Неловкий флирт

      Ночь – тёмная, тихая, томная – была для морских на`ви олицетворением соблазна и опасности. Они редко покидали свои маруи после захода солнца, предпочитая жить и выполнять свои обязанности от яркого рассвета до алого заката. Исключением были разве что молодые на`ви, ищущие очередные приключения на свою голову. Ночью океан становился незнакомым даже для самого опытного охотника. Вода неприятно холодила кожу и душу, из глубин поднимались самые опасные хищники и утягивали за собой в непроглядные пучины. Стать жертвой в это время суток мог любой. Даже акула, непревзойденный охотник в животном мире, с приходом ночи могла испустить последний вздох и быть утащеной на дно куда более опасными существами, о которых слагали легенды. В это время каждый мог стать и жертвой, и охотником.       Нетейам, выросший в густых лесах и проводивший большую часть жизни в ночи, прекрасно понимал морских на`ви. В это время было легче всего ударить исподтишка, убить врага одним точным ударом. Скрытно, незаметно, без единого звука и вздоха. Ночью вылезали самые страшные и опасные существа и дело было даже не в флоре и фауне. Он чувствовал, как в ночи, его сильное и доброе сердце, становилось тёмным. Оно немного ускоряло сердцебиение и пробуждало в нём чувство жажды. Хотелось рисковать, хотелось того, чего обычно он даже в мыслях не позволял себе допускать. Ночь легко завладевала его сознанием и его желаниями, и он принимал всё, что она давала ему, всё что она пробуждала в нём. Если это было в нём, если это было то, что даровала ему Эйва, значит это не то, что стоило прятать и чего нужно было опасаться. Свет и тьма всегда сосуществовали друг с другом. Он принимал это, поэтому с лёгким сердцем, бесшумно проследовал в заросли высокой травы прямо за его маруи, с полной готовностью показать ночи кто здесь хищник, а кто жертва.       Он давно знал о нём, странном на`ви, преследующем его везде. Ава’атлу смягчил его сердце, успокоил разум и избавил от тревожности, раньше преследующей его по пятам, но он всё ещё оставался воином. Он прошёл слишком многое и не мог не заметить, как пропадали и неожиданно вновь появлялись его личные вещи, ярко пахнущие чужим, неприятным, порочным запахом. Не мог не заметить недовольные и голодные взгляды серых глаз, не цепляющих сердце и душу. Не мог не выучить звук его шагов, нередко встречающие его на рассвете и провожающие в мир сновидений на закате. Калун — он был тем, кто пытался привести в движение волны его души, но точно был не тем, кому Нетейам позволил бы это. Долгое время он позволял ему эти грязные игры, но теперь, когда он стал злым роком, висящим над головой его возлюбленного, он больше не мог позволить этому продолжаться.       Раньше он закрывал глаза на извращённое поведение странного на’ви, потому что самым главным для него было то, что Калун не лез к его семье, к его близким, а испорченное его семенем материальное, вроде набедренных повязок, украшений и прочих побрякушек, легко можно было сжечь и заменить, как бы противно иногда от этого не было. Никто об этом не знал и не был вовлечен, никто, кроме него, не чувствовал стыда, унижения и отвращения — этого было достаточно. Им не нужны были проблемы в клане. Ни ему, ни его семье, которая лишь недавно, благодаря любви Аонунга, стала своей. Он не хотел, чтобы кто-то увидел в этом повод для очередных насмешек или, что хуже, причину для того, чтобы выгнать их с острова Ава’атлу. Калун был младшим сыном востребованного и нужного для межклановой торговли ремесленника, а его семья была всего лишь чужаками, на’ви, бежавшими из своего клана, в поисках утуру — выбор между ними в его мыслях был очевиден. Он не хотел лишний раз рисковать, но и пускать всё на самотёк не собирался. Если бы это было необходимо, если бы Калун пересек невидимую черту, он бы сам испачкал свои руки и по-тихому избавился от него под покровом ночи. А тело, с лёгкой помощью своего икрана, выбросил бы в море, далеко-далеко от ближайших берегов, отдавая на корм глубоководным хищникам. Идеальная зачистка без единых зацепок. Никто и никогда не подумал бы на него — никаких контактов и взаимодействий, никаких подозрений. Жестко, четко и иронично легко.       Кто же знал, что всё обернётся таким образом? Что он забудется в Аонунге, потеряется в чувствах и потеряет бдительность, упустит из виду смышлённого Ротто, неожиданно решившего следить за Калуном, а теперь будет вынужден опасаться следующих шагов этого странного на‘ви, которого никогда и не думал опасаться. На‘ви, от которого теперь буквально зависела его жизнь и жизнь Аонунга.       Глубокого вздохнув, он перепрыгнул торчащий, особенно высокий корень, и аккуратно продолжил свой путь. Он не планировал уходить слишком глубоко в лес, высокие заросли сейчас служили идеальным укрытием от любопытных глаз, позволяя незаметно и тихо пробираться к нужному маруи. Остроконечные уши периодически вздрагивали, улавливая поблизости редкие тихие голоса меткаинцев, запоздало устраивающихся на своих спальных местах и тихо переговаривающихся о своём. Сердце билось в размеренном ритме, совершенно не волнуясь о скорой встрече с тем, о ком он знал даже больше, чем нужно, но еще никогда не приветствовал лично.       Сколько бы раз он с ним не сталкивался на клановых собраниях, выполняя разные поручения или даже просто чувствуя его присутствие где-то рядом, он никогда не заглядывал Калуну в глаза. Что-то каждый раз останавливало его на полпути, мешало, отгоняло прочь. Чаще это были стечения обстоятельств, когда кто-то или что-то вставало между ними прямо перед решающим моментом, реже это было ощущение на совершенно ином, глубоком уровне, заставляющее из раза в раз отводить взгляд. Будто сама Эйва не желала показывать ему душу Калуна, дабы не волновать его чистое, сильное сердце.       С какой-то стороны это интриговало. Сколько он себя помнил, все говорили о том, что глаза — это зеркало души. Он чувствовал предвкушение от встречи с душой Калуна, которую увидит в его глазах. Будет ли его душа тёмной, как волнующие нутро глубины морей Ава’атлу или это будет ночь в лесах Эйва’эвенг, которые несмотря на заход Полифема, ярко освещались биолюминесценцией местной флоры. Он не знал, но был готов встретиться с этим неизвестным.       Он знал, что сильно рискует, что в случае обнаружения его точно не погладят по головке, но, чёрт возьми, он не мог просто сидеть на месте, несмотря на то, что сам буквально пару дней назад отговаривал младших сиблингов и лучших друзей от необдуманных поступков. Не после рассказа его возлюбленного о том, что скрывалось за его изменениями, не после этого трепетного, чувственного признания, что он всему причина. Зная всё это, он просто не мог отсиживаться, он себе этого никогда бы не простил. Он не собирался просто ждать, когда вопрос решится сам по себе. У него была воля, сила и твёрдое желание разобраться с тем заслуживает ли этот на’ви пощады или нет, а уж дальше они вместе решат, что с ним делать.       Ещё раз внимательно прислушавшись к окружению и убедившись, что рядом никого нет, он максимально тихо и аккуратно ступил на пружинящий мосток, прямо перед входом в маруи цахик. Сделав всего один бесшумный широкий шаг, он, успешно незамеченным, пробрался внутрь. В чувствительный нос в ту же секунду ударил стойкий аромат лечебных трав, отваров и благовоний, отчего он на секунду поморщился. Янтарные глаза быстро прошлись по каждому уголку, с толикой облегчения подмечая, что внутри нет случайных свидетелей, но тут же настороженно замерли, встречаясь с гранитными очами, внимательно следящими за каждым его движением.       Не теряя уверенности и грации в каждом движении, он прошел глубже в маруи, ближе к лежащему на циновке Калуну, в глазах которого он пока не разглядел ничего, кроме до странного знакомо-незнакомого вожделения.       — Нетейам. — Голос, разлившийся по помещению, был переполнен счастьем. Тихий, довольный, с придыханием, он звучал мягко и дружелюбно, так, словно встречал кого-то очень важного, нужного, любимого. — Ты пришёл.       Лесной на’ви позволил себе на секунду озадаченно нахмуриться, после чего вновь вернул на лицо невозмутимость и спокойствие.       — Я здесь не ради тебя. — Отрезал оматикайец, не давая этому на’ви и шанса интерпретировать его действия как-то иначе. — Не буду ходить вокруг да около, поэтому скажу сразу — держись подальше от меня и Аонунга, если твоя жизнь дорога тебе.       Рифовый на'ви на его слова аккуратно приподнялся на одном локте, надломлено хмурясь и сжимая узкие губы в тонкую полоску. Всё в нём буквально закричало о несогласии, отвержении этих слов, но для Нетейама это не значило ровным счётом ничего. Он не собирался быть с ним вежливым, мягким, обходительным, не собирался жалеть того, кто пытается испортить его спокойную, счастливую жизнь, поэтому уверенно продолжил.       — С этого момента я не хочу видеть тебя рядом со мной или рядом с моим возлюбленным. — На этих словах Калун недовольно взмахнул широким хвостом, ударяя им по плетенному полу. — Не смей подходить к моей семье, друзьям, к моему маруи. Не смей трогать мои вещи для своих утех. — Рифовый тяжело встал, смотря на него нечитаемым взглядом. На трясущихся ногах он попытался подойти ближе, такими же трясущимися то ли от шока, то ли от слабости в теле руками попытался схватиться за благородно-синюю руку, но у него ничего не получилось. Нетейам тут же резко отступил на шаг, уворачиваясь от нежелательного прикосновения, обжигая глаза напротив своим ледяным, твёрдым взглядом. — Забудь обо мне, о своих грязных чувствах и вернись к своей обычной жизни так, словно меня в ней никогда не было.       Калун опустил руку, бегая взглядом по всему оматикайцу, словно ища на нём какие-то ответы, подсказки. Словно что-то могло спасти ситуацию, в которой они оказались. Как будто всё не было испорчено его действиями с самого начала.       — Калун. — Впервые произнесенное вслух, одновременно знакомое и незнакомое имя, слетевшее с языка лесного, оставило после себя неприятное послевкусие. Ему почудилось, что кончик кольнуло солью и горечью, но у него не было времени думать об этом. Нужно было закончить раньше, чем кто-то из учениц цахик придёт проведать больного посреди ночи, как они это всегда делали на случай, если пострадавшему понадобится помощь. Он прошёл ближе к на’ви, смотрящего на него немигающим взглядом. — Заканчивай свои игры, иначе, я клянусь, следующим, что ты от меня получишь, будет стрела в висок.       В воздухе повисла неприятная, давящая тишина. Время шло, но кроме тяжелого дыхания Калуна, тихого шёпота волн, ласкающих деревянные сваи, больше ничего не было слышно. Нетейам терпеливо ждал ответа, не сводя глаз с напряженного парня, неловко замершего на полпути к нему.       Он незаметно осматривал его тело, насколько это было возможно в полумраке. Цеплялся глазами за тёмные, болезненные гематомы, выдялющиеся на бирюзовой коже, и перевязанную, зафиксированную в одном положении руку, которую безжалостно сломал Аонунг. Этот вид не вызывал в нём ни капли сочувствия, для него парень не выглядел тем, кого стоит пожалеть, над которым стоит носиться, как налютса над своими яицами. Наоборот, в какой-то момент шестое чувство неприятно взвыло и начало скребсти по внутренним стенкам органов, заставляя чувствовать себя неуютно. Его взгляд то и дело неосознанно перемещался к выходу из маруи, за которым, только благодаря Эйве, до сих пор не было слышно звука приближающихся шагов.       Его тянуло отсюда с неведомой силой и он не понимал, почему.       Такое он чувствовал раньше, когда отправлялся с родителями на задания по зачистке территорий оматикайя от небесных людей, когда младшие оказывались вне поля его зрения в смертельной опасности, когда рекомбинант чуть не отправил Нейтири к Великой Матери. Но в этот раз предчувствие кричало не о других, оно кричало, что в опасности находится он сам.       Ведомый неизвестной силой, он неосознанно сделал шаг в сторону выхода, но крепкое, бирюзовое тело, характерное для всех рифовых на’ви, тут же преградило ему дорогу.       — Я вижу тебя. — Твёрдый, уверенный голос прервал тишину. Нетейам не поменялся в лице, но внутри него вовсю закручивались замешательство и смятение. Зная на’ви напротив, он ни на секунду не сомневался в том, с каким значением была сказана эта фраза, но отвечать на это признание он не собирался.       Калун, встретивший в ответ только тишину, сжал челюсть до тихого скрипа зубов. Он сделал шаг в его сторону, вынуждая лесного автоматически отступить назад.       — Я вижу тебя, Нетейам. — Повторил он и в этот раз оматийкайец расслышал в его словах еле заметную нотку искреннего негодования. — Я знаю, что я чувствую. Насколько эти чувства глубоки и сильны. — Он подходил всё ближе к лесному, вынуждая маленькими шагами отступать вглубь маруи. Серые глаза, наполненные болью, унижением, злостью неотрывно смотрели в янтарные и Нетейам искренне не понимал, как он смел смотреть на него такими глазами. — Как ты… — Он остановился на полуслове, вцепляясь уцелевшей рукой в распущенную копну своих тёмных, кудрявых волос. — Как ты можешь называть мои чувства грязными?       Его голос болезненно надломился на последнем слове. Он тяжело задышал, оглядываясь по сторонам в до ужаса реальном смятении, и это его поведение, искреннее непонимание в неловких движениях, заставляли Нетейама чувствовать себя с каждой секундой всё более странно. Как будто он погружался в болотную трясину, затягивающую его на дно, пробирающее до костей своим холодом. Его внутренности бросило в дрожь.       Происходящее всё больше походило на чью-то злую, жестокую шутку, а сам Калун выглядел до жути ненормально, чужеродно. Он не знал, как это объяснить. Как будто весь он, всё его существо, вообще не должно было здесь быть.       Предчувствие не просто кричало, а вопило во всю глотку, переворачивая внутренности и напрягая каждую клеточку тела, в готовности в любой момент ударить по повреждённым рёбрам и убежать отсюда куда подальше.       — Ты знаешь, сколько времени я смотрел только на тебя, сколько сил потратил, чтобы быть с тобой рядом. Я делал всё возможное, пока ты вилял хвостом перед этим уродом. — Он говорил так, словно Нетейам был его, словно между ними все давно уже было предрешенно, это не могло не возмутить оматийкайца, молча слушавшего выходящего из себя парня.       — Ты настолько мне чужой, что я не знал цвета твоих глаз до этого дня, пока ты годами дрочил на мои вещи. — Вылетевшие из его уст четкие, жесткие слова, заставили Калуна замереть на месте. — И ты делал всё возможное для чего? — Теперь Нетейам наступал на парня решительными, твердыми шагами притесняя его к одной из плетеных стен. — Для того, чтобы я мучился от одиночества, не в силах найти себе друга? Чтобы всегда чувствовал себя лишним, изгоем в этом клане? Чтобы чувствовал отчаяние, боль и унижение? Это ты старательно делал для меня всё это время?       Тихий, твёрдый голос, бил по рифовому на’ви не хуже кулаков Аонунга. Он пятился назад, прижимая остроконечные уши к голове, не в силах как-то возразить потому, что это была чистая правда. Он делал всё это тщательно, усердно и с особым удовольствием потому, что хотел привязать к себе неприступного лесного принца. Хотел стать для него спасителем, единственным, кто протянет руку помощи в тяжелое время. Таков был план, который осуществлялся годами, и он с нетерпением предвкушал его кульминацию, вот только всё пошло не так. Все его усилия на глазах рассыпались в пыль, разбивались на множество осколков, которые больше нельзя будет собрать.       — Ты это называешь глубокими и сильными чувствами? Это, что угодно, но точно не то, чем ты хочешь это назвать. — Янтарные глаза полыхали уверенностью в своих словах, избегая того самого, которое никак не подходило для описания происходящего. Каждое из них било чётко в цель, пробиваясь сквозь пелену одержимости Калуна, наконец донося до него мысли и чувства лесного.       Нетейам никогда не смотрел на него, как на спасителя, и никогда не посмотрит. Он знал о каждой его манипуляции, знал о каждом действии его глупого и жестокого плана. Калун, смотрящий в любимые, яркие очи, увидел в них только отвращение, отвержение и всё его существо буквально переклинило, освобождаясь от сдерживающих оков оставшегося здравомыслия и выпуская наружу его истинную натуру. Оматикайец, заметивший странное изменение в гранитных глазах, поспешил закончить этот неприятный разговор. Он уже сделал выводы для себя и их было более, чем достаточно.       — Держись от меня подальше и больше не смей делать глупости. — Оматикайец собирался уйти, но ему вновь переградил путь рифовый на’ви, подозрительно напрягшийся всем телом, словно воин, перед решающим броском.       — Почему он? — Остроконечные, бирюзовые уши приподнялись, нервно дёргаясь, как и широкий хвост, вставший торчком позади рифового на’ви. Лесной подозрительно прищурился, недовольно размахивая тонким хвостом.       Беги, отсюда, беги.       — Я не буду объясняться перед тем, кто для меня ничего не значит.       — Я закричу во всю глотку и обвиню тебя в насилии, если ты не ответишь мне прямо сейчас. — Холодный, жёсткий тон, в купе с уверенным, маниакальным блеском в серых глазах, зародил в Нетейаме раздраженное шипение.       — До последнего будешь играть по своим правилам? — Резко вырвалось из лесного. — Думаешь, имеешь на это право?       Мощный удар пришёлся аккурат по рёбрам, окрашенным фиолетово-зелёными синяками, а затем прямо по тазовой кости, в которой быстро, но ещё не полностью, заживала трещина. Калун застонал, тут же попытавшись прижать уцелевшую руку к нестерпимо ноющему бедру, но Нетейам не дал ему ни шанса. Благородно-синие руки вцепились в бирюзовые плечи твёрдой хваткой, наклоняя его вперёд и через мгновение, в живот раненного на’ви с силой прилетело колено, заставляя с болезненным стоном рухнуть на пол, задыхаясь от боли. Рука лесного тут же безжалостно схватила его за основание куру, заставляя приподнять голову и посмотреть в янтарные, полыхающие гневом глаза.       — Вперёд. Кричи, вопи, зови кого хочешь, но до того момента, пока кто-то придёт тебе на помощь, я вспорю твоё горло своими зубами. — Нетейам угрожающе шипел, впервые чувствуя такое сильное желание растерзать кого-то в клочья.       Пальцы мелко подрагивали от охвативших его чувств. Как этот парень смел угрожать ему? Как смел надеяться на что-то, после всего того унижения и одиночества, которые ему принес? Его наглость и эгоизм не ведали границ и только Эйва знает, как ему хотелось преподать Калуну хороший урок, но он не смел вершить над ним суд. Не здесь и не сейчас. Не тогда, когда Аонунг был под угрозой изгнания из клана, не тогда, когда все подозрения могли полететь в его сторону.       Он снова угрожающе зашипел, скрывая за этим действом жгучую досаду.       — Держись. Подальше. — Твердо проговорил он сквозь стиснутые зубы, после чего с силой опрокинул на пол, презрительно смотря на него сверху вниз. — Больше я повторять не буду.       Неожиданно, покрытый холодным потом от жуткой боли, со сбитым, тяжёлым дыханием, Калун рванул на него, вцепляясь руками в стройные ноги и опрокидывая его на спину. Действуя на чистом автоматизме, наработанным долгими годами тренировок, Нетейам с силой ударил меткаинца в грудь, откидывая от себя, и тут же перевернулся, принимая более устойчивую позицию. Его рука инстинктивно потянулась к поясному ремешку, к которому он всегда крепил кинжал, сначала полученный ещё в раннем детстве от отца, теперь подаренный Аонунгом, и с удивлением вспомнил, как его возлюбленный заботливо открепил его, чтобы он не мешал им во время их нежностей, прежде чем они вместе устроились в его гамаке.       — Чёрт. — Выругался он, сканируя глазами помещение, в поисках хоть чего-нибудь, что можно было использовать в качестве оружия. Как назло, рядом не оказалось ничего путного, кроме многочисленных глиняных кувшинов, мешочков с травами и свечей, заботливо потушенных помощницами цахик перед уходом.       Дабы скрыть от глаз любопытных меткаинцев тяжело раненных больных, чаще всего истерзанных острыми клыками глубоководных хищников, маруи цахик строилось по совершенно иному принципу. Он больше походил на улий, с единственным входом и выходом, с плотными стенами, закрывающими все виды, что могли ненароком повредить хрупкую психику. Позади, в стене, было небольшое отверстие, служащее окном и вентиляционным отверстием, если цахик нужно было проветрить помещение от тяжёлых запахов, в которое при всём желании он не смог бы протиснуться. В полу не было привычного отверстия, над которым обычно разжигали костёр или сбрасывали пищевые отходы в океан, быстро съедаемые местными рыбами или проворными, вечноголодными илу. Оставался только выход позади Калуна, который он каждый раз закрывал своим телом.       — Я… — раздалось сиплое, сквозь тяжёлое, прерывистое дыхание, — не отпущу тебя.       Нетейам замер, прижимая остроконечные уши к растрепанным косичкам, пока рифовый, качаясь как тонкое дерево в сильный ураган, вставал на ноги. Он тихо хрипел, пытаясь взять себя в руки, а его биолюминесцентные точки то ярко вспыхивали, то практически переставали сиять, показывая, что на’ви перед ним испытывает смешанные эмоции.       — Ты мой, Нетейам. Ты просто этого ещё не понял. — Рифовый болезненно нахмурился, на мгновение прикрыв серые глаза, продолжая упрямо гнуть свою линию.       — Ты живешь в мире иллюзий. Я определил свою пару и это не ты. — Лесной не собирался ему уступать, твёрдо отвечая в ответ.       Послышался недовольный, раздраженный рык. Гранит на мгновение вспыхнул огнём разочарования и злости, и также быстро погас, возвращая в отблески радужки дикий блеск.       — Ты его просто не знаешь. Он одурманивает на’ви своими сладкими речами, заставляет поверить в свою искренность, преданность, любовь, а потом, наигравшись, бросает на произвол судьбы. Ты тоже одурманен, поэтому не видишь, как он играется тобой. — Уверенно улыбаясь Нетейаму, он боролся с собственным телом, стараясь поймать равновесие и не завалиться на бок, неловко падая вниз. Ни разрывающиеся от боли раны, ни твёрдые ответы лесного не могли остановить его. — Не бойся, я помогу тебе. Избавлю от этих страданий.       С каждым словом оматикайец всё больше убеждался в безумстве Калуна. Никто в здравом уме не смел думать, а тем более говорить такие слова про будущего вождя своего клана. Никто не смел выказывать такое неуважение и презрение. Всегда находились чем-то недовольные или сомневающиеся, но на подобные этим слова отваживались только те, кто уже не видел всей сути, кто жил не по их правилам и законам. Кто уже был далек от Эйвы.       — Безумец.— Озвучил свой вердикт Нетейам, больше не чувствуя к этому на’ви ничего, кроме отвращения. — Одурманен тут только ты своими собственными демонами.       С скоростью и ловкостью, которой мог позавидовать любой воин, лесной рванул вперёд, запрыгивая на плечи меткаинца, после чего резко откинулся назад, перебрасывая его через себя. Оперевшись на руки, он грациозно перевернулся в колесе, вставая на ноги, и снова рванул к обессиленному телу, лежащему плашмя на полу. Зацепившись глазами за тонкую иглу, одиноко лежащую рядом с циновкой, на которой до этого располагался Калун, Нетейам подобрал её по пути и уселся на меткаинца сверху, придавливая грудную клетку своим коленом. Тут же послышался болезненный стон и нога с ещё большей силой надавила на грудь, безжалостно доводя рифового до паники, от невозможности сделать что-либо, не лишившись жизни.       — Заткнись. Одно движение и твоё сердце порвут твои собственные сломанные рёбра.       Янтарные глаза вспыхнули хищным блеском, пока правая рука Нетейама зафиксировалась на бирюзовой шее, а левая, держащая иглу словно кинжал, прижалась тонким, острым кончиком, прямо к левому виску Калуна.       — Я предупреждал тебя.       Биолюминесцентные точки на теле оматикайца, ярко загорелись, гипнотизируя меткаинца своим мерцанием. Калун почувствовал большое, опасное давление у виска, сопровождаемое тихим гудением волн под маруи, но его это почему-то не волновало. Он почувствовал такое спокойствие и умиротворение, какое не чувствовал никогда. Ему захотелось глубоко вдохнуть соленый свежий воздух полной грудью, прочувствовать особенный, нежный, еле заметный запах любимого на’ви, но сжимающаяся рука на его шее и давящее на грудь колено не дали ему этого. Вместо этого он смог только жадно вдохнуть небольшое количество воздуха. В глазах потемнело и мир вокруг поплыл от нехватки углекислого газа. Голова тяжелела, нагревалась и плыла, сильно пульсируя в висках, уже не в силах думать ни о чём другом, кроме биолюминесцентных пятен, завораживающих его разум своим ярким мерцанием.       — И пусть это не стрела, я навсегда избавлю тебя от темноты, затмившей твой взгляд.       Большой палец правой руки с силой надавил на низ гортани, словно пытаясь достать до его позвонков с обратной стороны, остальные пальцы охватили заднюю часть бирюзовой шеи, сжимая до чёрных пятен в глазах. Он не мог дышать, голова трещала, гудела и сжималась, губы побледнели, стали ледяными и сухими, но он не обращал на них внимание, продолжая следить за каждым действием лесного, восседающим на нём.       Левая рука, крепко сжимающая иглу, резко взметнулась вверх, останавливаясь там на мгновение, после чего также резко опустилась вниз, вместе с последним, сильнейшим сжатием правой руки на крепкой шее.       — tspang vrrtep.       Игла вонзилась в пол, рядом с бирюзовым ухом, которое никак не отреагировало на эту махинацию. Калун потерял сознание, обессиленно обмякая под телом оматикайца.       Нетейам, не теряя времени, одним резким движением вытащил торчащую иглу из пола, и быстрым шагом покинул маруи, скрываясь в высоких, густых зарослях. Он бежал куда глаза глядят, с такой скоростью, будто за ним гналась стая голодных танаторов, пока его точки продолжали пульсировать ярким светом, слишком ярким даже для самых сильных эмоций. Его тело непривычно дрожало и эта дрожь зарождалась в нём откуда-то изнутри, все органы словно завязались в тугой узел, иногда неприятно потягивая с такой силой, что его начинало мутить. Он не слышал шелеста листвы, стрекот насекомых и пение ночных птиц. Он слышал только бешеный пульс своего сердца, отдающий эхом в ушах.       В глазах резко потемнело, голову сдавило так, что он схватился за нее, болезненно цепляясь за растрепанные косички. Мир вокруг него поплыл и он рухнул коленями на мягкий мох, чувствуя пульс жизни во всем, что его окружало и одновременно не чувствуя ничего. А после, не в силах терпеть животрепещущий гул во всем теле, в каждой его клеточке, завалился на бок, подтянул ноги к груди и обняв их руками, провалился в странный сон.       И только Эйва видела, как все растения вокруг, задышали с ним в одном ритме, мягко покачиваясь от него волнами и возвращаясь обратно с приятным, нежным сиянием.