ноктюрн

Следующей ночью Сяо открывает музыкальную шкатулку и ставит ее на подоконник. Еще одна ночь, — думает он. — Всего одна. На следующую ночь он оставляет ее на балконе. Только еще одна ночь. Потом еще одна. Еще одна. И еще одна. Он ведет себя как марионетка, беспомощно дергаемая за ниточки, натянутые чем-то средним между надеждой и отчаянием. Еще одна. На седьмую ночь Сяо берет все когда-либо подаренные Венти шкатулки и запихивает их в самый дальний угол шкафа.

***

Вновь привыкнуть к тишине может быть непросто. Сяо чувствует себя так, словно вернулся в дом своего детства. Потолок все такой же тускло-белый, шкаф по-прежнему стоит в трех шагах справа от двери, на гипсокартоне до сих пор находится вмятина, оставленная им, когда он поскользнулся еще ребенком. Он распознает каждый квадратный метр. Но все равно чувствует себя чужаком. Он совсем не узнает когда-то любимую и очень хорошо знакомую тишину. Некогда наполненная жизнью и редкими мелодиями квартира теперь слишком тихая, слишком пустая. От этого его уши становятся чувствительными и болят, даже эхо шагов звучит слишком резко. Пианино стоит нетронутым. Эту историю он не хочет рассказывать. Бессонница, словно отвергнутая любовница, настойчивая и требовательная, возвращается к нему. Она обвивает его тело, от рассвета до заката шепчет ему на ухо, в качестве платы за задолженное им время требует его внимания. Он бесцельно задается вопросом: не начинают ли опять появляться под его глазами мешки? Сяо уже шестой раз за ночь переворачивает подушку. Он пробует спать на боку, потом на спине, потом на животе (к своему дискомфорту). Затем с закрытыми глазами начинает считать в уме. Когда доходит до пятисот четырнадцати, его сила воли ослабевает, и он осмеливается взглянуть на часы. Не обращая внимания на его бедственное положение, время педантично движется вперед. (Он знает, что есть простое решение, запрятанное в глубине шкафа. Оно подхватит его и унесет в самые сладкие сны). Сяо со стоном спускает с кровати ноги и хватает висящую на спинке стула куртку. Свежий воздух, — решает его мозг. Это вымотает его, снимет с конечностей беспокойство. Именно это ему и нужно. Прогулка проходит однообразно, лишь тихое жужжание жуков и редкое щебетание птиц составляют ему компанию. Сяо делает вид, что уши больше ничего не слышат. Когда он приближается к знакомому цветочному полю, его шаг автоматически замедляется, а взгляд прыгает с лепестка на лепесток. Голубое море смотрит в ответ, не шевелясь, как и много лет назад. Он не знает, как относиться к испытываемому разочарованию. Он опять ускоряется и от того, как резко это делает, слегка спотыкается. Больше всего на свете ему хочется пригнуть голову и отправиться по проторенной дорожке обратно. Он вернется под одеяло, закроет глаза и позволит сну отшлифовать свои мысли. Пусть эта тоже исчезнет, превратившись лишь в горстку воспоминаний. Однако когда он смотрит на цветы, такие безжизненные и неподвижные в ночи- Что-то в них кажется ужасно печальным. Сяо сидит в поле глазурных лилий, его большой палец обводит изящный бутон цветка. Это глупо, — говорит он себе. — Бессмысленно. Тривиально. Нелепо. Он думает о всех тех случаях, когда клялся никогда этого не делать, о том, как боги сейчас, несомненно, насмехаются над ним. Должно быть, он выглядит как идиот. Если бы знала, Ху Тао непременно показала бы на него пальцем и посмеялась над ним. Син Цю наверняка опубликовал бы это в соцсетях. Как Сяо со всеми своими острыми взглядами, язвительными ответами, неуверенный в правильности происходящего, в одиночестве поет в поле цветов. Его палец играет с верхушкой цветка, и он закрывает глаза. Надеясь, что его слушатели будут довольно снисходительными, делает глубокий вдох, чтобы собраться с духом. Затем тихо, чуть громче шепота, начинает напевать. Поначалу выходит неуверенно, нерешительно, с запинками. Цветы, похоже, не очень впечатлены. Привереды, — с горечью думает он. А потом, когда осваивается, принимается петь знакомо звучащую песню. Ее происхождение ускользает от него, но ему очень хорошо известны все ее нарастания и затихания. Цветок в его ладони распускается, лепестки ложатся на кончики пальцев. Фантомный голос тепло смеется ему в уши, и, когда он глядит на золотую сердцевину лилии, фрагменты памяти проскальзывают на свое место. Венти с лирой на коленях, залитый лунным светом, играющий не только для цветов. Сяо, впервые угодивший в его паутину, одной ногой стоящий на пороге перемен. Самая первая песня Венти. Незаконченный дуэт. Сцена, почти осязаемая, витает в воздухе. Желая коснуться этого проблеска прошлого, Сяо чуть не протягивает руку. Сердцевина цветка сверкает под луной. И вдруг его голову пронзает боль. Он вздрагивает, отпускает цветок и прижимает к глазам ладонь. Какого черта? Накатывает очередной приступ боли. Он пытается встать на ноги, однако неуклюже спотыкается. Мир погружается во тьму. Сяо обнаруживает, что, поджав под себя ноги, сидит на траве. Пытаясь избавиться от дезориентации, он моргает. Пейзаж перед глазами ему незнаком, и хотя он окружен цветами, они и близко не похожи на те, в поле которых он только что находился. Вместо луны сквозь листву ближайших деревьев пробивается полуденное летнее солнце и нещадно палит на него. На его коленях лежит деревянная флейта. Его голова поворачивается в сторону звуков музыки. Неподалеку, лениво облокотившись на дерево, сидит Венти и играет на лире напеваемую Сяо всего несколько мгновений назад мелодию. От одного его присутствия, столь непринужденного, Сяо испытывает странное чувство головокружения. Тем не менее, несмотря на то, что у Венти те же косички и те же ярко-зеленые глаза, к горлу Сяо подкрадывается тревога и ощущение чужеродности. Окружающий Венти воздух, кажется, по-другому окутывает его. Он выглядит моложе, легче, бремя на его плечах меньше. Сяо пытается открыть рот, но Венти опережает его. — Алатус, — добродушно ноет он, — ну хватит, ты не выполняешь свою часть работы! Алатус? Это имя жалит Сяо, и все же он ничего не делает, чтобы унять свое замешательство. Он чувствует, как закатываются глаза, а губы сами собой размыкаются. — Я не умею играть. И ты это знаешь, Барбатос. Венти — нет, Барбатос? — фыркает. — Если ты настаиваешь на этом, тогда все наши уроки были пустой тратой времени! Сяо — нет, значит, Алатус? — в ответ хмурится. Он подносит к губам флейту, и прохладное дерево прижимается к коже. Когда он дует, нота звучит воздушно, еле слышно, болтается на ниточке существования. В своем печальном состоянии она едва ли может считаться звуком, не говоря уже о музыке. Тем не менее Барбатос выглядит довольным и ярко улыбается. — Вот так! — ликует он. — Прекрасно! Когда Алатус глядит на него, Барбатос торопливо, защищаясь, поднимает руки. — Я серьезно, правда! — он с неподдельной искренностью улыбается ему, и Алатус чувствует, как это зрелище до глубины души поражает его. — Продолжай! Наша песня сама себя не напишет, ведь так? Фыркая, Алатус качает головой. Он нехотя бормочет себе под нос недовольства, а Барбатос заливается смехом от шутки, которую Алатус никогда не рассказывал. В хрупкой защите грудной клетки сердце Алатуса бьется в ритме смеха Барбатоса. Сяо просыпает в море цветов. Кончик раскрытого лепестка щекочет ему нос. Пытаясь придать бессмыслице смысл, его голова дико кружится. Разум разыскивает реальность, но она все еще находится где-то между пережитым им видением и грязью на его ногтях. Он заставляет себя медленно сесть. Наверное, это сон. Нейроны быстро работают, стараясь соткать из всех болтающихся в его подсознании нитей гобелен. Мозг собирает обрывки, чтобы накормить голодающее сердце. Это должен быть сон. Он вспоминает слова Венти, сказанные в их последнюю встречу здесь, когда тот рассказывал о цветах и секретах, что они могут нашептать, и сомневается. Бессмысленно. Тривиально. Нелепо. Ведь так? Он прижимает ладонь к груди и стискивает ткань. Сердце до сих пор стучит в том же знакомом ритме.

***

Это эмпирический метод, — сжимая пальцами музыкальную шкатулку, рассуждает Сяо. Вершины вырезанных на крышке звезд впиваются в кожу. Бессистемно сменяя реальность и фантазию, его голова весь день болела. Он мог поклясться, что иногда слышит на задворках сознания отголоски лиры, слышит звонкий, преследующий его по пятам смех. Это сводило с ума. И вот теперь он вновь оказался среди глазурных лилий. Опять здесь, чтобы выставить себя дураком и спеть кучке неодушевленных предметов в надежде, что ему приснится очередной причудливый сон? Его хватка усиливается. Он не знает, что именно ищет. И все же думает, что если еще раз споет этим цветам, возможно… Ему хорошо известна выбранная мелодия. Эта песня отгоняла кошмары, благодаря ей он ночь за ночью несколько недель подряд спал. Он уверен, что мог даже напевать ее во сне. Для надежности Сяо открывает шкатулку и ждет, пока польются первые ноты. А потом начинает подпевать. Цветы под ним распускаются, и он снова позволяет мелодии унести себя. Свесив одну ногу с ветки, а другую подтянув к груди, Алатус сидит на дереве. Он наблюдает за происходящим внизу. Смертный парень с лирой в руках опять тут. За последние годы Алатус много чего узнал. Во-первых, юноша — странствующий музыкант. Каждый год он отправляется в турне и обязательно останавливается в Ли Юэ. Во-вторых, все всегда проходит по-разному. В один год он задержался на несколько часов, а потом отправился дальше. В другой — остался на несколько месяцев. Единственное неизменное — лира, которую он носит с собой, и его улыбка. В-третьих, дети и взрослые одинаково радуются его присутствию, танцуют под его песни и хлопают в ладоши. Среди местных он стал популярен. И наконец самое главное, самое необъяснимое: В-четвертых, каким-то образом парень и его музыка, кажется, приносят покой глубокой грызущей боли в душе Алатуса. Это почти тревожно (даже Моракс не смог дать ему ответа), но Алатус не находит в себе сил жаловаться, не когда это так облегчает его страдания. Поэтому Алатус будет утверждать, что нет, он не сталкер, и нет, это не жутковато. Если смотреть на это чисто объективно, прослушивание музыки юноши было для всеобщего блага. Кроме того, в глубине души музыканты желали иметь публику. Так что если Алатус сидел на некотором расстоянии и слушал, что в этом плохого? Пока он наблюдает, на лиру парня приземляется птица и дополняет его музыку своим веселым щебетанием. С радостью подхватывая ее аккомпанемент, юноша улыбается. Через пару мгновений он открывает рот. — Я слышал много историй, — обращается юноша к птичке, — о живущем тут демоне. Говорят, он крадет все самые сладкие сны и оставляет местных с ужасными кошмарами… Алатус хмурится. Его не должно удивлять, что жители деревни предупредили парня о его присутствии. Парень наклоняет к птице голову, и та охотно повторяет за ним. — Но, — продолжает он, — говорят, что всякий раз, как я заглядываю сюда, демон, похоже, оставляет их в покое! Ты случайно ничего об этом не знаешь? Птица с таким энтузиазмом взмахивает крыльями и чирикает, что Алатус может поверить, будто они действительно общаются. Постукивая по подбородку пальцем, юноша мычит. — Хммм… Странное дело, прошлой ночью мне снился ужасный, ужасный кошмар. Но потом внезапно, — он поднимает руку и щелкает пальцами, — он просто исчез. Алатус замирает. Птичка чирикает, ничего не понимая, однако Алатус знает каждую деталь. Он до сих пор чувствует прилипший к языку горький вкус кошмара, чувствует, как он скользит по горлу, густой и едкий. За все годы он ни разу не пробовал кошмары, не испытывал в этом потребности и теперь имел все основания больше никогда этого не делать. Хотя прошлой ночью, когда наткнулся на парня со сведенными к переносице бровями, свернувшегося клубочком и обливающегося холодным потом- Он решил, что будет справедливо, если он заберет его кошмар, только в этот раз. В качестве платы за прослушивание всех его песен. Птица щебечет. — Странно, не правда ли? — спрашивает парень. Его вопрос звучит нарочито громко, и Алатус сужает глаза. Глубоко внутри он начинает подозревать, что, возможно, парень разговаривал вовсе не с птицей. Прежде чем он успевает додумать эту мысль, птичка клюет приколотый к груди юноши цветок. — Эй! — ругается он. Птица глядит на него своими глазами-бусинками, а потом быстро хватает клювом цветок и взлетает в небо. Парень кричит и бросается в погоню, а Алатус, расслабленно прислоняясь к стволу дерева и закрывая глаза, фыркает. Очевидно, парень будет поглощен другими проблемами. Алатус не знает, сколько прошло времени, когда почувствовал, как маленькие когти вонзаются в его ноги. На него глазеет гордо держащая в клюве цветок птица. Как только рядом шелестят листья, она пугается и бесцеремонно сбрасывает на колени Алатуса цветок, после чего улетает. Алатус хлопает глазами. Нахмурившись, он переводит на растение взгляд и берет, чтобы осмотреть, но тот внезапно вырывают из его пальцев. Широко улыбаясь ему, юноша с лирой свисает с соседней ветки. — Я наконец-то поймал птицу, которую искал! — он смеется, в уголках его глаз появляются морщинки. — Привет, незнакомец! Пришел послушать песню? Сяо медленно открывает глаза. Глазурная лилия почти выжидающе смотрит на него. Ну что? — спрашивает она. — Нашел, что хотел? Это не похоже на открытие, не похоже на сон. Это очень похоже на воспоминание.

***

Сяо запихивает все музыкальные шкатулки в сумку, молясь, чтобы каждая когда-либо спетая Венти нота все еще пряталась где-то в голове. Он относит их все к глазурным лилиям. Всю оставшуюся неделю он выплескивает каждый аккорд из своего усталого, потрепанного сердца и требует, чтобы цветы восстановили недостающие кусочки его души. Песня за песней. Кусочек за кусочком. Он вспоминает. Как впервые услышал музыку Барбатоса. Ясность, которую она приносила его духу. Настойчивость, с которой Барбатос разыскивал его. Годы, проведенные в обществе друг друга, человека и бессмертного, музыканта и пожирателя снов. Алатуса, забирающего все кошмары Барбатоса. Барбатоса, презентующего Алатусу каждую сочиненную песню. Флейту, подаренную ему Барбатосом. Сердце, отданное Алатусом в ответ, пускай и ни один из них тогда об этом не знал. Алатус, Сяо — одна и та же душа целую жизнь спустя. Все еще разыскивающая того же играющего на лире юношу. Когда выжимает из своего тела все до последнего рефрена, Сяо может лишь сидеть, безвольный, как тряпичная кукла. И хотя музыка закончилась, он наблюдает, как цветок рядом медленно распускается, лепестки один за другим опускаются. Почти как подарок, он предстает перед ним во всей своей красоте. Не стоит благодарности, — судя по всему, говорит он. Или, может: Прости. Он не уверен, что лучше.

***

Сяо вихрем врывается в кабинет Чжун Ли, к черту радушие. Чжун Ли, если и встревожен внезапным вторжением, этого не показывает. — Сяо, привет, я тебя не ждал, — вскинув брови, он заканчивает это как вопрос. Сяо открывает рот и пытается что-то сказать. А потом захлопывает, ему едва хватает воздуха, чтобы нормально дышать, не говоря уже о том, чтобы говорить. Чжун Ли хмурится. — Сяо? Все в порядке? — Моракс, — наконец полушепотом произносит Сяо. Уставившись на него, Чжун Ли замирает. Ведя какую-то внутреннюю дискуссию, он хмурит брови и в замок сцепляет ладони возле губ. В конце концов приходит к некому консенсусу, встает и с тихим щелчком закрывает дверь. — Ну что ж, — говорит он, — пожалуйста, присаживайся. Я поставлю чай.

***

Алатус неуверенно подносит пальцы к своей шее и удивляется гладкости кожи. Он до сих пор чувствовал, как нож прижимается к трепещущему пульсу, чувствовал, как он разрезает плоть. Чувствовал, как предсмертные вздохи обжигают горло. Но теперь не осталось даже шрама. — Я не понимаю, — качая головой, тихо бормочет Сяо. — Почему вы спасли меня? Гуй Чжун ласково улыбается ему. Ее нежное обращение тревожит, он все время пытается найти упущенную лазейку, хитрость, которой она должна обладать. Он все еще не может точно определить, кто она такая: богиня, ведьма или ни то, ни другое. Неизвестность, пожалуй, пугает больше всего. — Мне доводилось слышать о тебе, — успокаивающим, мягким тоном признается Гуй Чжун. Он от подтекста напрягается. — Насколько мне известно, твое прошлое было суровым. Жестоким, — она делает паузу. — Я подумала, что, наверное, ты заслуживаешь второго шанса. Значит, жалость. — Я пытался вас убить, — прямо заявляет Алатус. — Другие люди больше заслуживают спасения. Она мотает головой. — Тебе приказали. Во всех твоих злодеяниях виноват твой хозяин, а не ты. Да и не существует количественной оценки ценности жизни. Недовольный ее ответом, он хмурится. Гуй Чжун посмеивается. — Если хочешь упрощенный ответ, то, полагаю, тебе просто сегодня повезло. Ты оказался в нужное время в нужном месте, а у меня было хорошее настроение, и я увидела в тебе что-то доброе, — она улыбается ему, но улыбка кажется острее любого ножа. Алатус пригибает голову. Спасен благодаря случайному стечению обстоятельств и хорошему настроению. Как будто это может смыть запятнавшую его пальцы кровь. — К тому же, — беспечно продолжает Гуй Чжун, — Моракс тоже пытался убить тебя! По-моему, эти два факта хорошо уравновешивают друг друга, не так ли? — она умоляюще глядит на сидящего рядом мужчину, как бы желая, чтобы он что-нибудь сказал. Мужчина, Моракс, просто смотрит в ответ. — Я считаю, это было заслуженно. Гуй Чжун легонько шлепает его по руке. — Ох, иногда ты такой бестактный, — качая головой, упрекает она. — Не стоит волноваться, Алатус. Он твердолобый, но у него доброе сердце. Просто тебе может понадобиться несколько десятилетий, чтобы добраться до него. Это подстегивает его память, направляет внимание на ее предыдущие слова. Он сводит к переносице брови. — И вы говорите, я теперь не совсем человек? С вашего… благословения я стал бессмертным? Гуй Чжун кивает. — Да, — она протягивает руку, и свет танцует на кончиках ее пальцев. — До скончания веков ты останешься таким, какой есть. Хотя я должна напомнить, что бессмертие — не неуязвимость, так что будь осторожен. Его глаза следят за светом на ее ладони. Затем резким движением она закрывает ее, и свечение гаснет. — И если устанешь от этого, в любой момент сможешь избавиться от моего благословения. Я не собираюсь возвращать тебя в кандалы. Я просто даю тебе еще один шанс на жизнь. Как ты распорядишься им, в твоих руках, Алатус, — она медлит. — Правда, должна предупредить, что могут возникнуть… — она с трудом подбирает слова, — …так сказать, побочные эффекты. Вот оно. Нюанс. — Какие побочные эффекты? — настороженно спрашивает он. Гуй Чжун виновато улыбается. — К сожалению, не могу сказать. У каждого человека проявляются по-разному. Совсем скоро узнаешь свои. Не пройдет и недели, как он поймет, что может красть сны, как обнаружит, что их мягкость — единственное лекарство от испытываемой им нарастающей боли, и осознает, что значат ее слова. Он с горечью подумает, что это очень уместно: в своей смертной жизни красть чужие судьбы, а в этой красть сны. А еще узнает, впрочем, это будет много-много лет спустя, уже после того, как Гуй Чжун обратится в прах, что услышит песню странствующего музыканта, и она окажется слаще любого сна.

***

Сяо пялится в чашку чая перед собой. — Чай из хризантем, — садясь обратно за стол, говорит ему Чжун Ли. — Надеюсь, тебе понравится. Сяо хочется рассмеяться над абсурдностью этого. Можно подумать, в данный момент чай является его самой насущной заботой. — Моракс, — пробуя слоги на вкус, повторяет он. Чжун Ли колеблется, затем вздыхает и откидывается назад. — В наши дни я Чжун Ли, хотя уверен, ты прекрасно это знаешь, — он делает глоток чая. — Значит, ты все вспомнил? Сяо мотает головой. — Не совсем. Только… важные моменты, но их становится все больше. В основном, связанное с… — Венти. Он прерывается, тем не менее Чжун Ли в знак понимания кивает. — Алатус, — начинает Чжун Ли, но от этого имени Сяо резко вздрагивает. Чжун Ли замолкает и ставит свою чашку на стол. — Сяо, — исправляется он, и напряжение покидает плечи упомянутого. — Это весьма неожиданно. Обычно люди не помнят свои прошлые жизни. Как это произошло? — Я просто… спел глазурным лилиям, — для него самого это звучит как бред. Упоминание любимого цветка Гуй Чжун заставляет Чжун Ли задуматься. — …Понятно, — медленно произносит он. — Полагаю, за годы, что Барбатос провел возле них, они, вероятно, впитали часть его волшебства. Ничего необычного, что оно так сильно повлияло на тебя. Барбатос. Это все подтверждает. Венти и Барбатос действительно один и тот же человек, только на несколько веков старше. Оглядываясь назад, Сяо считает, что должен был догадаться: Венти всегда был полон эксцентричности, вплоть до странных шуток и странных обстоятельств. Да и он почти не пытался проявить тонкость. Что-то в словах Чжун Ли цепляет Сяо. — За годы? — спрашивает он. Чжун Ли кивает. — После твоей кончины… Барбатос стал довольно регулярно посещать Ли Юэ. Он часто ходит к глазурным лилиям. Сяо сглатывает. — Значит… он знал обо мне до нашего знакомства? — Да, — а затем: — Я рассказал ему о тебе сразу после нашей первой встречи. Сяо вскидывает голову. — …Что? — Я подумал, пусть лучше он узнает от меня, чем случайно наткнется на тебя. Тогда я считал, что ты просто жутко похожий двойник. Однако когда Барбатос увидел тебя, он настаивал, что у тебя та же самая душа, — он вздыхает. — Полагаю, несмотря на его легкомысленное поведение, у него бывают моменты прозрения. Это вызывает у Сяо резкий смех, ироничный и горький. — Так вот почему ты стал моим другом? Потому что раньше я был Алатусом? — Нет, — легко отвечает Чжун Ли, — я стал твоим другом вопреки этому. Сяо хмурится, его пронзает боль. — Так ты что, тогда ненавидел меня? Чжун Ли качает головой. — Конечно, нет. Долгое время вы с Гуй Чжун были всем, что у меня было, — он дает мгновение переварить эту правду, дает Сяо немного расслабиться, прежде чем продолжить: — Я думал, что если стану слишком вовлечен в твою жизнь, начну возлагать на тебя ожидания, которые ты не сможешь оправдать, а от этого ты будешь еще больше страдать. Ты очень много для меня значил, чтобы так небрежно относиться к тебе. Пока разум Сяо пытается осмыслить его слова, снова воцаряется тишина. Затем Чжун Ли добавляет: — Именно поэтому я предложил Барбатосу никогда с тобой не встречаться. А после того, как это произошло, предложил ему уйти. Сяо замирает, дыхание застревает в горле. Чувство предательства вспыхивает в нем, горячее и яростное, и он крепче сжимает чашку. На поверхности чая кружится лепесток хризантемы. — Сяо, — произносит Чжун Ли, и тон его голоса напоминает Сяо о прошлой жизни, когда он только получил бремя бессмертия и цеплялся за каждое слово Моракса. — Пойми, я говорю это из самых добрых побуждений. Но что касается данной ситуации, смогли бы вы с Венти быть по-настоящему счастливы? Да, — желая вновь и вновь обманывать себя, отчаянно хочет сказать он. Ему прекрасно известно, что это ложь. Ведь Венти, добрый, уставший, все еще живет прошлым. Словно сможет найти утешение на дне бутылки, топит себя в алкоголе. До такой степени поддается своим порокам, что это может довести его до погибели, пускай этим пороком и был сам Сяо. А Сяо слишком готов к погибели, если это означает остаться с Венти. Его молчание отвечает за него. Чжун Ли разок кивает. — Перед отъездом он сказал мне, что все с тобой уладил. Теперь я понимаю, что это было не так, — он задумчиво глядит в окно. — Хотя, думаю, сейчас ситуация изменилась. Для него, вероятно, если бы он об этом знал, — Чжун Ли переводит на Сяо взгляд. — Но меняет ли это что-то для тебя, Сяо? А должно, не так ли? Должно изменить все. Он был призраком, за которым все это время гонялся Венти, тем самым, которого он проклинал. Они были двумя душами, вечно находящимися на орбите друг друга. Вероятность того, что они снова найдут дорогу друг к другу, была очень высока. Теоретически это являлось доказательством их судьбы, красной нити между ними. Тем не менее Сяо не может в это поверить. Потому что, будь то Алатус и Барбатос или Сяо и Венти, все это было в прошлом, а настоящее неуклонно движется вперед. А Сяо — все тот же человек, каким был, когда Венти ушел, только сейчас сжимает в руках изорванные снимки вековых воспоминаний. — Неважно, что я думаю, — глухо говорит Сяо. — Это он ушел. — Не только у него есть ноги. — Я не могу- это не имеет никакого значения. Я не Алатус. — И Венти не тот Барбатос, которого ты когда-то знал. Его собственное бессмертие тому подтверждение. Он вырос. Изменился. Сяо хмурится. — Это не- ситуация совершенно другая. Ты знаешь это. Он ушел, Чжун Ли. Его волную не я. Задумавшись, Чжун Ли молчит. Его золотой взгляд буравит Сяо, и Сяо не может не задаться вопросом: кого именно в этот момент он видит перед собой? — Я не буду раскрывать его секреты, — в итоге говорит он, — но, Сяо, думаю, только дурак не увидит, как Венти смотрит на тебя. Сяо поджимает губы. Он поднимает чашку и одним махом выпивает. Чай обжигает горло.

***

Весело визжа, маленькая девочка с двумя косичками бегает вокруг Барбатоса. На ее пальцах болтается его лира. Предпринимая вялые попытки отнять свой инструмент, Барбатос игриво выкрикивает жалобы. — Тебе никогда меня не поймать, мистер музыкант! — хихикает она. Барбатос драматично прикладывает ко лбу ладонь. — О нет, что же делать… — заметив стоящего на краю леса Алатуса со скрещенными руками, он прерывается. Как только их взгляды встречаются, Алатус пытается скрыться в тени, однако уже слишком поздно. — Алатус! — радостно зовет Барбатос. — Иди сюда, поможешь мне? Чувствуя, как уголок губ изгибается в небольшой улыбке, Алатус после недолгого раздумья отталкивается от дерева ногой. Стоит ему выйти из тени, хихикающая девочка резко останавливается. Ее глаза расширяются, она поворачивается и, хватаясь за плащ Барбатоса, прячется за его спиной. Алатус замирает на месте. Барбатос с любопытством наклоняет голову. — Не бойся, он мой друг! Она энергично качает головой. — Нет! — ее голос частично заглушается тканью. — Папа сказал не приближаться к нему, — она встает на носочки, чтобы прошептать Барбатосу на ухо. Алатус все равно отчетливо слышит каждое слово. — Папа говорит, он демон… Если она скажет что-то еще, Алатус откажется это слушать. Он разворачивается и возвращается к деревьям. Этого следовало ожидать, он не был невеждой, он знал, как его называют деревенские жители, знал, что они о нем думают. Он не мог винить их за это. Тем не менее боль обиды все равно была сильной. Неожиданно сзади его запястье хватает рука. — Алатус. Алатус не оборачивается. — Иди поиграй с девочкой. Барбатос не ослабляет хватку. — Алатус, — на сей раз более твердо повторяет он, однако Алатус не дает ему продолжить. — Ей одиноко. Она живет с отцом, но он слишком занят, чтобы проводить с ней время, а мать умерла, когда она была совсем маленькой, — он сглатывает и уже мягче продолжает: — На прошлой неделе ей приснился сон про праздник морских фонарей, и ее мама с папой были рядом с ней. Она нарисовала зайчика на фонаре, который сама сделала. Прямо перед тем, как он взлетел в небо, зайчик ожил, и они играли до самого восхода солнца. Передвинув ладонь к ладони Алатуса, Барбатос переплетает их пальцы. — Алатус- — Это был прекрасный сон, — перебивает Алатус. — Но я украл его у нее, оставив вместо него кошмар, который несколько дней преследовал ее. — Ты не демон, Алатус, — настаивает Барбатос. Алатус мотает головой. Он вырывает руку из ладони Барбатоса. — Иди поиграй с ребенком, Барбатос. Алатус уходит. Барбатос не следует за ним.

***

— Я думал, ты шутишь. Ху Тао стоит в его квартире и слишком беззаботно размахивает бейсбольной битой. В паре метров, что довольно умно, позади нее расположился Чайльд. Она жмет плечами. — Это была шутка, — начинает она. Бита ударяется о кухонный стол, и Ху Тао подрыгивает. — Упс. Чайльд делает еще один большой шаг назад. Сяо сужает глаза. — Где ты вообще ее взяла? — Она Янь Фэй! — Ху Тао прочищает горло, упирает биту в пол и наклоняется вперед. — Короче! Как я уже говорила! Раньше я не относилась к этому серьезно, но ты был не в себе, — она пожимает плечами. — Я подумала, что их уничтожение может стать катарсисом. Он не может с этим поспорить, но и не может точно объяснить причины своей отстраненности эти несколько дней. Хоть и уверен, что Ху Тао поверит ему, он не горит желанием начинать этот разговор. Нахмурившись, он указывает на Чайльда. — А он что здесь забыл? Чайльд добродушно смеется. — Она хотела привести Чжун Ли, чтобы он выступил в качестве ответственной стороны, но его не было дома. И в худшем случае, если у тебя возникнут какие-либо сожаления, я подумал, что смогу попробовать быстро исправить ситуацию или что-то типа того, — он поднимает большой палец. Сяо с опаской смотрит на него. Последние несколько дней он чувствовал, как в нем растет восхищение Чайльдом, только вот не хотел этого признавать. Несмотря на то, что нынешний Чжун Ли мягче Моракса из его воспоминаний, он помнит последствия смерти Гуй Чжун и охватившее тогда Чжун Ли отчаяние. Он не думал, что после такого тот позволит кому-то другому проникнуть в свое сердце. Сяо понятия не имеет, как, черт возьми, такому человеку, как Чайльд, это удалось, тем не менее какая-то часть его все еще считает Чжун Ли семьей. Зная, что есть кто-то, кем Чжун Ли дорожит, с кем счастлив быть, он не может не испытывать благодарности. И все же его печалит, что этот кто-то Чайльд. Ху Тао снимает с плеча сумку и, достав купленную у Венти музыкальную шкатулку, машет ею перед его лицом. — Ну так? — спрашивает она. — Что скажешь? — Это как-то неправильно, — отвечает Сяо. Шевеля бровями, Ху Тао выжидающе глядит на него. Он никогда не любил бессмысленные разрушения. Это точно безнравственно, ему известно, как сильно Венти дорожит своими музыкальными шкатулками, известно, сколько любви и заботы дарит каждой из них. Так небрежно разбивать их, такое чувство, граничит с преступлением. Но ведь ни одна из них больше не принадлежит Венти. И Венти вряд ли вернется, он игнорирует всю исполняемую Сяо музыку. Сяо бросает взгляд на Чайльда — подтверждение того, что Чжун Ли смог пережить потерянную любовь. Возможно, нечто подобное, разрушительное и радикальное, именно то, что Сяо нужно — окончательный удар, чтобы разрушить эту разваливающуюся башню. Он закрывает глаза. Резко выдыхает через нос. — …Ладно. Хорошо. Я попробую. Ху Тао довольно хохочет. — Другое дело! Ну же, что может пойти не так? Все удивительно быстро идет наперекосяк. Сяо берет кучу принесенных Венти за эти недели шкатулок и переносит их в гостиную. (— Ого, — присвистывает Ху Тао, — похоже, он оставил тебе много себя. Он не знает, что на это сказать). Сяо держит одну в руках, возится с крышкой, продолжая внутренние дебаты, уверяя себя, что да, это пойдет ему на пользу. Как говорила Ху Тао, поставить точку или как-то так. Больше никаких напоминаний и сомнений. Погруженный в свои мысли, он отдаленно слышит, как Ху Тао с Чайльдом обсуждают, как именно осуществить их план с минимальными потерями. Высказывая свое мнение, Ху Тао делает широкий жест рукой. К сожалению, она забывает о бите в своей ладони. Дерево с глухим стуком ударяется о ногу Чайльда. Прыгая на одной конечности и прижимая другую к груди, Чайльд визжит от боли. — Вот черт! — разворачиваясь, ругается Ху Тао. От испуга Сяо ослабляет хватку, и музыкальная шкатулка, выскользнув из пальцев, с печальным звуком, от которого он вздрагивает, падает на пол. — Вот черт, — его сердце замирает. Он полагает, что это был один из способов разрешить дилемму. Сяо приседает, чтобы оценить ущерб. Услышав шум, Ху Тао поворачивается обратно, дабы проверить его. К сожалению, она забывает о бите в своей ладони. В этот раз она ударяется о череп Сяо. Его голова дергается вперед, а под веками белеет. Он вскрикивает от боли, все звуки вокруг превращаются в помехи, пока он старается удержаться на ногах. Он чувствует на своем плече руку. А потом с трудом открывает глаза. — Ладно, — он улавливает сквозь вату в ушах слова Ху Тао, — ооооочень аккуратно положи ее, — она появляется в поле его зрения. — Сяо? Ты живой? — Да, я в норме, — слышит Сяо собственный голос. Он ждет, пока мир вокруг перестанет плыть. Расплывчатый объект в форме Чайльда опирается рукой на диван. — Я же говорил, они прокляты, — жалуется он, а Ху Тао бросает ему что-то белое и прямоугольное. Чайльд прикладывает это к ноге. — Черт, холодно. Сяо подносит к голове руку, чтобы проверить на наличие крови, и морщится, когда пальцы касаются болезненного места. Ху Тао предлагает ему похожий прямоугольник, и Сяо в итоге узнает в нем упаковку мороженного. Он молча хватает его. — Ты несколько месяцев жил с этим парнем! — возражает Ху Тао. — Если бы они были прокляты, разве ты не должен был уже умереть или вроде того? — Ну, я не пытался их сломать! Покуда они спорят, Сяо находит на полу музыкальную шкатулку. Крышка слетела с петель, а внутренности представляют ужасное зрелище. На секунду он думает, что, возможно, эта дурацкая вещь действительно была проклята, в конце концов музыкальные шкатулки были волшебными. Это было бы не так уж и сложно. К сожалению, он очень сильно сомневается, что Венти окажется настолько мелочным. Ху Тао смотрит на них обоих, сидящих сгорбившись и ухаживающих за своими травмами. — Стоит ли позвонить в больницу? — Лучше позвони экзорцисту, — бормочет Чайльд. Сяо пытается покачать головой, но от этого движения она кружится. Чтобы прийти в себя, он сосредотачивается на музыкальной шкатулке в поле зрения. — С чего ты решил, что они прокляты? — нахмурившись, спрашивает он Чайльда. Тот моргает. — О, из-за старой легенды. Чжун Ли и Венти знали о ней, вот я и подумал, что, может, она универсальна. При упоминании Чжун Ли с Венти у Сяо перехватывает дыхание. Разум внезапно проясняется. Чувство, которое он не может выразить словами, охватывает грудь. — Что за легенда? Чайльд тычет пальцем в растущее фиолетово-синее пятно на своей ноге. — Она довольно старая и длинная. Единственная важная часть — то, что она заканчивается парнем, который запечатал в эти шкатулки свою собственную музыку. Говорят, она проклинает тех, кто ее слышит. Кошмарами, нищетой, депрессией — ужасными вещами, — он жмет плечами. — Хотя версии Чжун Ли и Венти отличались. Чжун Ли твердил, что слышал, будто песни больше похожи на благословления, чем на проклятия. Они приносят удачу и счастье, — он кривит лицо. — Не знаю, как все настолько запуталось. Сяо не сводит глаз с музыкальной шкатулки. — …А версия Венти? — тихо спрашивает он. Чайльд выглядит задумавшимся. — Эээ, я не совсем понял его, — смущенно признается он. — Он все время жаловался, что мы не о том спорим. Что, может быть, на самом деле не было такой цели, — Чайльд умолкает, возится с упаковкой мороженного, а потом продолжает: — Он говорил, что, возможно, они просто надеются, что кто-нибудь услышит их мелодии.

***

Когда Алатус находит его, ноги Барбатоса свисают с пика возле горы Аоцан. — Это опасно, — говорит Алатус. Барбатос смеется. — Но ты ведь тоже здесь, разве нет? Алатус ничего не отвечает. Он садится рядом. — Это немного напоминает мне одно место в Мондштадте, — смотря куда-то за горизонт, объясняет Барбатос. — Утес Звездолова! Когда-нибудь ты должен приехать в гости. Я тебе все покажу! — У меня нет никакого желания покидать Ли Юэ. Барбатос фыркает. — Ты так долго живешь, но остаешься на одном месте? — наклоняясь к Алатусу, он озорно улыбается. — Не покинешь даже ради меня? — дразнит он. Алатус краснеет и резко отводит в сторону взгляд. Явно довольный, Барбатос хихикает. Его тело сотрясается от смеха, и Алатус хватает его за руку, чтобы тот не свалился с обрыва. — Спасибо, Алатус, — когда хохот стихает, щебечет Барбатос. Опираясь ладонями о землю позади себя, он возвращается к любованию видом. Алатус прослеживает его взгляд. — Не думаю, что мог бы быть таким, как ты, — размышляет Барбатос. — Я смотрю туда и знаю, что именно там мое будущее. Просто… там, везде, — подняв руку, он обхватывает ладонью силуэт заходящего солнца. Алатус наблюдает за тем же пейзажем, за тем же опускающимся за горизонт солнцем, за теми же простирающимися перед ним просторами земли. Но для него все это заканчивается границей поля зрения, больше он ничего не видит. Барбатос смеется. — Жизнь большинства людей, знаешь ли, коротка! Нельзя терять время на одном месте! На горизонте появляется одинокая птица. — Ты не остановишься? — спрашивает Алатус. Последние вздохи надежды бьют в его груди своими прозрачными крыльями. — Нет, — тихо мычит Барбатос, — не думаю, что когда-нибудь смогу остановиться. Алатус смотрит прямо перед собой. Угасающие лучи солнца раскрашивают пейзаж в акварель красно-оранжевого, нежно-сиреневого и розового. Листва больших раскидистых деревьев пестрит красными, зелеными и желтыми цветами. Окружающие их горы бесконечно вздымаются вверх, тянутся к небесам. Именно это восхваляют поэты и стремятся запечатлеть художники, на это глазеют и этим восхищаются жители деревни. Объективно он понимает, что это прекрасное зрелище. Но все равно не видит в нем красоты.

***

Пальцы Сяо вновь праздно лежат на клавишах пианино. Несмотря на его длительное отсутствие, инструмент встречает его с распростертыми объятиями, клавиши охотно исполняют его прихоти. Он играет первую пришедшую на ум песню. В голове мелькают воспоминания: Венти, тот самый первый вечер в поле глазурных лилий. Барбатос, то же самое поле столетиями ранее. Их незаконченный дуэт, свидетельство невыполненного обещания. Некогда радостная, игривая мелодия теперь превратилась в меланхоличную, печальную, тоскливую. Ближе к концу он замедляет темп, и музыка стихает. Палец зависает на последней ноте. Она, как вопрос, повисает в воздухе. Внезапно что-то пробуждается внутри него, неистовое и дикое — желающий поглотить его целиком огонь. Прежде чем нота полностью затихает, Сяо, словно извлекая музыку из глубины души, играет. Он чувствует себя одержимым. Умоляя, чтобы их услышали, мелодии беспрепятственно расцветают из-под кончиков его пальцев. Они хаотичные и несовершенные, сырые и откровенные. Каждый рефрен — молчаливое признание. Каждая фраза — невысказанное желание. Все, что Алатус не решился сказать Барбатосу. Все, что Сяо не решился сказать Венти. В ряде нот его сердце. Начав, Сяо не может остановиться, если не выскажет все сейчас, это наверняка разорвет его изнутри, а яд сожаления отравит кровь. От заката до рассвета он от начала до горького конца раскатывает эту историю.

***

Алатус живет уже очень долго. Когда время — путь без конца, становится легко предположить, что всегда можно будет сделать еще один шаг. Думать, что всегда настанет новый день. Он забыл, каким хрупким может быть мир. — Что случилось? — голос Алатуса настолько жалкий и потрясенный, что он сам почти не узнает его. Руки дрожат, пока он пытается отыскать источник ранения, пытается найти способ остановить кровотечение и заставить Барбатоса цепляться за жизнь, жизнь, жизнь. Барбатос под ним слабо хихикает, и Алатус чуть не набрасывается на него за это. Что в этой ситуации может быть смешного? Неужели Барбатос не может наконец-то отнестись к чему-то с заслуживающей того серьезностью? — Ах… слишком сложно объяснять… Нам есть о чем поговорить, не так ли? Алатус не удостаивает это ответом. Его мысли заняты быстро окрашивающей его ладони кровью. — Ох, Алатус, — не громче шепота хриплым голосом говорит Барбатос. — Не делай такое лицо… — подняв руку к лицу Алатуса, он нежно давит большим пальцем на кожу между бровями, чтобы разгладить складку. Алатус издает тихий прерывистый звук. — Разве ты не знаешь, что если не будешь осторожен, оно навсегда останется таким? Алатус на грани истерики. — Сейчас- сейчас не время для шуток, Барбатос! Нужно найти лекаря-, — Барбатос слабо хватается за него. И хотя его прикосновение еле ощутимое, Алатус чувствует, что оно может разбить его на кусочки. Он берет ладонь Барбатоса в свою. — Я не дурак, Алатус… Не думаю, что выберусь. Барбатос дарит ему маленькую дрожащую улыбку. — Прости. Я очень хотел сыграть с тобой больше песен, — он кашляет, и кровь пропитывает его губы. Алатус от этого зрелища расклеивается. — Барбатос, — звучит как мольба, надломленно и отчаянно. Что-то непонятное мелькает на лице Барбатоса. Он открывает рот, однако эта эмоция так же стремительно исчезает, и Барбатос издает лишь тихий, прерывистый смех. — …Спасибо, — выдыхает он. Его глаза закрываются. Поднося их соединенные руки ко лбу, Алатус склоняется над ним. Глаза прикованы к едва заметным подъемам и опусканиям груди Барбатоса, с каждым из них его собственное сердце замирает. Алатус уверен: здесь и сейчас именно он должен умереть, его сердце распорото и истекает кровью. Все, что Барбатос сделал для него. Все его песни, его смех, его доброта — все это неоднократно спасало Алатуса. А что Алатус сделал в ответ? Даже сейчас: что мог, кроме как наблюдать, как он умирает? Все прожитое им время было напрасным, раз он даже не мог помочь человеку, которого- Внезапное прозрение пробивается сквозь туман. Его рука прижимается к груди прямо над колотящимся сердцем. Возможно, он все-таки мог кое-что сделать. Эта идея парализует его. Ее стоимость очень высока, и Алатус не уверен, что может себе это позволить. Но пульс Барбатоса слабеет. Время ускользает. Некогда раздумывать. Он представляет свое будущее после смерти Барбатоса. Одинокое. Холодное. Опустошенное и пустое. Полное презрения и страха. Предвестник отчаяния, бессмысленного скитания. Подобное существование — пожалуй, само по себе было смертным приговором. У Барбатоса уже было его сердце. Алатус не против отдать ему остальное, если это означает, что Барбатос сможет увидеть еще один закат. Ему интересно, что получение благословения, так долго заставляющего биться сердце самого Алатуса, будет значить для Барбатоса? В конце концов слова никогда не были сильной стороной Алатуса. Быть может, после этого Барбатос наконец-то сможет понять все, что он не смог передать за прошедшие годы. Эта мысль немного успокаивает его расшатанные нервы. Он глубоко вздыхает. Над головой щебечут птицы. Солнце пробивается сквозь кроны деревьев. По голубому небу плывут облака. Он в последний раз наслаждается этим зрелищем. Тело Барбатоса начинает исцеляться. Одновременно с этим тело Алатуса начинает распадаться. Распространяясь от кисти вниз, его ладонь начинает светиться. Кусочки света отслаиваются и забирают с собой кончики пальцев. Несмотря на то, что это происходит прямо у него на глазах, он обнаруживает, что его не пугает неизбежность собственной гибели. Другой рукой он стирает пятно крови с щеки Барбатоса. Прикосновение едва ощущается. — Спасибо, — тихо говорит он ему. Одно короткое слово, но оно кажется весомее всего, что он когда-либо говорил. Он думает, что подразумевает: Я благодарен, что знал тебя. Он думает, что подразумевает: Я молюсь, чтобы ты не возненавидел меня за это. Он думает, что подразумевает: Мне жаль, что мы так и не закончили нашу песню. Он думает, что подразумевает: Я люблю тебя.

***

Непрекращающийся звон вырывает Сяо из сна. Он стонет, а его рука автоматически тянется ударить виновника. Солнце ярко светит в окно. Окруженный исписанными листами бумаги, Сяо горбится над пианино. Он заставляет себя сесть, спина от этого движения хрустит. Он берет телефон — источник звука — и, прищурившись, глядит на экран. Звонок от Чжун Ли. Нахмурившись, он нажимает на кнопку принятия вызова и включает громкую связь, а затем возвращает голову на руки, пианино протестует негармоничным звуком. — Алло? — голос Сяо от сна хриплый. Он прочищает горло и для ясности говорит еще раз. — Привет, Сяо, — вежливо отвечает Чжун Ли. — Все хорошо? — Да, прости, я только проснулся. К счастью, Чжун Ли не обращает внимания на то, что сейчас середина дня. — Прошу прощения за беспокойство, — на удивление без осуждения говорит он. — Я услышал от Чайльда о… случившемся. Твоя голова в порядке? Когда начинает полноценно входить в мир сознания, Сяо, частично отвлеченный все еще играющей в голове мелодией, обнаруживает, что смотрит на записанные накануне ночью аккорды. — Сяо? — так и не дождавшись ответа, более настойчиво спрашивает Чжун Ли. Сяо вздрагивает. — Черт, извини. Да, я в норме. Он никогда не знал, что молчание может звучать так неодобрительно. — Серьезно, я в порядке, — спешит сказать Сяо. — Просто… отвлекся. — О чем-то задумался? — он понимает, что Чжун Ли хочет спросить о кое-чем конкретном. Точнее, о конкретном человеке. — Типа того, — Сяо медлит. — Я… закончил композицию. — Ох, — Чжун Ли звучит приятно удивленным. — Поздравляю, Сяо. Насколько помню, ты долгое время мучался с ней. — Да… — Сяо умолкает. Его взгляд скользит к поломанной музыкальной шкатулке на тумбочке, затем возвращается к пианино. Играя фантомную мелодию, пальцы порхают над клавишами. — Думаю, — медленно произносит он, — думаю, я хочу, чтобы кое-кто услышал ее. — О, — вновь говорит Чжун Ли. В голосе слышится намек на улыбку. — Понятно. — Ага, так… Чжун Ли, — начинает Сяо, — …ты когда-нибудь был в Мондштадте?

***

— Кажется, тебе слишком сильно нравится моя музыка. Алатус настороженно глядит на Барбатоса. — Не знал, что это преступление. Его собеседник смеется, как всегда, беззаботно. — Хм, я не это имел в виду! Но что ты делаешь, когда меня нет рядом? Сердце Алатуса выстукивает утомленный и избитый код: Жду твоего возвращения. Он не произносит этого вслух. — Я не замечаю твоего отсутствия, — просто отвечает он. — Время для меня ничего не значит. Принимая оскорбленный вид, Барбатос драматично ахает. — Значит, ты считаешь, что моя музыка ничем не примечательна? — с блестящими глазами дразнит он. Алатус закатывает свои. — Тебе прекрасно известно, что я думаю. Не напрашивайся на комплименты. — Ха! Не побалуешь меня? Алатус усмехается. Он все равно это сделает. — Твоя музыка слаще самых спелых фруктов и прекраснее самой красивой невесты, — начинает он. — Она приносит мир. Исцеляет. Утешает. Радует, — он наклоняет голову. — Если бы только ее можно было хранить в коробочке, чтобы держать при себе. Я уверен, тогда бы исчезли многие мировые проблемы, очарованные каждой нотой, — он вскидывает бровь. — Удовлетворен? Тон его голоса ровный и сухой. Тем не менее он верит в каждое произнесенное слово. — Как всегда добр, Алатус, — со смешком говорит Барбатос. Алатус понимает, что это шутка, часть их общения, однако сердце все равно от комплимента сбивается с ритма. Барбатос переворачивается на живот и опускает на ладони подбородок. Согнутые пальцы прижимаются к щекам. — Хотя это интересная идея! Про коробку, — он внимательно смотрит на Алатуса. — Если бы что-то подобное существовало, ты бы слушал ее? Каждый день. — Возможно. Барбатос фыркает от смеха. — Нечестность — плохая привычка! Ты же только что хвалил мою музыку, разве нет? — Не припоминаю такого, — пряча улыбку, отвечает Алатус. Наверное, вся эта задумка с коробкой была глупой. Он предпочел бы иметь самого Барбатоса, а не его жалкую имитацию. Барбатос ухмыляется. — Ну и ладно! — он снова ложится на спину и со вздохом смыкает веки. — Но знаешь, Алатус, если бы я мог сделать что-то подобное… Он вновь открывает глаза. Алатус ловит его взгляд, и Барбатос открыто и искренне улыбается. В груди Алатуса расцветает нежное и хрупкое тепло. — Если бы мог, я бы отдал тебе их все до единой.