произнес, не глядя на сестру:       — Тебе нужно сосредоточиться на учебе, Джинни. Первый курс в Хогвартсе положит начало твоему пути в жизни. Я понимаю, что сейчас тебе гораздо интереснее веселиться и развлекаться, а не учиться, но именно поэтому тебе важно взять себя в руки.       Рон мучительно закатил глаза и проворчал что-то себе под нос, привалившись боком к оконному стеклу, за которым проносились горные пейзажи. Джинни возмущенно встрепенулась и воскликнула:       — Но ведь мне нужен Гарри Поттер! Он нужен нам всем!       — Он теперь поганый слизеринец, Джинни, — без особого запала пробормотал Рон, ковыряя ногти и не глядя на родственников.       — Не верю! — замотала головой Джинни. Ее огненно-рыжие волосы взвились в воздух, а потом неряшливо рассыпались по плечам. — Его просто запутали, околдовали! Он наверняка не знает, с кем связался!       — Джинни, — Перси тяжело вздохнул, недовольный, что его отвлекают от книги. — Гарри Поттер — популярный на своем факультете и довольно одаренный студент. У него неплохие оценки — хотя, как по мне, могло быть и лучше, — а еще он вошел в десятку лучших учеников среди первокурсников в прошлом году. Джинни, как ты думаешь, станет такой человек водиться с сопливой девчонкой, которая не обращает совершенно никакого внимания на образование и способна только бестолково заглядывать ему в рот?..       С этими словами Перси, видимо, исполнив свой братский долг, снова уткнулся в книгу. На обложке той значилось: «Старосты Хогвартса и их дальнейший жизненный путь».       «Лицемерный предатель, — подумал Рон, бросив на старшего брата косой взгляд, пока Джинни обиженно пыхтела на фоне. — Только делаешь вид, что помогаешь нам».       Родители подозревали, что Перси отрежет себя от семьи сразу же, как закончит Хогвартс, последовав за Биллом и Чарли, которые уже давно оборвали все связи с ними. Мать уже который год пребывала в состоянии крайней степени паранойи, когда дело касалось детей — ей постоянно казалось, что те хотят ускользнуть из-под ее тяжелого и теплого крыла, и потому всеми способами пыталась удержать их внутри. Джинни росла в блаженном неведении и непонимании об истинном положении вещей в мире, уверенная, что все ее мечты падающими звездами спустятся с неба прямиком к ней в руки — разумеется, для этого ей всего лишь нужно слушаться и любить мамочку и папочку. Рон, наблюдая за процессом воспитания принцессы Уизли со стороны, не чувствовал ничего, кроме досады: он был самым младшим среди мальчиков в семье, и потому был до конца жизни обречен донашивать за старшими братьями абсолютно все, начиная одеждой и нижним бельем и заканчивая книгами и перьями. Ну хоть волшебная палочка у него была собственная, личная, специально для него купленная.       С дрянной овцы хоть шерсти клок, как любит говорить отец.       Рон меланхоличным взглядом уставился в окно, игнорируя лепет Джинни так же, как делал это сейчас Перси. Второй год в Хогвартсе, впрочем, как и первый, начинался совершенно не так, как ему того хотелось. Симус и Дин потерялись где-то среди многочисленных купе — Рону не удалось их найти, да и, если честно, как-то не особо хотелось. Эти два гриффиндорца весь первый год были скорее дрянным суррогатом, нежели настоящими друзьями для него.       Рон насупился, глядя в окно.       Его накрыло противным чувством одиночества. Щебетание увлекшейся какой-то очередной мелочевкой Джинни отошло на задний план, как и едва слышное бормотание Перси, читающего свои умные книжки. Эти двое были полностью поглощены своими жизнями, у них были интересы, были планы, цели и дела. Рон чувствовал себя пустой оболочкой рядом с ними.       Ему вспомнилось одно пасмурное летнее утро перед первым курсом. Тучи тогда зависли так низко над Норой, что Рону невольно стало боязно, что те заденут крышу. Он сидел на чердаке, по-турецки скрестив ноги, слушал подвывания старого упыря, спрятавшегося в древнем, уже разваливающемся шкафу, и глядел в небольшое круглое окошко, стекло в котором было покрыто тонкой сеткой трещин. Половицы скрипели, создавалось ощущение, что пол гуляет под ногами, словно палуба корабля во время шторма.       Рон уложил подбородок на скрещенные руки и смотрел в окно, наблюдая, как качаются на фоне темно-серого неба верхушки деревьев.       Он знал, что сегодня к ним в дом пожалует важный гость. Этот важный гость часто заглядывал к Уизли и вел какие-то очень важные пространные разговоры с родителями Рона. При этом поначалу он всегда делал вид, что заглянул не по делу, а просто проведать их, приносил сладости, дарил всем детям простенькие, но такие яркие и интересные игрушки, что у тех весь остальной мир мерк в глазах.       Рона со временем перестали подкупать эти подарки. Он крутил заводные паровозики и машинки, способные летать по воздуху, в руках, а потом откладывал в сторону, не проявляя к ним никакого интереса. Он всегда был в том неудачном возрасте, на детей в котором особо никто не обращает внимания. У матери была шебутная Джинни и еще более шебутные — порой даже слегка не дружащие с головой, — Фред и Джордж, которые перетягивали на себя все внимание. На их фоне попытки Рона выпросить внимание для себя выглядели жалко, а подаренные важным гостем сладости и игрушки — насмешкой, поскольку при этом все свое внимание важный гость уделял тем детям, которые умело его привлекали.       «А я недавно заставила мамины цветы летать по комнате»,— шёпотом рассказывала Джинни важному гостю, делая страшные глаза, а тот благодушно улыбался и говорил, что мама наверняка была ей очень довольна в тот момент, чем заставлял девочку надуваться от гордости и победоносно смотреть на старших братьев.       «А мы недавно изобрели новый вид зелья против прыщей,— перебивая, дополняя и заканчивая друг за друга предложения хвастались близнецы, наваливаясь друг другу на плечи. Джордж тыкал пальцем в лицо Фреду, показывая на немногочисленные цветные пятнышки очень ярких цветов. — Зелье заставляет их превращаться в цветные веснушки! Долой комплексы из-за прыщей, пей «Радужку» от близнецов Уизли!»       Важный гость на это обычно восхищенно присвистывал и хлопал в ладоши, приговаривая что-то про одаренную и амбициозную молодежь.       «Я собираюсь стать Министром Магии»,— степенно проговорил Перси, приподняв подбородок, и важный гость, кивая головой, уверенно говорит, что ему это определенно по плечу.       Рон в такие моменты предпочитал молчать. Не из излишней скромности, разумеется, он просто терпеть не мог то, что старшие братья тут же начинали над ним подшучивать, стоило ему только открыть рот, чтобы тоже чем-то похвалиться. Фред и Джордж любили копаться в мастерской отца, что-то изобретая и мастеря, Перси имел безупречный табель успеваемости в Хогвартсе и прекрасную репутацию, отчего на его цель со снисходительной усмешкой никто не смотрел, а Джинни была девочкой, над которой коршуном висела мать, защищая от любой, даже малейшей несправедливости.       И Рон по итогу оказывался будто бы в слепой зоне.       Он тогда еще не знал, что за его «слепой зоной» уже долгое время крайне пристально наблюдали.       В то пасмурное утро Рон не спустился встретить важного гостя. Он не видел в этом смысла, как не видел смысла и в обучении в Хогвартсе. Более того, с тех пор, как мать, даже не глядя на него, сообщила Рону о том, что ему смогут купить только палочку, а форму, книги и все прочее он получит в наследство от братьев, Рональд не был способен испытывать радость от того, что наконец-то вырвется за пределы душащей его Норы. Ему в тот момент был доступен только гнев, стыд и острая зависть — в отличие от других детей, которые отправлялись в увлекательное путешествие, поступая в Хогвартс, Рон словно отползал от дома немного дальше, чем ему было дозволено до этого. И полный чемодан вещей, чистых и выглаженных, но продолжающих хранить запахи других членов семьи и верность им, были Рону разом и ошейником, и поводком.       Невольно в тот момент, сидя на темном чердаке, мальчик вспомнил своих старших братьев, которые уже давно ушли из семьи и зажили своей жизнью. Билл и Чарли работали с магическими существами, что говорило о том, что они оба были высококвалифицированными специалистами в своих сферах. Чарли работал с драконами, а Билл — с гоблинами. И те, и другие были довольно придирчивы к качествам и навыкам тех, кто с ними работал.       При этом интереснее всего было то, что каждый раз, когда речь в семейном кругу заходила за Билла и Чарли, а также за подарки и письма, которые они отправляли на дни рождения младшим родственникам, родители сразу мрачнели, становились неразговорчивыми и раздражительными. Рону так и не удалось прочитать ни одного письма от старших братьев до того, как эти письма просмотрят и исправят родители. Правда, в последнее время они перестали что-либо исправлять в них — и Рон подозревал, что близнецы нашли способ как-то связаться с Чарли и Биллом тайно и предупредили их о том, что пытаться откровенничать, рассказывать о своей прекрасной жизни и предлагать что-то «опасное» на взгляд родителей в письмах нет никакого смысла — все равно это все подвергнется жесткой цензуре.       Перси придерживался мнения, что цензура необходима любому государству для защиты народа, а семья, как известно, — это маленькое государство; близнецов цензура раздражала, вот они и научились ее всякими возмутительными методами ломать и обходить; Джинни еще даже понятия не имела о том, что такое слово как «цензура» вообще существует в английском лексиконе, не то что знала о его значении; а Рон…       А у Рона все еще был неподходящий возраст, в котором он уже знал о цензуре, но пока еще не имел возможностей и навыков ее обойти. К близнецам он за помощью идти не хотел — те обычно или прикидывались дурачками, когда их застукивали за чем-то «противозаконным», или опять начинали над ним подшучивать.       Вот так и выросла та стена изоляции не только между семьей Уизли и ее двумя старшими отпрысками, но и между всеми детьми по отдельности. Избежать этого удалось только близнецам — банально потому, что это был один человек, волею природы умноженный на два.       Рон сидел в своей слепой зоне, никем не замечаемый. У него не было ни амбиций, ни мечтаний, ни стремлений. И он, в принципе, не страдал без них — по крайней мере, основную часть своего существования.       Пока тем пасмурным утром его не позвали с чердака к столу.       Рон тогда удивился и насторожился. Его слепая зона, на которой все это время стоял беззвучный режим, треснула, как яичная скорлупа.       Он спустился с чердака на первый этаж.       — Здравствуй, Рональд, — улыбнулся важный гость. Задумчиво улыбаясь, он обсмотрел Рона с ног до головы, а потом легко пошевелил пальцами.       Позади раздались шаги. Рон обернулся и понял, что мать скрылась в глубине дома. Страх прокрался в его сердце, и мальчик обернулся к гостю, насупившись.       — Присаживайся, Рональд. Могу я называть тебя Рон?       Гость был вежлив. Его улыбка располагала и усыпляла бдительность. Рону от этого было неуютно, ему казалось, что он попал в самый центр сплетенной ядовитым пауком паутины, из которой не выбраться.       Ему хотелось обратно в свою слепую зону, которая за столько лет стала ему родной.       — Да, конечно, сэр… — бормочет Рон, взбираясь на стул так, словно это он был здесь гостем, а вовсе не этот человек, сидящий напротив него.       — Ты знаешь, кто я? — поинтересовался гость, с непонятным довольством поглаживая длинную седую бороду.       — Вы — Альбус Дамблдор, сэр, — аккуратно произнес Рон, чувствуя, как в нем растет настороженность и напряжение, немного перебиваемые проклевывающимся где-то в глубине груди подобострастным восхищением. Пусть Рональд и не особо хотел ехать в Хогвартс, но Альбус Дамблдор, его нынешний директор, был настоящим героем целых двух магических войн!.. — Директор Хогвартса и друг моих родителей.       Альбус Дамблдор, седобородый старик в лиловой мантии, покрытой блестящими звездами, удовлетворенно кивнул и ободряюще улыбнулся, глядя бесконечно добрыми глазами поверх очков-половинок.       — Ты прав, Рон. Расскажи мне, как у тебя дела?       Совершенно не понимая, что происходит, Рон начал, запинаясь и прерываясь, рассказывать о своей скучной жизни, в которой не было ни летающих цветочных горшков, ни собственных изобретений, ни великих амбиций. Он рассказал Дамблдору о старом упыре на чердаке, который своими завываниями мешает им спать, но которого никто никак не возьмется прогнать из Норы; рассказал о стайке гномов, которых ему вновь пришлось выгонять из сада, поскольку они топтали и выдирали из земли мамины цветы; рассказал о том, как кормил курей и собирал свежие яйца. Чем больше Рон рассказывал, тем больше краснел и стыдился себя, вспоминая о достижениях Джинни и старших братьев. Но Дамблдор, сохраняя в лице доброжелательность и искреннюю заинтересованность, слушал его, не перебивая и иногда кивая.       И со временем Рон постепенно выпрямил спину, расправил плечи и начал говорить уже с большим запалом, чем в начале. Дамблдор поддержал его настрой, помог избавиться от закрытости и боязни быть обсмеянным собеседником. Их разговор длился долго, наверное, несколько часов кряду. Рон буквально купался в чужом внимании, наслаждался им и становился жадным до него, отчего порой позволял себе откровенно приукрашивать некоторые события из рассказываемых им историй в свою пользу.       — На самом деле, — вдруг заговорил директор Хогвартса, помешивая ложкой чай в чашке и поглядывая на Рона с неуловимой улыбкой, чья причина была мальчику не до конца ясна, — я позвал тебя, Рон, потому что мне нужна помощь.       Рон растерялся от такой резкой смены темы и смущенно огляделся по сторонам, будто не желая, чтобы их слышали.       Он и правда не желал. В груди за время разговора начало расцветать благостное ощущение нужности, и Рону это ощущение так понравилось, что появись сейчас на пороге кухни кто-то из его родственников, он бы кинулся прогонять его прочь, точно взбесившийся пес, которого до этого все время держали на коротком поводке.       — Моя помощь? — до конца не веря в действительность происходящего, Рон невольно понизил голос до негромкого шепота и чуть подался вперед. — Но, профессор, чем я могу вам помочь?       Дамблдор тяжело вздохнул.       — Видишь ли, мой милый мальчик, — начал он, глядя полным расстройства взглядом куда-то в сторону. — В этом году в Хогвартс поступает один очень особенный ребенок.       Рон заморгал. В нем вновь проснулась настороженность, чуть смывая приятное ощущения нужности такому человеку как Альбус Дамблдор. Смена настроения обозлила Рональда, и он чересчур резко сказал:       — Вы говорите о Гарри Поттере, сэр?       Джинни была буквально помешана на сказке про Гарри Поттера, Мальчика-Который-Выжил. Она мечтала о встрече с ним последние года два, и у Рона создавалось впечатление, что матери почему-то очень нравилась эта не слишком здорово выглядящая со стороны увлеченность его сестры.       Вернее было даже сказать «одержимость».       «Дамблдору тоже нравится ее одержимость, — в очень неподходящий для этого момент вспомнил Рон, и чувство нужности исказилось еще сильнее, оседая горечью у корня языка. — Он всегда так одобрительно кивает, когда Джинни рассказывает ему о том, как сильно хочет встретиться с Гарри Поттером, и еще обещает, что это обязательно произойдет, ведь для этого нужно всего лишь дождаться поступления в Хогвартс…»       Джинни обожала Дамблдора. Не трудно было догадаться, почему.       — Вижу, ты от него не слишком в восторге, — качает головой Дамблдор, и в этом движении заметно неодобрение. Рон мгновенно проглатывает все свои недовольные мысли, устыдившись — к нему ведь пришли за помощью — причем сам Альбус Дамблдор! — а он позволяет себе такие нехорошие мысли о нем, о просителе. В груди маленькой птичкой забился страх быть вновь помещенным в слепую зону, страх быть отвергнутым, страх быть тем, кому предпочтут другого, кого-то лучше и старше. — Но, Рон, ведь Гарри Поттер не обязательно может оказаться плохим человеком. Бедный ребенок потерял родителей в очень раннем возрасте, наверняка он даже не помнит их лиц. Не помнит цвета глаз матери, не помнит цвета волос отца, хотя каждый день смотрит в зеркало и видит их обоих, воплощенных в своем теле. К тому же...       Дамблдор тяжело вздыхает.       — ...Гарри сейчас живет у родственников-магглов, которые его не слишком любят, но защитить его от которых я, увы, не в силах. А ведь очень скоро Гарри попадет в мир, который совсем не знает…       Рона обуял стыд. Он, на деле, вовсе не испытывал к Гарри Поттеру неприязни — серьезно, они ведь даже не знакомы. Гарри не успел сделать Рону ничего плохого. К тому же, если так подумать, вовсе не Поттер виноват в том, что Джинни так помешана на нем.       — Ты поступаешь в Хогвартс одновременно с ним, Рон, — продолжает Дамблдор, проникновенно гладя Рону в глаза. — И я хотел бы, чтобы ты присмотрел за Гарри, стал для него верным другом, поддержкой. Гарри понадобится здесь кто-то, кто поможет ему избежать ошибок, направит на верный путь, не даст врагам протянуть руки и захватить его. Ты понимаешь, о чем я говорю, Рон?       В груди вспыхнуло лихорадочное возбуждение. Рон сглотнул и резко кивнул, почти неслышно выдыхая:       — Пожиратели Смерти.       Дамблдор кивает, заметно помрачнев.       — Точнее, их дети, Рон. В Хогвартс в этом году также поступают отпрыски таких семей как Малфой, Нотт, Паркинсон… и многие другие — продолжать, к моему сожалению, можно долго.       — Они ведь наши враги? — спросил Рон, нервно облизнув губы.       Глаза Дамблдора удовлетворенно блеснули.       — Они всего лишь дети, — медленно начал он, сплетя пальцы рук в замок и сложив их на стол. — Но, как и всякие хорошие дети, они слушаются своих родителей. А у некоторых из них могут быть совсем не добрые намерения по отношению к Гарри.       — Я это понимаю, — севшим голосом произносит Рон. Сглотнув, мальчик неуверенно уточняет: — И вы хотите, чтобы я защитил Гарри от них?..       — Стань ему другом, — деликатно поправляет его Дамблдор, проникновенно глядя в доверчивые детские глаза. — Друзьям верят, к друзьям прислушиваются, Рон. Хорошие друзья помогают друг другу. Они делят невзгоды, делят радость и славу.       — Но почему вы просите об этом меня?! — восклицает Рон.       Все звучало хорошо, просто прекрасно!.. Если Перси хотел стать Министром Магии, близнецы были прирожденными изобретателями, а Джинни для счастья достаточно было быть просто Джинни, то Рон сможет дружить с самим Гарри Поттером, которого все считают национальным героем Магической Британии! Всю неприязнь Рона точно водой смыло, и на ее месте образовались десятки тысяч мечт и чаяний.       Однако…       — Я ведь… — Рон замялся, не зная, как выразить свою мысль. — Ну, я ведь просто… просто Рон.       Дамблдор улыбается, протягивает руку и ободряюще похлопывает Рональда по плечу.       — Просто Рона уже достаточно, чтобы стать чем-то значимым, — говорит Альбус и хитро, ободряюще подмигивает. — Ты не хуже других, Рон. В тебе много хороших качеств. Используй их для того, чтобы стать как можно более близким другом для Гарри — и тогда все наладится, будь уверен. Хорошие друзья чью угодно жизнь сделают значительно лучше. Это одна из тех важных вещей, которые мы понимаем, только прожив долгую жизнь. Так что прислушайся к старику, Рон.       Впервые «просто Рона» хватало для того, чтобы иметь потенциал стать чем-то значимым. Самый младший мальчик в семье Уизли наконец-то занял свою нишу, готовый выполнять возложенную на него миссию со всей усердностью и рвением, на которые только был способен.       Пока…       Холодные глаза Гарри Поттера смотрели на него в упор, не моргая. Он только что сказал ему закрыть рот и намекнул на то, что Рону было бы неплохо убраться восвояси из этого купе и не мозолить им — самому Поттеру, возникшему непонятно откуда Малфою и еще какой-то неизвестной кудрявой девчонке — глаза.       Рональд чувствовал себя обездвиженным. Он пребывал в шоке и даже не знал, что ему сказать, был способен только униженно открывать и закрывать рот. А потом его обуял ужас — он не успел, он не справился с тем, что поручил ему Дамблдор! Малфои добрались до Гарри Поттера раньше него и уже оплели его своими щупальцами!..       Ужас постепенно сменился паникой. И мать, и отец неоднократно говорили ему, что его миссия стать близким другом для Гарри Поттера чрезвычайно важна, ведь Дамблдор все еще продолжает вести борьбу со злом. Несмотря на смерть Волдеморта, оно все еще продолжает пожирать Британию, и очень важно действовать быстро и слаженно, особенно теперь, когда Гарри Поттер попал в магическое сообщество, где беззащитен и открыт для врагов буквально со всех сторон.       Но Гарри Поттер сам стал их врагом. Рон не знал, в какой именно момент это произошло, но отчего-то был уверен, что это уже было никак не исправить. Потому он видел только один выход из сложившейся ситуации: махнуть на Поттера рукой, вписать его имя в список их врагов и в дальнейшем относиться соответствующе.       Да, в плане отношений с другими людьми Рон был прост как пятицентовик.       Однако… было все же в Мальчике-Который-Выжил что-то странное. Какая-то червоточина, и Рон сейчас вовсе не его гнилую натуру имел в виду — то, что натура у Гарри Поттера гнилая, для него с самой первой их встречи было очевидно. Нет, дело было в чем-то другом, смутном, в реальности которого сомневался и сам Уизли. Вся проблема здесь была в том, что дурное предчувствие насчет Поттера у Рона появилось и укоренилось из-за того, что он почти все лето видел странные сны с участием, как ему казалось, Золотого Мальчика. Темный силуэт ребенка из снов был до боли похож на фигуру Поттера, как его запомнил Рон, однако что-то в его собственной голове, какая-то ширма, постоянно заставляла Уизли сомневаться в том, что силуэт действительно принадлежит Поттеру.       Всего в его снах, временами перемешиваясь друг с другом в причудливых и откровенно пугающих пропорциях, фигурировали два эпизода: эпизод с подстроенной им ссорой Малфоя и Гермионы и эпизод на третьем этаже, когда они с Симусом и Дином отправились за Философским Камнем для того, чтобы не дать Снейпу его забрать. В реальности к этим двум эпизодам у Рона были вопросы — запомнились ему они крайне смутно. Даже, можно сказать, вообще не запомнились, что было очень странно. В первом случае Уизли после темного провала в памяти обнаружил себя сидящим на холодном полу с разбитой головой, которую ему, ворча, лечил Снейп, и при этом мальчик, хоть убей, совершенно не мог вспомнить, что вообще привело его к такому исходу. Во втором же случае Рон, вроде как встав с кровати, одевшись, встретившись с Симусом и Дином и отправившись на третий этаж, даже дойдя до него… почему-то по итогу вновь обнаружил себя в кровати поздним утром, проспав всю ночь. И приснился ему той ночью крайне странный сон, где главным героем был тот самый темный силуэт, который напал на него. Чуть позже, за завтраком, Дин пожаловался на головную боль и поведал, что ему приснился сон, содержание которого было странно похоже на содержание сна Рона, а еще, как выяснилось, и на содержание сна Симуса. Правда, оба магглорожденных не придали похожим снам никакого значения, приняв во внимание тот факт, что сон Дина был продолжительнее и щедрее на события — Томас рассказал, что во сне он даже сражался с этим темным силуэтом, глаза у которого почему-то и внезапно блестели потусторонним красным цветом.       «Я даже на кровати подскочил, настолько испугался! — быстро, словно боясь не успеть, шептал Дин, гладя на Рона и Симуса широко распахнутыми бешеными глазами. — Ни разу в жизни не видел таких жутких снов. Я был уверен, что умру!»       Детские фантазии иногда такие нелогичные и жуткие, не правда ли?       Симус и Дин крайне расстроились из-за того, что не поучаствовали в спасении мира от злодея Снейпа, но в тоже время были крайне возбуждены магией Хогвартса, который устроил для них троих один общий сон. Впрочем, оба они очень скоро забыли об этом интересном происшествии.       И только Рон продолжал время от времени прокручивать в голове воспоминания. Пожалуй, он бы тоже забыл обо всем произошедшем, если бы не сны — но сны продолжали тревожить его. И в итоге Рон, не в силах найти объяснения своим видениям, пришел к выводу, что его подсознание просто усиленно пытается предупредить его о нарастающей опасности со стороны Гарри Поттера — а чем дольше Уизли думал о своих снах, тем больше росла его уверенность, что темный силуэт нападавшего действительно принадлежит Золотому Мальчику. Но он ведь не трус, чтобы бежать от опасности, верно? Потому Рон решил так: начиная со второго курса, Гарри Поттер — его злейший враг, за действиями которого он будет пристально следить.       Рон решительно кивнул самому себе, крайне смутно отражающемуся в не слишком чистом окне Хогвартс-Экспресса. Его дальнейшие размышления прервала веселая песенка, которую не слишком чисто и довольно громко напевала Джинни. Недовольно нахмурившись, Рон повернулся к сестре, чтобы попросить ее быть тише и не мешать грандиозным планам формироваться у него в голове.       Джинни сидела на диванчике, скрестив ноги — обувь она скинула на пол, — и возилась с невзрачной тетрадью в черном переплете. Рон медленно склонил голову на бок, недоумевая, откуда эта тетрадь вообще взялась — он не помнил, чтобы родители покупали его сестре что-то подобное. Может быть, она нашла ее среди вещей Перси или близнецов и тихо свистнула, чтобы присвоить себе?       Тетрадь выглядела довольно старой. Рон со своего места видел, что страницы у нее темно-желтые, кожаная обложка покрыта потертостями, а металлические уголки потемнели, утратив свой металлический блеск. Судя по всему, ей действительно была, по меньшей мере, пара лет, и Рональд не понимал, чем такая невзрачная вещь смогла привлечь внимание его сестры. На обложке тетради мальчик заметил надпись: «Том Марволо Реддл».       А это еще кто? Рон нахмурился, но не придал имени особого значения — мало ли, может, близнецы стащили эту тетрадь у какого-нибудь своего однокурсника, когда были младше.       Джинни пела какую-то детскую песенку, название которой Рон никак не мог вспомнить. Распахнув тетрадь где-то посередине, девочка открыла чернильницу, обмакнула в чернила перо и принялась старательно писать. Карие глаза ее при этом горели какой-то совершенно жуткой алчностью.       Рон моргнул, охваченный раздражением. Опять его сестра принялась строчить сказки с собой и Гарри Поттером в главной роли! Ему уже доводилось пару раз находить исписанные листки с заметками, в которых Джинни изливала душу, полностью поглощенная своей одержимостью Гарри Поттером. Это были… записки, не вызывающие у невольного читателя ничего, кроме отвращения и ужаса. Это были далеко не безобидные ванильные фантазии, которые, как казалось Рону, должны были овладевать Джинни в ее трогательном возрасте. В первый раз мальчика настолько встревожили эти ее записи, что он пошел и доложил о них матери. Та, однако, так ничего и не сделала с Джинни — однако та с тех пор порой смотрела на Рона с такой жгучей ненавистью во взгляде, что мальчику становилось откровенно не по себе.       Он избавлялся от записок какое-то время. Рвал их, сжигал на заднем дворе, когда Джинни отвлекалась. И в итоге однажды ночью проснулся в холодном поту от ощущения, что на него кто-то смотрит из темноты — и обнаружил сестру, застывшую рядом с его кроватью и молча пялившуюся на него тем же совершенно невменяемым взглядом, с которым она же сейчас строчила что-то в своей тетради. Рон тогда приподнялся на кровати и кое-как сглотнул, с нарастающей во взгляде опаской глядя на Джинни, глаза которой буквально светились в темноте. Это было удивительно и жутко, но единственная девочка в семье Уизли всегда имела очень хороший магический потенциал. Дамблдор, время от времени дававший Джинни приватные уроки, часто говорил, что она может стать невероятно сильной волшебницей. И просил относиться к ее странностям и интересам… с добродушной снисходительностью.       Рону, лежащему в тот момент на кровати и пытающемуся не дать своему дыханию окончательно сорваться от сковавшего его тело ужаса, совершенно не хотелось относиться к той странности Джинни, которая заставляла ее стоять над кроватью брата глубокой ночью и молча пялиться на него, с добродушной снисходительностью.       — Джинни… — тихо и хрипло позвал Рональд, не решаясь даже шевельнуться лишний раз. — Что ты здесь делаешь?..       Сестра проигнорировала его вопрос, продолжая стоять и смотреть на него. В ее руке Рон мельком заметил… волшебную палочку?..       Откуда у Джинни волшебная палочка?!       — Эй, — страх стал перерастать в раздражение, — ты в курсе, что нужно стучаться, когда заходишь в чужую комнату?       Ответа нет. Джинни все так же молча глядит на Рона, кончик палочки, крепко зажатой в ее руках, смотрит в пол.       Раздражение, превратившись теперь в злость, окончательно перекрыло страх. Рон сел на кровати и оттолкнул Джинни прочь.       — Ты вообще слышишь, что я тебе говорю?!       Комната была небольшая, и Джинни ударилась спиной о шкаф. Раздался грохот; Рон вздрогнул, и его злоба вновь сменилась страхом — он совсем не хотел, чтобы сюда пришли родители, разбуженные поднятым шумом.       — Эй, Джин?.. — неуверенно позвал мальчик, придвигаясь ближе к краю кровати. — Прости, пожалуйста, я не хотел тебя так сильно толкать…       Джинни подняла голову и взглянула на него из-под растрепанных темных прядей.       — Все нормально, — неожиданно сухо произнесла она, выпрямляясь. И, все еще сверля Рона взглядом из-под падающих на глаза волос, добавила: — Я не хотела тебя будить.       А после девочка молча покинула комнату.       Это случилось пару лет назад. С тех пор Рон решил, что не его это дело — следить за Джинни и ее странностями. Пусть, ради Мерлина, творит все что ее душе угодно, только не стоит больше в ночи над его кроватью с украденной палочкой в руке — черт знает, что у этой девчонки тогда вообще в голове было. Рону хотелось, чтобы странности его сестры больше никак его не касались — потому он предпочитал держаться от Джинни подальше и всеми силами ее странности игнорировать, если они все-таки как-то да попадали в его поле зрения.       Вот если Джинни таки доберется до Гарри Поттера, как всегда хотела… вот тогда Рон займет место в первом ряду, чтобы увидеть представление от начала и до конца. К тому же, теперь Джинни не нужно красть палочку у старших братьев — у нее есть собственная.       Заметив, что Рон смотрит на нее, Джинни недовольно насупилась и отодвинула тетрадь подальше от него, с вызовом в голосе осведомившись:       — Чего тебе, Рональд?       — Да ничего мне от тебя не надо! — огрызнулся в ответ Рон, откинувшись на спинку сидения и сложив руки на груди. Перси рядом с ним тихо заворчал, недовольный тем, что они вновь начали шуметь.       Джинни подозрительно сощурилась на него.       — Тронешь мой дневник, — зашипела она точно гадюка, — и я тебя прокляну.       Рон едва не задохнулся от возмущения. В груди у него резко стало холодно и промозгло. Противно до ужаса.       — Да не нужна мне твоя глупая тетрадка! Где ты вообще ее откопала?! Она выглядит так, словно ей лет сто по меньшей мере!       Джинни прижала тетрадь к груди так, словно Рон пытался ее у нее отобрать, и выплюнула:       — Я ее нашла! Так что теперь она моя! И это не просто какая-то «глупая тетрадка», это мой дневник! Мой друг!       Рон усмехнулся.       — Девчонки… — пробормотал он себе под нос, потирая горло, в котором почему-то неприятно запершило. — Нет бы, блин, найти себе нормальных друзей, они с какими-то тетрадками дружат…       — Чего ты ко мне прицепился?! — взвизгнула Джинни. — Оставь меня в покое!       — Вот именно, Рональд, — раздался раздраженный голос Перси, который уже третий раз перечитывал простое предложение и никак не может понять его смысла. — Оставь сестру в покое и помолчи!       Рон скривился, а потом рывком встал. Перешагнув через ноги Перси, он направился к выходу из купе.       — Раз я вам всем тут так мешаю, — ядовито процедил Уизли, распахнув дверь и обернувшись через плечо на родственников, — то лучше пойду и поищу Симуса и Дина. Они-то мне наверняка будут куда больше рады, чем вы!       И с этими словами Рон покинул купе, громко хлопнув за собой дверью. Раздраженно чеканя шаг и ворча себе под нос, мальчик все удалялся и удалялся от своего старшего брата и младшей сестры, уже не видя, как Джинни любовно поглаживает потертую обложку своего нового друга.       Верного друга. Друга, который принимает ее такой, какая она есть. Друга, который обещал ей помочь во всем, что она только не пожелает сделать.       Друга, который представился ей Томом Марволо Реддлом и заверил ее, что всегда будет на ее стороне. А в ответ нужна-то ему сущая мелочь — вернуть себе физическое тело, которое отобрал у него когда-то очень давно Темный Лорд Волдеморт. Джинни хорошо воспитывали, она никогда бы не оставила своего друга в беде. Она пообещала, что поможет ему вернуть тело, а Том в ответ со смехом пообещал ей помочь с Гарри Поттером. Джинни вообще впервые нашла человека, который так интересовался ей и ее проблемами и мечтами. Конечно, поначалу Том скептически отнесся к ее чувствам к Гарри, но Джинни не могла оставить все так. Она рассказала Тому о Гарри все, что только знала — и постепенно Том поверил. Том слушал, Том интересовался Гарри Поттером, задавал Джинни вопросы, на которые та не знала ответа, но на которые поклялась себе эти ответы найти. Том всегда был рад, когда Джинни писала ему.       Том всегда был рад послушать, как она говорит о Гарри.       Джинни нежно провела ладонью по тетради. Та от ее прикосновений точно молодела — кожа обложки начинала блестеть новизной, металлические уголки светлели, тисненые золотом буквы, складывающиеся в имя, радостно блестели на солнце.       Джинни начинало клонить в сон. Прикрывая глаза и медленно проваливаясь в темноту, она прошептала:       — Спасибо, Том.       Тетрадь едва слышно зашелестела листами. Молодой человек, сидящий на месте Рона напротив Джинни, растянул губы в улыбке. Темные кудри упали на его лоб. Парень подпер подбородок кулаком и выглянул в окно, довольно сощурив темно-синие глаза на солнце и закинув ногу на ногу. Сидящий рядом с ним Перси не заметил, что в купе появился посторонний, и потому продолжал спокойно читать книгу, наслаждаясь долгожданной тишиной.       — Добро пожаловать домой, — прошептал молодой человек, глядя на громадину школы волшебства, выросшую на горизонте. Ее башни величественно возвышались на фоне потемневшего неба, сотни маленьких окон горели ярким желтым огнем. Мимо состава промелькнули холмы — и взгляду предстало широкое темное озеро, напоминающее зеркало.       Хогвартс выглядел так, словно и не было тех пятидесяти лет, что прошли с момента, когда он здесь учился.       Молодой человек склонил голову к плечу, не отрывая взгляда от школы волшебства.       «Значит, Гарри Поттер, — думает он, смакуя это благозвучное имя на языке. — Ребенок, переживший смертельное проклятие самого Лорда Волдеморта… Что ж…»       На губах молодого человека расплылась плотоядная улыбка.       «С нетерпением жду встречи с тобой, Гарри Поттер».

══════⊹⊱≼≽⊰⊹══════

      Очень быстро его поглотила рутина. Вселение в комнату, болтовня Теодора, который, вернувшись в социум, быстро скрыл все, что могло выдать его скорбь, ворчание Панси, сидящей на кровати и легкомысленно болтающей ногами, стопки учебников и разбросанные пергаменты с перьями. Ночная подготовка к урокам. Короткий сон на несколько часов перед рассветом. Завтрак, сонная болтовня Теодора, знакомый до боли кубок с горячим чаем и пара шоколадных пирожных.       Количество учебных часов увеличилось, но не сильно. Гарри все так же совершенно не замечал сложности программы. За лето он успел выучить много новых заклинаний, и как минимум треть из них относилась к тому материалу, который в Хогвартсе проходят только на четвертом или даже пятом курсе. Гарри перестал переживать о том, что ему нужно выглядеть в глазах преподавателей крепким, но все же середнячком: теперь он позволял себе отвечать на вопросы чаще и более подробно, чем раньше; его теперь гораздо более охотно вызывали для того, чтобы продемонстрировать работу изучаемого заклинания перед всей аудиторией, если основная часть студентов испытывала трудности в его освоении. Особенной любовью к Гарри прониклись Флитвик и МакГонагалл — и Поттер упорно игнорировал тот факт, что даже большей любовью к нему воспылал Златопуст (пусть этот имбецил уже сгорит в этой любви, пожалуйста), — которые по итогу поставили Поттера чуть ли не на один уровень с Гермионой, всеобщей любимицей хогвартских преподавателей, что для слизеринца был нонсенс.       На самом факультете Слизерин атмосфера изменилась — и либо это было действительно так, либо на первом курсе Гарри не удосуживался следить за настроением на своем факультете. Малфой не сменил гнев на милость на приветственном ужине — и это заметили все слизеринцы. Гарри попытался было как бы невзначай усесться поближе к Драко, но ему это не удалось из-за Крэбба и Гойла, которые удивительно быстро организовали для своего сюзерена место в той части стола, где большинство мест уже были заняты. Гарри не подал виду, что был разочарован и раздосадован, но все же остался благодарен Теодору и Панси за то, что те быстро утянули его в другую сторону и усадили на скамью так, чтобы хотя бы тем вечером никто из посторонних не обратил внимания на то, что знаменитый дуэт Малфоя и Поттера позорным образом распался. Старшекурсники к разладу тоже не остались равнодушны; Монтегю после ужина возник из толпы рядом с Гарри и, наклонившись, похлопал новоиспеченного второкурсника по плечу со словами:       — Не переживай, Гарри Поттер, ведь учебный год тяжел и полон ужасов — на почве общих страданий помиритесь и, возможно, ваша дружба даже станет крепче!       — «Общих страданий»?.. — индифферентным тоном переспросил Поттер, покосившись на старосту, который в этом году перешел на четвертый курс. — Это каких, мне интересно?       — Ну как же, — расплылся Монтегю в ласковой зубастой улыбке. Следом он, схватив Гарри пальцами за щеку и чуть оттянув ее в сторону, пропел: — А как же твой любимый и обожаемый Златопуст Локонс?.. Или все? Прошла любовь, завяли помидоры?.. Ты о нем уже забыл, как о страшном сне?       Гарри передернуло. Вспомнилось, как Панси за ужином, едва сдерживая хохот, сунула ему в руки выпуск «Ежедневного Пророка». Не совсем понимая, что именно так развеселило Паркинсон, Поттер без задней мысли принял газету, отпивая чаю… только для того, чтобы мгновением позже выплюнуть его весь обратно в кубок и закашляться. На первой полосе красовался большой двигающийся снимок: в самом центре пыхтел и кряхтел Локонс, за шиворот затаскивая за стол со своими книгами сопротивляющегося Поттера. Волосы у обоих были растрепаны, но Локонс с перекосившейся на другой бок укладкой и искаженным напряжением лицом выглядел особенно уморительно. Напечатанный крупными буквами заголовок гласил: «ЗНАМЕНИТЫЙ ПИСАТЕЛЬ ВЗЯЛ ШЕФСТВО НАД МАЛЬЧИКОМ-КОТОРЫЙ ВЫЖИЛ?!» Гарри, чьи брови в тот момент взлетели чуть ли не к линии роста волос, быстро пробежал глазами по статье. В целом, она не представляла для него особого интереса; в ней, в основном, воспевались подвиги (интересно, какие) Локонса и его очаровательность как мужчины. Но была все-таки и одна интересная деталь — цитата Златопуста, помещенная в отдельную рамку прямо посреди текста:

___________________

«Опрокинувшийся Герой?.. Что за глупости! Моя дорогая, я лично знаком с этим мальчиком — и он прекрасный ученик и друг! Это отвратительное прозвище, «Опрокинувшийся Герой», нисколько не соответствует действительности!»

___________________

      Если верить написавшей статью репортерше — Рите Скитер, — все это Локонс произнес, кокетливо посмеиваясь.       Показушник.       — Забудешь тут о нем… — закатывает в итоге глаза Гарри, отталкивая руку Монтегю от своего лица и потирая настрадавшуюся щеку. Одновременно он косится в сторону обеденного стола преподавателей, за которым рядом со Снейпом — козырное место, спору нет, Дамблдор определенно знал, куда пристроить этого павлина, чтобы ему и его несчастным соседям было не скучно жить, — восседал упомянутый Златопуст Локонс. Он был одет в яркую фиолетовую мантию, покрытую блестками и золотой вышивкой, а еще в кремовый костюм с пышным галстуком-жабо, который в глазах Гарри придавал волшебнику некоторого сходства с индюком. Златопуст трещал, не затыкаясь, — даже еду он пережевывал, продолжая распинаться о своих «академических достижениях» перед МакГонагалл, которая сидела по другую руку от Снейпа, рядом с Дамблдором. Лицо у нее было стыдливо-виноватое — она не могла даже слова вставить в бесконечный словесный поток нового преподавателя ЗОТИ, а сидящий между ней и тем самым новым преподавателем Снейп выглядел так, словно вот-вот решится на жестокое убийство с множеством отягчающих обстоятельств. — Может, он все-таки не доживет до конца года?       — Мы уже молимся об этом всем факультетом, — кивает Монтегю, складывая ладони вместе и склоняя голову. Откуда-то со стороны донеслось джеммовское «клоун». — И верим, что наш дорогой декан сделает то, что должно.       — В смысле траванет Локонса? — Гарри вскинул брови, но потом, подумав, согласился. — Ну да, это в его стиле.       — В кладовой Снейпа мно-о-ого всяких интересных скляночек и бутыльков, — заулыбался Монтегю. — Мне бы на его месте было бы чертовски сложно удержаться от того, чтобы не воспользоваться парочкой из них во благо народа.       — Если Снейп и отравит Локонса, — скучающим тоном говорит Фарли, складывая руки на груди и шагая к Монтегю из толпы слизеринцев, — то далеко не во благо народа, Грэхэм, не пудри мозги маленьким.       — Ну выдал я следствие за причину, что такого-то? — пробурчал Монтегю. — Гарри — мальчик умный, он наверняка меня прекрасно понял!       «Да, Гарри — мальчик умный, он сам грохнет Локонса, если Снейп затормозит»,— хмыкнув, думает Гарри.       Но пока что он решил расслабиться и погрузиться в школьные будни. После Фенрира, после Браннингема, после всего этого жаркого (во всех смыслах) лета… гомон Большого зала; шелестящая тишина Истории Магии, нарушаемая бормотанием Биннса; наполненная теплым светом и тихой классической музыкой библиотека; бескомпромиссный лекторский тон МакГонагалл и стук ее каблуков по лакированному деревянному полу; бульканье готовящихся на огне зелий в подземельях на уроках у Снейпа — все это окружало Гарри уютом и спокойствием. Хогвартс, удивительно, заставлял его чувствовать себя так, словно он был дома, и ощущение это было настолько же родным, насколько и непривычным.       Какая-то ничтожная часть существа Гарри вновь стала ребенком. Но сам он чувствовал себя слишком большим и древним, чтобы не понимать, что ему не удастся погрузиться в это чувство уюта и безопасности Хогвартса без оглядки — иначе он рискует оказаться застигнутым врасплох.       Потому часть своего свободного времени Гарри теперь тратил на углубленное изучение легилименции и боевой магии — как атакующей, так и защитной, — в библиотеке, а после, где-то за час или два до отбоя, выходил на прогулки по замку или по его окрестностям, нередко прихватывая с собой Кэсседи. Они искали признаки присутствия Добби на территории Хогвартса, а также следы возможной опасности, о которой тот говорил. Гарри прислушивался к разговорам преподавателей, тщательно следил за настроением МакГонагалл и Снейпа — эти два преподавателя были наиболее близки к Дамблдору, — и старательно избегал встреч с Локонсом вне аудитории, хотя тот так и норовил его поймать где-нибудь на повороте.       Гарри готовился. Он пока сам толком не знал, к чему, но не мог позволить себе праздно существовать после событий первого курса. Возможно, в этот раз ему и не доведется встретиться с Волдемортом — а даже если и доведется, то его вряд ли спасет даже бессмертие, чего уж говорить обо всех этих заклинаниях, которые он сейчас изучал, — но быть готовым к менее серьезным противникам тоже следует.       — «А я могу его съесть, если найду?» — возбужденно помахивая хвостом, шипела Кэсс, волной скользя по траве.       Следующий за ней Гарри отрешенно отозвался на парселтанге:       — Если найдешь, я тебе не только его позволю съесть.       Кэсс подняла треугольную голову и повернула ее к Поттеру, деловито осведомившись:       — «А можно мне тогда одного из тех, которые большие, с человечьим телом и копытами? Ты так эмоционально про них тогда рассказывал, Хозяин, что у меня аппетит мгновенно разыгрался…»       Гарри сконфуженно потер кончик носа пальцами и пробормотал:       — Что-то я сомневаюсь, что кентавры оценят подобное предложение… Прости, Кэсс, но нет, никаких кентавров. Но я могу поймать тебе парочку кроленей или джарви, хочешь?       — «Жаль, хотелось того, что с копытами, — с некоторой обидой в голосе отозвалась Кэсс, отвернувшись и нырнув в густые заросли рябины на границе с Запретным лесом. Шипение ее теперь было несколько приглушенным. — Но и три-четыре жирных хорька-переростка тоже неплохо».       — Развела как маленького, — проворчал Гарри, кинув вслед отправившейся на охоту-тире-разведку Кэсседи индифферентный взгляд. Сунув руку в карман школьной мантии, Поттер достал завернутый в салфетку шоколадный маффин и, круто развернувшись на пятках, направился в сторону теплиц — обеденный перерыв подходил к концу, и у него должна была начаться Травология. Следом шла Астрономия, а после Гарри прихватит Теодора и встретит Кэсседи здесь же. За это время она успеет и собрать информацию, и поесть, и поспать, и порезвиться где-нибудь в глубине леса с другими магическими существами, которые захотят с ней пообщаться.       Гарри вытер салфеткой уголки рта, скомкал ее в кулаке, а после небрежно стряхнул оставшийся от тонкой бумаги пепел на землю. Он приближался к теплицам, бредя прямо по сочно-зеленой траве и наблюдая за тем, как по неширокой выложенной каменной плиткой тропинке к оранжерее и россыпи больших и маленьких теплиц вереницей спускаются слизеринцы и когтевранцы.       — Гарри!       Поттер повернул голову. Гермиона махала ему рукой, привстав на носках на краю ступени. Стоило ему обратить на нее внимание и помахать в ответ, как Грэйнджер покрепче перехватила лямку сумки для учебников и сошла с тропинки, чуть ли не вприпрыжку направляясь к нему.       — Почему тебя не было на обеде? — недовольно сказала она, чуть запыхавшись и крепко стиснув его в объятиях. Гарри приобнял ее за спину и ничего не ответил, зная, что одним предложением в своей речи когтевранка ограничивается крайне редко. — Я надеялась увидеть тебя там, но Теодор сказал, что ты ушел, взяв с собой только шоколадный кекс!       — Я на диете, — хмыкнул Гарри, позволяя Гермионе отстраниться, когда она сочла их объятия достаточно долгими после разлуки на три летних месяца.       — Интересно, что это за диета такая, раз ты ешь столько шоколада?.. — вскинула брови Грэйнджер, недовольно сложив руки на груди.       Гарри расплылся в улыбке и отшутился, взъерошив пальцами короткие волосы на затылке:       — Такая, что сидел бы на ней хоть всю свою жизнь.       Что он, в принципе, и собирается сделать. Но опустим парочку кровавых подробностей этой диеты — они не для нежных ушей маленьких человеческих девочек.       Гермиона закатила глаза и принялась рыться в сумке.       — Тебе нужно серьезнее относиться к своему здоровью, Гарри! — она выудила что-то, завернутое в пергамент. От свертка исходил теплый запах жареных яиц и бекона. — Держи. Когда Теодор сказал мне, что ты в обед совсем ничего не съел, я захватила для тебя со стола пару сэндвичей.       Гарри совершенно не хотелось забивать желудок тем, что он даже не мог переварить, как и совершенно не хотелось обидеть Гермиону, которая хотела как лучше. Он попытался было отказаться:       — Не стоило себя утруждать, Гермиона, я утром плотно позавтракал… — ага, кружкой чая и тостами с арахисовой пастой, чисто для вида, — …так что сейчас совсем не голоден…       Гермиона насупилась и открыла рот, собираясь разразиться видимо, лекцией в области здорового питания. Глаза Гарри метнулись в одну сторону, потом в другую в поисках способа избежать, судя по всему, неизбежное — съесть гребаные сэндвичи, которые принесла ему Грэйнджер.       И тут взгляд Гарри неожиданно натолкнулся на то, на что, по идее, натолкнуться был не должен просто потому, что что-то подобное произойти в реальности ну никак не могло. По крайней мере, по мнению самого Поттера.       Драко остановился посреди тропинки прямо напротив Гарри и Гермионы, замерших на траве. Он стоял, крепко сжимая лямку сумки для учебников в пальцах, и сверлил их взглядом, при этом отчего-то с силой стискивая челюсти, так что под бледной кожей лица Малфоя проступали желваки.       Гарри моргнул и уставился на Драко, начисто позабыв про сэндвичи, которые Гермиона все еще протягивала ему. Когтевранка никак это не прокомментировала — видимо, тоже переключила свое внимание на Малфоя.       — Драко? — первой нарушила тишину Грэйнджер, нахмурившись. — Что с тобой?       Голос девочки словно пробудил Малфоя от глубокого забытья. Тот раздраженно тряхнул головой и провел рукой по волосам, процедив сквозь зубы:       — Тебе же сказали, что не хотят есть. Оставь Поттера в покое и займись наконец своими делами, Грэйнджер.       Гарри моргнул, а Гермиона, залившись краской, развернулась к Драко и ткнула в него свертком с сэндвичами, праведно возмутившись:       — Да как ты можешь так говорить?.. Гарри же твой друг, а ты так просто игнорируешь тот факт, что он себя голодом морит?!       — Поттер в состоянии сам разобраться, что ему есть и в каких количествах, — огрызнулся в ответ Малфой. — И ему для этого не нужна ни ты, ни сердобольный Нотт, у которого своих проблем по горло, а он за других трясется!       Гермиона едва не задохнулась от возмущения.       — Да что ты такое гово..!       — Так, прекратите, — Гарри протянул руку и забрал сверток с сэндвичами, ставший причиной развернувшейся перебранки, из руки изумленно замолчавшей Грэйнджер. — Пожалуй, я действительно немного проголодался. Самую малость. Сэндвичи подоспели как раз вовремя, спасибо тебе большое, Гермиона.       Драко молча посмотрел на него. Под его взглядом Гарри развернул пергамент и откусил от сэндвича, принявшись невозмутимо жевать. Ни один мускул не дернулся у него на лице, хотя желудок протестующе заворчал, недовольный, что его опять пытаются набить непонятно чем.       Наконец Драко рывком развернулся к ним спиной и пошел прочь, бросив через плечо:       — Поступай как знаешь.       В его голосе была злость и, кажется, досада.       Гарри закончил с первым из двух сэндвичей за два быстрых укуса. Глотал он, тщательно сминая хлеб, яйца, зелень и бекон зубами, чтобы потом не повредить горло. Второй сэндвич Поттер аккуратно завернул обратно в пергамент и убрал его в сумку.       — Между вами что-то произ… — дождавшись, пока он доест, начала было Гермиона.       — Потом закончу со вторым, — невозмутимо перебил девочку Гарри, поворачиваясь в сторону теплиц и принимаясь спускаться по склону холма, на котором возвышался Хогвартс. — Идем, иначе опоздаем на урок.       Гермиона не решилась задать вопрос второй раз.       В теплицах было шумно и тесно. Слизеринцы и когтевранцы натягивали плотную бежевую форму для работы в оранжерее и защитные перчатки из драконьей кожи. Сегодня к комплектам были приложены еще и большие меховые наушники. Ожидая, пока Гермиона закончит возиться с формой, Гарри покрутил наушники в руках, чувствуя, что они далеко не так просты, как кажется. Девайс пронизывали десятки тонких магических ниточек, сплетающихся в плотные клубки в тех частях наушников, которые должны были закрывать уши. Гарри натянул наушники на голову — все звуки тут же полностью исчезли.       — Хм, — задумчиво промычал Гарри, снимая устройство и оставляя его болтаться на шее.       Профессор Спраут суетилась в основном помещении оранжереи.       — Все взяли наушники? — удивительно высоким деловым голосом произнесла эта дородная женщина с темными кудрявыми волосами, в которых виднелась седина. Она была одета в такой же бежевый защитный костюм, что и студенты, правда, было между ними одно отличие — на голове у профессора Спраут расположилась потрепанная остроконечная шляпа с не особенно широкими полами. — Молодцы! Занимайте места за рабочим столом.       Профессор Спраут махнула в сторону широкого длинного стола, заставленного цветочными горшками и деревянными ящиками и заваленного садовыми инструментами. Когда все расположились — Гарри занял место рядом с Гермионой, и совершенно магическим образом прямо напротив него оказался Драко, с двух сторон окруженный своими малолетними охранниками; Теодор и Панси при этом расположились где-то в самом конце стола, так что Поттер их даже не видел, — профессор Спраут начала урок.       — Сегодня мы будем пересаживать мандрагоры, — бодрым голосом начала она, замерев во главе стола. Там же расположился довольно крупный цветочный горшок, в котором колосилось что-то пушистое и зеленое. — Кто хочет рассказать о свойствах этого растения?       Первой вскинула руку Гермиона.       — Мандрагора — или мандрагорум, — сильнодействующее средство для восстановления здоровья, — отчеканила когтевранка так, как будто знала учебник наизусть. — Мандрагору используют для того, чтобы вернуть человеку, подвергшемуся заклятию, его изначальный облик.       — Отлично! Десять баллов Когтеврану, — одобрила ответ профессор Спраут. Далее она заговорила, обращаясь ко всем студентам: — Вы уже должны знать, что мандрагора является главным ингредиентом большинства противоядий…       — Уж Поттер-то точно знает, — язвительно хохотнула Паркинсон с другой стороны стола от профессора и по левую сторону от Гарри, — а нам-то, простым смертным, откуда?       Гарри закатил глаза, наигранно изможденным тоном парируя:       — Что ж поделать: профессор Снейп мотивирует меня каждый день узнавать что-то новое, Пуговка.       Обычно Гарри называл так Панси исключительно в обществе «своих», но сейчас просто не смог удержаться. Со стороны его однокурсников послышались сдавленные смешки — Забини потер нос, плечи его напряглись; Булстроуд наклонилась к Гринграсс и что-то яростно зашептала ей на ухо, хихикая; а Дэвис молча закатил глаза, заворчав что-то себе под нос. Когтевранцы тоже заозирались и зашептались — видимо, всем им разом захотелось поближе рассмотреть курносый нос Панси, который Гарри Поттер только что почему-то ласково наименовал «пуговкой».       Даже Гермиона обернулась к нему, тряхнув своей кудрявой гривой, и одними губами чуть ли не по слогам осведомилась: «Пу-гов-ка?»       Гарри в ответ серьезно кивнул, мол, да, именно, Пуговка. Прошу, как говорится, любить и жаловать.       Панси откусит ему голову, как только они окажутся в общежитии. Теперь Поттер точно пойдет за Кэсседи вместе с Теодором — тот обязан будет защитить его от своей подруги детства.       — …Но и сама мандрагора небезопасна, — продолжила профессор Спраут, неодобрительно поглядев на слизеринцев. — Кто может сказать почему?       Вновь руку вскинула Гермиона, однако преподавательница мягким голосом предложила:       — Может, мистер Поттер попробует ответить на этот вопрос?       — Плач мандрагоры смертельно опасен для всех, кто его слышит, — пожав плечами, без малейшей паузы и запинки ответил Гарри.       Профессор Спраут на миг поджала губы, но потом вновь улыбнулась — пусть и несколько натянуто — и сказала:       — Совершенно верно, мистер Поттер. Десять баллов Слизерину. А теперь перейдем непосредственно к практике: мандрагоры, которые сейчас перед вами, — рассада, причем совсем еще юная.       Гарри окинул взглядом деревянные ящики, из которых наружу из темной влажной почвы торчали небольшие пучки лилово-зеленой листвы. Видимо, растущие в них мандрагоры были совсем еще малышками.       — Возьмите наушники, — распорядилась профессор Спраут. — Постарайтесь надеть их так, чтобы абсолютно ничего не слышать. Когда можно будет наушники снять, я подниму вверх большой палец. Все всё поняли? Отлично! Наденьте наушники!       Гарри молча выполнил указание. Все посторонние звуки словно отрезало от него — осталось только ровное гудение магии внутри наушников, которое он слышал исключительно благодаря тому, что его слух был гораздо острее, чем у человека.       Профессор Спраут тоже натянула наушники, засучила рукава, а затем крепко ухватила одну из малышек-мандрагор за ботву и с силой дернула.       Следом обнаружилось сразу две вещи. Первая: наушники подавляли далеко не весь шум — визги, которые какой-то гений окрестил «плачем», выдернутой из земли мандрагоры, похожей на скрюченного уродливого младенца, Гарри расслышал прекрасно и во всех оттенках ультразвука; наушники просто защитили его уши от неприятных последствий в виде лопнувших барабанных перепонок и, судя по всему, смерти. Второе: ну, мандрагоры, собственно, были похожи на скрюченных уродливых младенцев с коричневатой кожей, покрытой какими-то пятнышками. Стебли, увитые листьями, росли у этого чуда природы прямо из макушки, а еще это чудо природы было способно истошно орать, раззявив кривой рот и извиваясь всем своим корнеобразным тельцем.       Откуда-то из-за спины до Гарри донесся едва слышный стук. Он обернулся — оказалось, душа какого-то когтевранца не выдержала зрелища альтернативных родов и, по-видимому, сбежала из тела на небеса. Беднягу тут же кинулись приводить в чувство другие когтевранцы, но, впрочем, пока безуспешно.       Профессор Спраут тем временем, не отвлекаясь на мелочи, достала из-под стола большой цветочный горшок и посадила выдернутую ранее мандрагору в темный влажный компост, оставив снаружи только пучок листьев. Истошный визг чуть заглох, когда корнеплод наглотался почвы, набитой всякими подкормками. Далее профессор Спраут хорошенько примяла компост, полностью заглушая булькающий писк мандрагоры, отряхнула от компоста руки, подняла вверх большой палец и сняла наушники.       Гарри последовал ее примеру и потер ушные раковины. Перепуганные когтевранцы шумели неимоверно.       — Поскольку наши мандрагоры еще совсем маленькие, — пояснила профессор Спраут, деловито похлопывая ладонью по цветочному горшку, в который только что засадила орущий корнеплод, — их плач не убивает, однако может часа на четыре оглушить. Да оттащите вы его уже в сторону и возвращайтесь к уроку, ничего с ним не будет!.. Кхм, к чему это я? А, так вот, я уверена, что никому из вас не хочется провести остаток дня будучи абсолютно глухим, поэтому следите, чтобы наушники плотно закрывали уши. Когда урок окончится, я подам знак. А пока разделитесь на группы по четыре человека и возьмите себе один ящик, компост — вот здесь, в мешках; горшки — на столе. Что делать — я вам показала, так что приступайте. И следите, чтобы Жгучая Антенница не коснулась вас своими побегами, она жжется!       С этими словами профессор довольно сильно шлепнула темно-красное колючее растение по тянувшемуся исподтишка к ее плечу длинному, покрытому маленькими зазубринами щупальцу — и то мгновенно убралось куда подальше.       — В общем, приступайте к работе!       К Гарри и Гермионе быстро присоединились Панси и Теодор. Пуговка при этом прошагала сквозь толпу, гордо вздернув нос к стеклянному потолку оранжереи.       — Ходи и оглядывайся, Поттер, — зашипела она в сторону Гарри, пока Теодор левитировал к ним ящик с мандрагорами.       — И вот так нынче дамы реагируют на комплименты, — удрученно отозвался Гарри, взмахнув палочкой в сторону общего стола, и к ним стройными рядками подлетели цветочные горшки, несколько мешков с компостом и садовые лопатки, на каждого из четверых — по одной.       — В гробу я видела такие комплименты, — скривилась Паркинсон, недовольно притопывая ногой, пока Теодор парковал ящик с рассадой в центре образовавшегося круга.       — Ничего, ты привыкнешь, — невозмутимо отозвался Гарри, не собираясь потакать чужим комплексам. По его мнению, легкие изъяны во внешности человека придавали этому самому человеку особую изюминку, да и на начинку его никак не влияли — кровь у всех, как ни крути, одна, а Гарри не гурман.       — С тобой я еще не знакома, — вмешалась в разговор Гермиона, обращаясь к Панси, которая, казалось, вот-вот запустила бы в Поттера своими наушниками. — Меня зовут Гермиона Грэйнджер, а тебя?       Паркинсон покосилась на нее, оглядела с ног до головы, закатила глаза и недовольно отозвалась:       — Панси Паркинсон. А ты, вроде бы, та самая маленькая магглорожденная, которая должна была попасть в Гриффиндор, да? Часто слышала твое имечко из уст этих трех идиотов.       Гермиону явно смутила манера Панси вести диалог, но она честно попыталась не придавать этому значения.       — Правда?.. — неловко засмеялась когтевранка, смущенно заправляя пряди кудрявых волос за уши.       — Чистейшая, — удрученно отозвалась Паркинсон, с презрением глядя на мешки с компостом. Предстоящее копание в грязи ее явно ни капли не вдохновляло. — Было почти забавно наблюдать за тем, как эти двое пытались заставить Малфоя сложить свой павлиний хвост и извиниться за то, что он был таким засранцем. Я говорю про вашу ссору на первом курсе, если что. Правда, Поттер тогда очень быстро сдался.       — Чем больше увещеваешь Драко, тем крепче он упирается рогом, — ничуть не смутившись, пожал плечами Гарри, деловито расставляя горшки. Благодаря Петунье он был привычен к подобным садовым работам, потому нисколько не волновался о том, что может сделать что-то не так.       — А вот Теодор выплясывал перед ним до самого конца, — ухмыльнулась уголком губ Панси, скосив взгляд на Нотта, который наконец закончил с ящиком и сейчас как раз убирал палочку в карман мантии, расстегнув защитный костюм. Услышав слова подруги, Теодор мрачно уставился на нее, взглядом явно рекомендуя прикусить свой не к месту длинный язык. — Правда, результата мне наблюдать так и не довелось.       — Потому что его и не было, — хмыкнул Гарри снизу, усевшись прямо на землю и сложив ноги по-турецки. — Гермиона разобралась со всем самостоятельно. Не в обиду тебе, Тео.       Нотт закатил глаза, застегивая форму обратно. Следом за Гарри он уселся на землю и подтянул к себе цветочный горшок.       — Вы… — неуверенно начала Панси, глядя на них обоих сверху вниз. — Вы что, собираетесь пересаживать эту гадость, сидя на земле?..       — Так удобнее, — сказал Гарри, беря в руки лопатку и подтягивая к себе один из мешков с компостом. — Не нужно спину гнуть. Говорю как человек, которому часто приходится возиться в саду, пересаживая цветы.       — Подтверждаю как человек, который любит, когда ему часто приходится возиться в саду, пересаживая цветы, — отзывается Теодор, глянув на Панси с мстительной улыбочкой. — Давай, Пэнс, присаживайся.       Панси скривилась, а Гермиона неуверенно опустилась на землю, скопировав позы Гарри и Теодора. По выражению лица когтевранки было понятно, что она чертовски сильно сомневается в правильности своих действий.       — Чтобы вам всем пусто было, — наконец закатила глаза Паркинсон и тоже уселась на землю, одергивая форму. — Если я что-нибудь испачкаю из-за вас…       — Не волнуйся, Пэнс, умные волшебники изобрели бытовые чары как раз на такой случай, — усмехается Тео, надевая наушники.       Паркинсон украдкой показала ему язык — Гермиона этого не увидела, но Гарри заметил, потому что сидел прямо напротив слизеринки. Никак не прокомментировав увиденное, Поттер тоже надел наушники, отрезая от себя лишние звуки и едва уловимо улыбаясь. В ушах поселилось легкое гудение и отдаленное бормотание, в которое превратился галдеж остальных находящихся в оранжерее людей.       Они принялись за работу. Гарри ловко выдергивал малышей-мандрагор из ящика и пересаживал в горшки, засыпая корнеплоды компостом и хорошенько приминая его сверху, чтобы ни писка не просачивалось. У него с рассадой не возникало никаких проблем, но вот у его напарников дела шли не так хорошо: мандрагоры не очень-то хотели расставаться с насиженным местом и переезжать в отдельный горшок. Они корчились, брыкались, молотили крепкими отростками-кулачками, хлопали раззявленными ртами. Панси минут десять запихивала в горшок одну особенно пухлую мандрагору, плюясь, ругаясь и чуть ли не помогая себе ногами, но даже так в итоге ей на помощь пришлось прийти Теодору.       К концу урока все были перепачканы землей. У Гермионы и Панси с непривычки ныли руки и ноги — они встали первыми, чтобы размяться и расслабить зажатые мышцы. Теодор же вызвался доложить профессору Спраут о том, что они со своей работой закончили, так что и он через пару минут ретировался куда-то в другой конец оранжереи. Гарри заняться было нечем, но мешать о чем-то разговорившимся девочкам он не хотел — потому тоже поднялся на ноги и отправился на короткую прогулку по теплице в одиночестве.       В оранжерее царила умиротворенная атмосфера. Гарри нисколько не волновали агрессивные и ядовитые виды растений — даже если им и хватало разума протянуть к нему свои щупальца, легкая оплеуха воздушной стихией быстро приводила их в чувство. Поплутав немного по узким тропинкам, Поттер обнаружил в укромном тупичке деревянную скамейку. Недолго думая, мальчик уселся на нее. Откинувшись назад и опершись на руки, Гарри вытянул ноги вперед и выдохнул, поднимая лицо к высокому стеклянному потолку и прикрывая глаза.       Пока что в Хогвартсе было удивительно спокойно. С другой стороны, и на первом курсе все самое интересное начало происходить далеко не сразу, а ближе ко второй половине учебного года. Учитывая то, что Добби не удосужился предупредить Гарри об опасности как следует, Поттер даже не мог понять, откуда ему ждать первых звоночков.       Всем спасателям спасатель, блядь.       Гарри скривился, не открывая глаз.       Наушники он стянул, но максимально ограничил дальность действия своего слуха. Все студенты уже разобрались с мандрагорами и ожидали, пока профессор Спраут проверит их работу, раздаст баллы и официально отпустит с урока.       Мышцы приятно ныли. С момента начала учебы прошло уже больше двух недель, и тело Гарри немного отвыкло от тяжелых физических нагрузок, которые стали для него нормой за лето. Поттер определенно теперь был гораздо сильнее и ловчее — даже походка его изменилась: отныне Гарри рассекал по коридорам Хогвартса, чеканя шаг, держа спину прямо и глядя прямо перед собой. Его тело стало менее худым и угловатым, мышцы оплели кости плотнее и теперь кое-где отчетливо проступали под бледной кожей, делая Поттера визуально больше, пускай и совсем немного, даже едва заметно, если на нем была многослойная школьная форма. Однако Теодор, не раз видевший его в пижаме и топлес, крайне удивился тому, что тощий и нескладный Золотой Мальчик, которого словно долгое время морили голодом, за лето так сильно поменялся.       Вероятнее всего, причиной тому стал тот съеденный Гарри парень. В исследованиях о вампирах говорилось, что их тело претерпевало ряд метаморфоз после каждого поглощенного человека. А чем больше людей съедал вампир — тем сильнее он становился.       Гарри приоткрывает глаза, глядя на расплывчатое светлое пятно солнца, искаженное светло-зеленым стеклом потолка оранжереи. Он поднимает правую руку и смотрит на нее, растопырив пальцы, на двух из которых блестят металлические кольца.       Поттеру вспоминается тот, другой он, из зеркала Еиналеж. В голове всплывает то тяжелое ощущение опасности, которое накрыло его, стоило двойнику протянуть ему ладонь. Гарри вспоминает, как перекатывались мышцы под тяжелой темной формой — словно дикий, жестокий хищник неторопливо крался к нему, прекрасно зная, что его жертва никуда не сбежит. Вспоминает красные глаза и узкие зрачки, которые его двойник не считал нужным прятать, которые он выставлял напоказ, не боясь, что кто-то может выследить и убить его. Это он был тем, кто выслеживал и убивал. Ему не было равных ни в мире волшебников, ни в мире магических существ, что уж вспоминать о магглах.       Глаза Гарри алчно сужаются — в них золото солнечного света перемешивается с грязно-зелеными пятнами и ярко-красными искрами.       «Сколько человек мне нужно съесть, чтобы стать им?»       Его естество охватило зудящее желание. Он хотел себе этот образ, показанный зеркалом, чьей задачей являлась демонстрация людям их самых горячих желаний. Тогда, на первом курсе, его стремление стать сильнее было, по большей части, небрежным проявлением гордыни и не более того — пускай он и стремился к силе, но по своей глупости продолжал подсознательно верить в то, что он и так достаточно силен, чтобы с ним считались.       Этот маленький идиот остался в прошлом. Гарри уже стал на голову выше него, и на этом он останавливаться не собирался.       Пальцы напряглись и сжались в кулак, словно в стремлении схватить солнце и смять его в своей хватке.       В этот раз он намерен выйти из игры победителем. Какую бы ловушку не подготовил для него Дамблдор на этот раз, Гарри сделает все правильно. Его слишком разбаловали победы над Фенриром и Добби — и он не хочет, чтобы эти победы стали единственными в его жизни.       В душе крепчала темная уверенность — когда он вернется на лето в Литтл-Уингинг, он должен будет убить еще одного человека. Если для него это самый верный способ стать сильнее физически и магически, то он не видел причин строить из себя святошу. Особенно после того, как Фенрир уже… нет. Фенрир не вынуждал его убивать человека, Гарри сделал это сам.       Оба раза.       Гарри встает на ноги и принимается снимать защитную форму. Стягивает комбинезон, перчатки, складывает их на скамейке, кидает сверху на стопку не нужные более наушники. Поправляет галстук, мантию, а после разворачивается, собираясь покинуть приютивший его закуток, как тут натыкается взглядом на Драко, стоящего на тропинке шагах в пяти от него. Гарри останавливается, а Малфой, видимо, завернувший сюда совершенно случайно и не ожидавший увидеть кого-то еще, едва не спотыкается на ровном месте.       Гарри стоит, засунув руки в карманы брюк. Лицо у него спокойное, даже умиротворенное. Драко замирает напротив, взгляд у него настороженный и напряженный. Он смотрит на Поттера так, словно ждет его нападения.       Они стоят друг напротив друга некоторое время. Гарри ждет, что Драко заговорит, но этого не происходит. Потому он вздыхает, собираясь завести разговор первым, как тут замечает, что со спины к Малфою тянется знакомое шипастое щупальце темно-красного цвета. Жгучая Антенница, она же Ядовитая Тентакула, своим прикосновением оставляла ожоги на открытой коже. Непосредственно ядовитым являлся только ее сок, однако это растение было способно задушить того, кто попадался в ее лапы.       Гарри схватил щупальце раньше, чем оно коснулось открытой шеи Драко. Растение забилось и заизвивалось в его магической хватке, не в силах преодолеть сомкнувшуюся вокруг нее воздушную стихию.       — Драко, научись смотреть по сторонам, — говорит Поттер, шагая вперед и переламывая щупальце в том месте, где схватил его. Раздался громкий мерзкий свист — обрубок щупальца стремительно скрылся в зарослях растений, его кончик остался извиваться на выложенной камнем тропинке, разбрызгивая по сторонам темные капли сока. — Уже второй раз ты рискуешь остаться без головы.       Драко резко оборачивается, шарахаясь в сторону от дергающегося на земле обрубка. Из его груди вырывается свистящий выдох, а на лбу выступает несколько холодных капель. Гарри останавливается в двух шагах от слизеринца, наблюдая за его реакцией.       Когда Малфой вновь обращает на него внимание, то весь подбирается и глядит исподлобья. Гарри, склонив голову чуть к плечу, интересуется:       — Долго ты еще будешь меня избегать, Драко?       Он ждал ответа, но тишина все тянулась и тянулась. Они с Драко почти не пересекались с начала учебного года, но за сегодня виделись уже дважды — и в первый раз Драко попытался прикрыть его от непрошенной доброты Гермионы. Неуклюже, в своем стиле, но все же попытался.       Гарри не сомневался в том, что с момента их встречи в Косом переулке Драко успел навести всевозможные справки о вампирах, потому на данный момент наверняка знал почти все законы, по которым функционирует организм Поттера. А то, что вампиры не могут переваривать человеческую пищу и получать из нее полезные компоненты, было общеизвестно.       Драко молчал. На лице у него можно было невооруженным взглядом прочесть борьбу. Гарри какое-то время ждал ответа, но в итоге решил отступить — все равно начинать приводить план по возвращению Малфоя в действие было еще рано.       Однако смотр в команду Слизерина по квиддичу был уже на следующей неделе. Гарри не сомневался, что у него есть все шансы попасть в команду — на какую бы метлу он не садился на уроках полетов, каждая подчинялась ему беспрекословно. Все трюки также удавались Гарри с первого раза, да и в воздухе он чувствовал себя вполне комфортно. Все было настолько хорошо, что Монтегю на первом курсе даже не раз намекал Поттеру, что у него к квиддичу талант.       — Твой отец тоже играл, — как-то раз, после очередных полетов, сказал он с хитрой улыбкой, обращаясь к натягивающему рубашку Гарри. — На позиции охотника. И он был очень крут. Настолько, что ему даже как-то вручили награду за успехи в игре. Она стоит в Зале Наград на четвертом этаже Хогвартса, загляни туда как-нибудь, если возникнет интерес.       На первом курсе интерес у Гарри возникал только в отношении Волдеморта и его попыток получить Философский Камень. На втором же определенно стоило начать что-то менять, так что Поттер решил все же прогуляться до четвертого этажа, когда выдастся свободная минутка.       Чисто из праздного интереса. Чтобы было, чем козырять перед гриффиндорцами, если они вновь раскроют на него свои пасти.       — Ладно, — просто сказал в итоге Гарри, проходя мимо Драко к выходу из закутка со скамейкой. На оставленную позади грязную защитную форму ему было откровенно плевать, пусть валяется. — Увидимся на Астрономии.       Он сказал это намеренно, не оборачиваясь к Малфою. Было очевидно, что на Астрономии блондин вновь отсядет от него на другой конец аудитории, окружив себя своими прихвостнями, словно щитом.       Гарри не понимал: Драко что, боится его?.. Но ведь он, вроде бы, не давал для этого особых поводов.       Может, сейчас Малфоя, как и Дадли летом, мучают кошмары из-за произошедшего?       Поттер задумался, чуть нахмурившись. Вполне вероятно, что так и было, но разве страшные сны — это объективная причина для страха?.. Драко не идиот, наверняка он понимает, что Гарри не хочет причинить ему вред.       Но… все же надо дать ему больше пространства. Поттеру необходимо заново заслужить доверие Малфоя, а такую вещь наскоком не возьмёшь, как и измором.       — Я вернул себе воспоминания, — вдруг донеслось до Гарри из-за спины.       Поттер медленно остановился. Потом обернулся. Драко вышел из закутка следом и теперь мрачно смотрел на него. Его взгляд казался прямым, однако непосредственно в глаза Малфой не смотрел.       Благоразумно. Драко умеет учиться на своих ошибках.       Гарри спокойно сказал:       — Это же хорошо, верно?       Малфой ответил не сразу. Он рыскал взглядом по лицу Поттера, выискивая признаки досады, недовольства и раздражения, которые противоречили бы его словам.       — Помимо Хэллоуина, — наконец произнес Драко, — воспоминаний не доставало в ту ночь, когда ты пошел к… за Философским Камнем.       — Значит, я тебе не соврал, — пожав плечами, отозвался в ответ на это Гарри. Поблизости не было никого, кто мог бы их подслушать, так что он не стал перебивать Драко.       Пусть Малфой поговорит с ним подольше — тогда он быстрее поймет, что Гарри все такой же, что и на первом курсе. Поймет, что в нем, по сути, совершенно ничего не изменилось.       — Ты стирал память кому-то еще? — вдруг спросил Малфой, прищурившись. — Например, Теодору?       — К счастью, перед ним я еще ни разу серьезно не прокололся, — моргнув, честно ответил Гарри. Хочешь, чтобы тебе доверяли — изволь говорить правду. По крайней мере, основную часть времени.       Малфой вскинул бровь.       — «Серьезно»?..       — Прошлое Рождество, — неопределенно махнул рукой Гарри. — Мы еще долгое время после этого не разговаривали. К чему ты этим интересуешься, Драко?       — А Уизел? — проигнорировав его вопрос, вновь спросил Малфой. — Когда ты отправил его в Больничное Крыло, ты подчистил ему память?       — Разумеется, — насупился Гарри, начиная раздражаться. Он в тот день был слишком нестабилен и наделал много ошибок, но раз за ним все еще не пришли из Министерства, значит, все прошло относительно хорошо. Но зачем эта информация Малфою?..       Губы Драко сжались в струнку.       — Теодор тебе не по зубам, Поттер, — наконец негромко, быстро и очень мрачно заговорил он, — если раскроешься перед ним, то никак не сможешь это исправить. Из-за того, что Нотты — потомственные легилименты, они тщательно следят за состоянием своего разума, а еще умеют хорошо его защищать. Тебя не спасет даже гипноз; в самом лучшем случае он разве что даст тебе немного времени для того, чтобы сбежать.       Малфой покачал головой. Язык Гарри прилип к небу — он опасался вздохнуть лишний раз, чтобы не спугнуть самостоятельно вышедшего на контакт Драко.       — А ты живешь с этим человеком в одной комнате, Поттер. И каким образом до сих пор не случилось ничего «серьезного», по твоим словам, я не понимаю. Чудом, не иначе. Что касается Уизела — с ним тебе тоже стоит быть очень осторожным. Предатели Крови Предателями Крови, но у них есть связи с Министерством и Дамблдором, так что лучше вообще держись от этой семейки подальше, раз не можешь себя контролировать. Если они прознают о том, кто ты такой, то одного их слова будет достаточно, чтобы тебя закопать. Причем несколькими способами, и выберут они не тот, что предложит Министерство, а тот, что закончится для тебя хуже всего.       С каждым словом Малфоя Гарри напрягался все сильнее и сильнее. Он вспоминал детали всех тех двух раз, что ему приходилось стирать Рону память — и оба гипноза были такими хрупкими, что Поттер действительно уже давно имел все шансы быть расчлененным и сожженным заживо.       Или превращенным в безмозглую марионетку с силой Истинного Вампира.       По его спине пробежали мурашки.       Гребаные Уизли.       Драко сделал вдох и провел ладонью по волосам.       — И Снейп с Дамблдором. Они тоже легилименты, как и Теодор.       — Об этом помню, — невеселым голосом отзывается Гарри, с кислым видом вспоминая, как Снейп отчитывал его в туалете после драки с Роном.       Великая Мать, вот стояла бы сейчас рядом с ним его версия с первого курса…       Создавать самому себе столько проблем еще нужно уметь. Гребаный талант, не иначе.       — Я тебя услышал, — в конце концов вздохнул Гарри, предвкушая новый учебный год так, как никогда раньше.       Малфой смерил его взглядом.       — Это в твоих же интересах, — наконец пробормотал он и молча прошел мимо Гарри. Тот не стал его останавливать.       Поттер вернулся к остальным слизеринцам значительно позже, чем Драко. Все уже переодевались. Теодор, заметив его, удивленно поинтересовался:       — Где ты был? Гермиона хотела с тобой попрощаться, но не смогла из-за того, что ты куда-то пропал.       — Отошел ноги размять, — отмахнулся Гарри, останавливаясь рядом с Ноттом и ожидая, пока тот закончит с защитным костюмом.       — Профессор Спраут дала факультету еще двадцать баллов за твою работу, — поделился Теодор, стягивая комбинезон. — Сказала, что у тебя мандрагоры чувствуют себя лучше всего.       — Она у них интервью брала? — насмешливо фыркнул Гарри.       — Без понятия, — пожал плечами Нотт. — Но вот у Панси одна мандрагора, например, оказалась закопана в компосте целиком, вместе с листьями…       — Эх, не быть Пуговке садовником, — вздыхает Поттер.       — Полагаю, она и не особо горела желанием.       Они отправились на Астрономию. После нее Гарри пошел на прогулку, чтобы забрать Кэсседи на границе с Запретным Лесом. Та, увы, не принесла никакой информации о Добби. Вечером же он засел в своей комнате, чтобы сделать домашние задания. Когда до конца работы оставалось всего одно эссе, а Теодор вышел по каким-то своим делам, в комнате неожиданно раздался знакомый воздушный хлопок.       Оторвавшись от пергамента, Гарри обернулся, пересев на стуле.       — Фили?       — Господин Гарри, — громким шепотом обратился к нему домовой эльф, стоя на ворсистом зеленом ковре. Глаза у него были большие и круглые, словно он пришел поделиться с Поттером большим секретом. — Когда у господина Гарри выдастся свободная минута, пусть господин Гарри приходит на кухню. Старейшина хочет встретиться с господином Гарри и поговорить.       Гарри глубоко вздыхает.       Ну наконец-то.