14
11 декабря 2023 г., 01:00
Хелена проснулась от кошмарного сна и уставилась в поддерживаемый столбцами растянутый над кроватью балдахин. В этот раз обошлось без крика, без слёз, просто сердце билось в горле, а перед глазами в темноте вспыхивали призраки из сна. В кошмарах, которые преследовали её последние две недели, она часто кого-то искала, гонялась за призраками по бесконечным пустым коридорам, но находила лишь разруху и темноту, мечтающую поглотить и её саму, и всё вокруг. Хелена пыталась кричать, звать кого-то, теряя имена, стоило кошмару оборваться, — но никто не приходил. Никогда…
И даже после пробуждения рядом не оказывалось никого, кому было бы дело, а бездушные лекарства не давали желанного успокоения.
Ей нельзя было волноваться, ей нужен был нормальный сон, а она уже которую неделю подряд не могла сомкнуть глаз, чтобы не провалиться в очередной кошмар, в котором еë мир, всё, что от него осталось, рушилось.
В первый раз, когда ей ещё казалось, что трусливый побег от собственной частности был не такой уж плохой идеей, ей приснилась некая чёрная субстанция, вязкая и липкая. Живая. Чернота растягивалась по белоснежным стенам, карабкалась выше и выше на сапфирово-синие крыши, вытягивая тысячи крошечных щупалец, и не оставляла после себя ничего. Она пробиралась внутрь сквозь оконные рамы, дверные проёмы, любые щели и скважины. Сдвигала и ломала кирпичи, разрывала тканевые обои, роняла картины и била стёкла.
Её умоляли сбежать оттуда, спастись, но Хелена стояла и смотрела, как силуэт спасителя тоже пожирает темнота. А живой дёготь тёк к ней. Капал с полотка, стекал по стенам — приближался. Окружал, пока одно из щупалец не ухватилось за юбку. Тогда Хелена вскрикнула — и проснулась.
С тех пор прошли десятки беспокойных коротких снов, после которых страшно было даже на минутку прикрыть глаза. Рушащиеся ледяные стены. Трещины на потолках. Множество застывших во льду или искорёженных непреодолимой разрушительной силой тел, смутно напоминающих кого-то из реальности. Разбитые куклы и осколки ваз. Туман, одиночество, парализующий ужас…
Только гадать, что приснится в следующий раз.
После беспокойного пробуждения уснуть уже не получалось. Хелена села на постели и потянулась к кисти на золотистом декоративном канате. Дёрнешь один раз — шторы балдахина откроются. Ещё раз — закроются. Простое действие, но она замешкалась. Однажды она уже «просыпалась» так. Думала, что выйдет в утро, а попала в очередной кошмар, в котором прямо у ножек кровати разверзлась бездна.
Хелена тяжело вздохнула и дёрнула за кисть. К счастью, её встретила даже не ночная темнота — — в комнату врывались холодные утренние лучи. В этот раз она проспала до рассвета. Редкое событие в последние недели. Будто предвестник чего-то. Хорошего ли? плохого?
Узнать предстояло днём. Сегодня в Летний должен был прибыть сэр Рейверн, последние дни работавший в Ренджерелле, и Хелена хотела, чтобы он приехал поскорее, чтобы скорее подали завтрак, чтобы началось хоть что-то, потому что, пока её летняя резиденция просыпалась, ей нечем было заняться, негде было спрятаться от воспоминаний о кошмарах и от мыслей об одиночестве.
Она добилась этого сама. Никто больше не был виноват.
Может, знай она, что в тишине Летнего её будут поджидать нескончаемые кошмары, Хелена несколько раз подумала, стоит ли побег того.
Когда она только уехала, ей показалось, что стало лучше. Параноидальные мысли о том, что Эдвард узнает, перестали преследовать её, и Хелена даже не задумалась: а не оттого ли, что груза тайны больше не было. Эдвард уже узнал. А что подумают другие, ей не было интересно.
«Другим» же, напротив, стало даже слишком интересно, почему её величество решила переехать в Летний! Общие друзья, знакомые, неосторожные фрейлины и пронырливые придворные дамы, люди, с которыми она встречалась по различным вопросам, — все спрашивали про Эдварда, и Хелена то глупо отшучивалась, то списывала на то, что ей нужно немного отдохнуть от столицы и подлечить простуду, то предлагала поинтересоваться у самого Эдварда, почему он не с ней сейчас. «Наверно, слишком занят работой».
Из всех только сэр Рейверн ничего не говорил. Он прибывал в Летний по делам и не отвлекался на такие пустяки, как личная жизнь королевы. И Хелена даже позволила себе однажды этому удивиться.
— Это не моё дело, ваше величество, — ответил Рейверн, и в голосе его звучало явное неодобрение. — Но, если вы хотите знать, на чьей я стороне, я отвечу.
— Спасибо, — Хелена усмехнулась. — Я знаю. И поэтому не хочу.
***
Сэр Рейверн прибыл, как и ожидалось, после обеда и сразу поставил Хелену в тупик тем, что Пирос срочно собирает Альянс уже завтра, и собирает вживую, а не как они в последнее время делали — через связь синернистов. — Что случилось? — удивилась Хелена. — Это связано с тем сигналом, который не так давно попал к ним в сеть? — Именно, ваше величество. Подробностей у меня нет, но, видимо, удалось выяснить что-то серьёзное. Иначе нет смысла в такой спешке. Хелена закивала, пытаясь прикинуть, что они могли узнать, но вереницу её идей прервал сэр Рейверн: — Я понимаю, ваше величество, что вы можете пребывать не в лучшем самочувствии, но вам нужно будет присутствовать на собрании лично. И сопровождать вас туда я, к сожалению, не смогу. Вы знаете, у меня неотложная встреча в Мидланде. Сэр Керрелл уже обо всём знает и будет счастлив вас сопроводить. Особенно потому, что встреча пройдёт в Орионе, ваше величество. Хелена закатила глаза, пожав губы и ничего не говоря. Ничего она не сказала и Эдварду, который переместился на крыльцо и смиренно ждал её там. Он поздоровался, и Хелена почувствовала напряжение и в его голосе, и в осанке, и в неотрывно следящим за ней встревоженном взгляде. — Я не умираю, — тихо сказала она, когда они переместились в светлый и уже заполненный людьми зал в пиросском замке. — Хватит так на меня смотреть. — Я уже не уверен, что ты бы мне сказала, если б умирала, Хели. Эдвард мастерски умел сохранять приветливое спокойное лицо на публике, даже когда слова его приятными назвать было нельзя. Хелена цыкнула. — На людях мы это обсуждать не будем. — Предлагаешь обсудить наедине? — усмехнулся Эдвард. Хелена промолчала. Несколько минут они строили из себя счастливую пару, улыбались, вместе с другими приглашёнными строили предположения о поводе, по которому их так срочно вызвали. Некоторым пришлось перенести другие важные встречи. А потом их всех проводили в зал для совещаний. Эдвард, как всегда галантно, пропустил Хелену вперёд. — На самом деле, — она остановилась рядом и глянула на него исподлобья, — ты очень мне поможешь, если будешь записывать важные тезисы. Я сегодня… Она хотела сказать больше, но запнулась и только мотнула головой. Это был не так важно. Ему не нужно было знать ни про количество таблеток, которые она приняла перед выходом, ни про тошноту, ни про сны. Эдвард допытываться не стал и действительно по ходу собрания делал пометки, изредка перебрасываясь с кем-то фразами по теме. А Хелена понимала, что медленно теряет нить повествования и бездумно чёркает по листу, потому что сознание проваливается в туман. Так делать было нельзя. Сейчас было важно всё. Особенно с момента, как речь пошла про того человека, которого назвали «волхвом». Отчего-то все верили, что он могущественный аурник, равный по силе Ариесу Роуэлу, и Хелена рассеянно думала о том, насколько Ариес силён на самом деле и как они определили, что именно этот человек ему равен. Почему не были равны другие? Значит ли равность победу? Она никогда не видела Ариеса в действии, но помнила его магию, обжегшую руку; угрозу, тянущуюся к ней через коридор. Этот человек подчинил Райдос (вряд ли это было сложно; на Старка начала раздражаться даже мадам Монтель: «Вот это я понимаю — дурная кровь!») и в одиночку убил десятки человек, не оставляя следов — лишь разруху. Как можно было представить, что кто-то — и даже не Один — мог сравниться с ним? Ручка выскользнула из пальцев и со стуком упала на лакированный стол. Хелена, вздрогнув, вернулась в реальность. А в реальности у нее болела голова от кошмаров и бессонниц, и голос короля Джеллиера, тягучий, звонкий и с ярким акцентом, давил на виски. Она опустила глаза на лист, на котором что-то чертила, и вздрогнула: все заметки перекрыл чёрный штрихованный силуэт мужчины. От него змеями расползались чёрные тени, похожие на те, которых пустил Ариес тогда в коридоре. А ещё на чёрную субстанцию из сна… Снова что-то начало давить, душить. Она понимала, что ей кажется, здесь, на Пиросе, она в безопасности. Её окружают барьеры, стражники, десяток могущественных волшебников, — и всё равно она чуть не вскрикнула, когда что-то коснулось тыльной стороны её ладони. «Что случилось?» — одними губами спросил Эдвард. Он сидел рядом, и это его рука сейчас почти невесомо прикоснулась к её под столом. С её побега шла третья неделя, это был первый раз, когда они находились в одной комнате, и как бы Эдвард ни старался, скрыть того, что его к ней тянет, он не мог. И даже не пытался. Хелена бросила на него раздражённый взгляд, отклонилась на другую сторону и что-то быстро зачиркала на лежащем перед ней листе. Эдвард закатил глаза, а потом ему под руку что-то сунули. Он опустил глаза. Рядом с быстрым чернильным рисунком мелким витым почерком была выведен фраза: «Не могу спать». Эдвард обернулся к Хелене, вскинув брови, и написал рядом: «Помочь?» Ответа он не получил. Хелена на лист даже не взглянула, и Эдвард решил во что бы то ни стало поймать её после собрания. Она уже почти согласилась с ним поговорить. По крайней мере он посчитал её ответ хорошим знаком. Самоуверенные надежды, ничего не скажешь! Но после собрания, когда Эдвард хотел поспешить за Хеленой, обсуждающей что-то с королём Нура, его окликнул Филипп: — Эдвард, мне нужно с тобой поговорить. — Фил, это подождёт до завтра? Мне нужно… — Нет, Эдвард. Сейчас. Голос Филиппа не терпел возражений, и Эдвард сжал кулаки, бросил папку на стол и пошёл к двери освободившегося зала для совещаний, чтобы её закрыть… И замер на пороге. — Хелена! — крикнул он ей в спину. Она обернулась, глядя на него с раздражением, как на дурака, орущего через весь коридор и перерывающего очень важную беседу. А ему было плевать. Казалось, что другого шанса не будет. — Я приеду в Летний! Хелена ещё пару секунд сверлила его взглядом, а потом, поджав на мгновение губы, вернулась к разговору. Эдвард представил, как она извиняется перед нурийским королём за то, что отвлеклась, переспрашивает или повторяет последнюю фразу… И закрыл дверь. — Поговоришь с ней позже, — раздражённо сморщился Филипп. — А сейчас сядь и послушай меня. Эдвард сел. Слушать не хотелось, но он уже остался. Ни к чему было терять время на препирательства. К тому же Филипп нервничал, подбирал слова. Эдвард насторожился: брат редко чего-то стеснялся или выглядел так, словно ему было неудобно поднимать какие-то темы. Видимо, это было действительно что-то важное. — Когда я был у этого человека, он сказал что-то очень странное, — тихо начал Филипп, глядя на стол и уткнувшись в него руками. — Я не стал говорить при всех, потому что я даже не уверен, как это интерпретировать. Он говорил что-то о предназначениях… О том, что после страшнейших катастроф неизбежно происходит что-то хорошее. А ещё, что человек, которому суждено победить Ариеса может быть даже не рождён… Лицо Эдварда вытянулось от неожиданности. — С каких пор ты веришь в судьбу и предназначения, Филипп? — Я не верю. Но я ищу варианты! И рассматриваю любые возможности. Может, в этом есть какой-то смысл? Сейчас поток переполняется энергией убитых аурников, а ауры не могут жить без сосудов, и в следующем поколении может родиться кто-то, кто будет сильнее всех, кого мы только знали! — Ага. А может, ты болен, Фил? — недоверчиво спросил Эдвард. — В последние месяцы у тебя очень много странных идей. Сколько лет ты хочешь бороться с Ариесом, чтобы считать, что равный ему ещё не рождён? — Я принимаю во внимание все обстоятельства, — глухо сказал Филипп, скрещивая руки за спиной и опуская взгляд. — Ариес больше играет и отсиживается в засаде, чем ведёт войну. Кто знает, на сколько это может затянуться. Эдвард встал, морщась, забрал бумаги и мотнул головой. — Мне кажется, ты переработал. А если тебе вдруг хочется «рождений» и проверки подобных теорий, стоит послушать матушку и поискать себе невесту. — Я надеялся, что ты сможешь воспринять мои слова серьёзно, Эдвард! — рыкнул Филипп, сверля его уничтожающий взглядом. — Хочешь, чтобы я воспринимал идеи о «чудесном рождении» и предназначениях всерьёз? Я в создателя Дааша лет с двенадцати не верю. В сказки от полоумных стариков — тем более. Так что, если ты хочешь от меня чего-то серьёзного, Фил… Ну, я уверен, что ты не так что-то понял. Позволь ему сразиться с Ариесом, а там посмотрим, у кого там какое «предназначение». Эдвард развёл руками и с этими словами вышел, слыша позади только недовольное ворчание. Он перенёсся в Ренджерелл, бросил документы на стол, и глупые, по его мнению, предположения Филиппа быстро отошли на второй план. Эдвард прокручивал в памяти собрание, перебирая бумаги, просматривая заметки, и тут заметил одну, которая была не его. На ней поверх неразборчивых записей мелким витиеватым почерком был начиркан чёрный силуэт, и аура вокруг силуэта пожирала слова. Все, кроме их с Хеленой короткой переписки в углу. Эдвард долго смотрел на рисунок. И хорошо бы ему было поразмышлять о делах, об Ариесе, да хоть о «волхве», о котором на собрании они говорили битых три часа! Но думать получалось только о том, что он крикнул Хелене в последний момент, о том, как она посмотрела на него тогда, и пусть она ничего не сказала, Эдвард решил испытать удачу ещё раз. Две недели он её не беспокоил, но теперь не мог не попытаться. Быстро собрав папку с особо важными записями и передав их через секретаря сэру Рейверну для ознакомления, Эдвард убрал рисунок в стол и переместился в Летний. Барьер снова пустил его на порог, и он счёл это хорошим знаком: Хелена знала о его намерении, могла при желании закрыться. Эдвард постучал — тишина, но дверь сама собой раскрылась. И он вошёл, вглядываясь в пустую прихожую, в расходящиеся в две стороны крылья особняка, в блестящую полировкой тёмную лестницу. Шторы везде были не закрыты, и в окна пробирался вечер. Темнота становилась плотнее, но её вспарывали зажигающиеся в помещении и за окнами световые шары. Казалось, Летний пуст, нет в нём ни слуг, ни свиты, ни хозяйки, только Эдвард бесшумно бродил по комнатам и залам, не решаясь рушить безмолвие зовом. Он будто и так знал, куда идти. Они с Хеленой не раз оставались в Летнем, он запомнил, какие комнаты и какие закоулки парка она любила, а потому совсем не удивился, найдя Хелену в гостиной южного крыла первого этажа. Самая дальняя гостиная — и самая красивая. Золотые рамы, старинные вазы с позолотой на ручках и ободках, зеркала, расширяющие пространство, размножающие свет; вечно цветущие белые лилии, те, что Хелена так любила, те, что однажды помогли Эдварду растопить лёд между ними. Теперь он хотел сломать новую ледяную стену, что она возвела вокруг себя. Световые шары, тусклые, лежали по углам, но горел камин, и всё, что могло, отражало его тёплый и мрачный свет. Хелена сидела на диване напротив, уткнувшись лицом в сложенные на подлокотнике руки. Эдвард застыл в дверях, не зная, спит она сейчас или нет, и постучал по одной из створок. Хелена медленно подняла голову и обернулась. — Можно я войду? — вполголоса спросил Эдвард. — Ты уже здесь, — огрызнулась она приглушённо. — Ты не поставила барьер. — Ты хотел поговорить. — Она сделала короткую паузу, села удобнее и добавила: — Хотя выразил это ужасно невежливо. Кричать через весь коридор! Вас, Керреллов, не учат манерам? Эдвард усмехнулся. Хелена раздражалась для вида. Выпускать шипы для неё было слишком естественно, но то, что она не молчала и не прогоняла, уже казалось прогрессом. Он встал рядом с диваном и опёрся на его спинку, с противоположной от Хелены стороны. — Я хотел привлечь твоё внимание. Ради этого пришлось чем-то пожертвовать. Ну и… раз уж ты меня пустила… Мы ведь поговорим? Посторонних здесь нет. — У меня болит голова. Хелена отвернулась. А воспоминания вернули Эдварда на несколько недель назад, когда ей тоже было плохо. Вспомнил он и её сегодняшней записке… — Может, вызвать врача? — обеспокоенно спросил он. — Или принести таблетки? — Не нужно, — она отмахнулась. — Ничего не случится. Это… другое. Я ведь сказала: я просто не могу спать. — Почему? Я могу чем-то помочь? — Вряд ли. Не знаю. Забудь об этом. — Ладно. Допустим. Тогда давай поговорим. Я сказал сэру Рейверну, что итоги собрания мы обсудим позднее, не сегодня. Но я всё равно хочу, чтобы мы поговорили… о нас. Нам придётся однажды это сделать. Или ты хочешь продолжать бегать от меня по любому поводу? — Ты пришёл меня в этом обвинить?! — Она резко крутанулась к нему, и взгляд еë обжëг холодом. — Тогда лучше уйди, потому что мы не придём ни к чему. — Нет, я просто хочу понять, что происходит и есть ли смысл пытаться сохранить то, что мы уже не исправим. — Не знаю. — Хелена пожала плечами, и голос её дрогнул. — Но я говорила тебе: я подпишу всë, что ты захочешь, если ты захочешь уйти. — И никогда меня за это не простишь. Эдвард усмехнулся и обошёл диван. — Неправда! — воскликнула Хелена, вскинув голову. — Я прекрасно понимаю, чем может быть вызвано такое решение. Мне не за что было бы тебя прощать! — Да ладно, Хели. — Он наконец сел рядом под её тяжёлым сверлящим взглядом, который сейчас вызывал только улыбку. — Я знаю, что не простила бы. Я бы был предателем в твоих глазах, а мне не кажется, что ты так просто прощаешь предательства. — У тебя с этим как-то попроще, да? — Она ядовито улыбнулась и снова отвернулась, подперев ладонью щеку. — Видимо. Потому что я был готов помириться и прояснить ситуацию ещё тогда, знаешь. Почти сразу. Только вот ты не хочешь со мной разговаривать. — Не хочу. И сейчас не хочу. Я просто не понимаю: почему тебе не может быть всё равно? — Потому что я люблю тебя, я говорил. — А я говорила, что думаю на этот счёт. Она уставилась в огонь, сжала кулак изо всех сил, а Эдвард вдруг потянулся и накрыл её ладонь своей. — Хелена, я не собираюсь ни уходить, ни умирать. И кажется, он попал куда нужно было. Хелена крутанулась к нему, и во взгляде её плескалось столько злости, обиды и, наверное, впервые настолько открытой и явной боли — А он собирался?! Он собирался оставить меня вот так?! Одну. Посреди войны. Если бы он был рядом, ничего бы не случилось! Невидимые ледяные иглы пронзили ладонь Эдварда, но он руку не убрал. Хелена свою не убирала тоже, и они несколько минут смотрели друг на друга, молча, глаза в глаза, слушая треск огня в камине и её тяжёлое дыхание. У неё дрожали губы. Эдвард закусил щёку изнутри и упорно терпел, потому что он уже отпускал её, позволял сбегать, и допустить это снова он просто не мог. — Конечно, его величество не хотел оставлять тебя, — тихо проговорил Эдвард, глядя, как воинственная, болезненная злость медленно сходит с её лица, как последний зимний снег, тающий под весенним солнцем. — Но это то, чем мы не можем управлять. Это не зависит от наших желаний, и нельзя винить людей, когда они… уходят. — Конечно, не хотел, — вздохнула Хелена, и боль из руки Эдварда тоже стала пропадать. — Я не виню его. Не могу винить и права не имею. Только не всегда всё идёт так, как нам хочется, Эд. Я вот не хочу сейчас оправдываться перед тобой. Делать вид, что всё в порядке. И портить я ничего не хотела. Я хотела корону и красивую картинку с человеком, которого не презираю. Можешь представить, насколько вас таких мало. А потом… — Её голос потух, плечи опустились, и взгляд ушёл в сторону, вылавливая в подрагивающей темноте образы прошлого. — Потом всё пошло наперекосяк. Я ошиблась и уже ничего не могу с этим сделать. Поэтому если ты больше не хочешь… Пожалуйста. Она осторожно высвободила свою ладонь из-под его и закрыла лицо руками, словно собиралась плакать, но плечи её не дрогнули. Только пальцы сильнее надавили на веки. Мириады бликов от её колец рассыпались по юбке и плотной обивке дивана. И Эдвард вспомнил, как у Хелены блестели глаза в тёмном пустом коридоре два года назад, когда весенняя гроза рассыпала молнии, а его сердце навсегда запечатлело и её образ, и её слова, и обжигающее, будоражащее чувство, сильнее которого он не знал ни до, ни после. — Хели? — позвал Эдвард. Она вздрогнула, но обернулась. Глаза её снова блестели в полутьме. И снова манили, завораживали. — Иди ко мне? Он сел чуть ближе, раскрывая объятия и не веря, что она согласится. Хелена опустила глаза, прикусила нижнюю губу и… в каком-то непонятном ей самой порыве прижалась к нему, позволив сомкнуть руки у себя на спине, осторожно погладить по волосам. Её дыхание, сначала резкое и беспокойное, будто на мгновение выровнялось. Оно обжигало шею, а её беспокойные ладони цеплялись за его расстёгнутый официально-выходной пиджак на спине, то на груди. Эдвард не знал, сколько это длилось, но в момент, когда он хотел обнять её сильнее… Хелена отстранилась. Напряжённая, сомневающаяся, она смотрела ему в лицо несколько мгновений, а потом прошептала: — Извини… Я очень устала. У меня болит голова… — Я ведь тебя не держу, — тяжело вздохнул Эдвард. Почти… Почти ведь получилось!.. — Но, если тебе нужна будет какая-то помощь, ты всегда можешь меня позвать. Я останусь здесь на ночь. Схожу, может, прогуляться к морю… — Если хочешь, — коротко сказала Хелена и поднялась. Если она и поняла его намёк, то не подала виду. Он не видел — услышал по замершему шороху юбки, что она остановилась где-то у дверей. По короткому вздоху подумал, что хочет ему что-то сказать. Но снова послышались приглушённые шаги, и всё наконец стихло. Эдвард остался один. Уснуть он в ту ночь так и не смог. Пропитавшись морским воздухом так, что даже горячая ванна не могла теперь смыть въевшуюся в кожу и волосы соль, пялился в потолок, пока это не стало невыносимым. И тогда Эдвард встал и пошёл бродить по особняку. Было темно и безмолвно, он слышал даже своё дыхание и едва различимый скрип половиц. Каждый шаг мягких домашних туфель по ковролину размножался тревожным эхом, и Эдвард то и дело оглядывался, чтобы убедиться, что один. А потом он услышал звон. Что-то упало и с дребезгом разбилось.***
Хелена проснулась от страшного грохота и звона стекла. Вскочила на кровати, пытаясь понять, что происходит, но в глаза ударил пыльный ветер, и бесцветная непроглядная завеса заволокла пространство. Новый грохот. Новая волна пыли в лицо, а за ней — свет. Бледный, холодный… Манящий. Она выбралась из кровати, путаясь в одеяле, простыне и собственной сорочке, и пошла к этому свету. От пыли было тяжело дышать, кололо глаза, движения отдавались болью, а босые ноги царапали рассыпанные по полу камни. Сердце билось сильнее, пока она приближалась к свету. Казалось, что в нём скрывается разгадка, что-то настолько важное… Всё застилал туман. Клубился вокруг, плотный, непроглядный. Он пожирал цвета, смазывал формы, оставляя где-то за собой тёмные силуэты, неясные очертания. Где-то вдали гремели взрывы. Что-то рушилось с сотрясающим землю грохотом. Хелена говорила себе, что не боится. Говорила чётко и разборчиво — но не вслух. Как мантру. Как всегда. И это не помогало. Она продолжала метаться, пытаясь найти выход, но лишь спотыкалась, путалась в ночной сорочке и падала, разбивая колени и ладони. Она не знала, где находится и что происходит. Туман казался бесконечным, побег — бессмысленным. Не знала, куда бежать, есть ли куда бежать вообще. Могла удариться обо что-то, отшатнуться, посмотреть — и не увидеть ничего. Будто кусочки реальности исчезали в этом плотном тумане. Новый грохот раздался совсем рядом. Пол задрожал, затрясся. Непонятно откуда взявшийся ветер ударил в лицо пылью. Она забилась в рот, в нос, защипала в глаза. Хелена сжалась, пытаясь закрыться, а когда всё затихло и ей удалось утереть лицо, она увидела свет. Бледный, холодный… Но такой манящий. Он пробивался сквозь гущу пыльного тумана, и она, завороженная, шла к нему, как мотыльки — к огню. Туман как будто рассеивался. Становилось проще дышать. Сердце колотилось от предвкушения чего-то хорошего, но… крошечный камень вонзился в босую ступню. Хелена тихо вскрикнула, глянула вниз — и в ужасе отшатнулась. Перед ней, буквально в шаге-двух, клубилась туманная бездна, а там, внизу, на глубине многих десятков метров, Хелена видела самое страшное, что могла представить: обломки белоснежных стен и васильковых крыш… Не чувствуя ног, она отступила от рубленного края обрыва. Сердце колотилось как сумасшедшее, и слёзы наворачивались на глаза. Снова. Это начиналось снова! — Пожалуйста, я хочу проснуться, — зашептала Хелена, жмурясь и мотая головой, чтобы вычеркнуть из памяти всё. И туман, и обрыв, и невероятно яркие и понятные образы далеко внизу. Это был сон. Это опять был сон… Она пятилась, пока не упёрлась спиной во что-то гладкое и деревянное. Будто комод. Обернуться не успела — пол тряхнуло с невероятной силой, и она, не удержавшись на ногах, упала, рассекая локоть. Багряно-красные капли окропили белый рукав сорочки и серый пол. Рядом что-то разбилось с ярким звоном. А пол накренился. Хелена вцепилась в него, ломая ногти, обдирая ладони, и из-под пальцев её пополз лёд. Она пыталась залечить тянущиеся к ней когтистыми руками трещины, но лишь сильнее скользила. А вокруг скакали, бесновались камни. Трещины, такие чёрные и чёткие, что их можно было разглядеть сквозь пыльную завесу, расчерчивали реальность. Бежали по стенам, рассекали потолок. И сквозь треск и грохот, сквозь её собственные слёзы и панику Хелена вдруг услышала чей-то голос. Он звал её по имени, а она не понимала, откуда и кто это был. Хелена пыталась разглядеть зовущего сквозь дым, хоть силуэт, мелькнувший в дали. Никого. Здесь, в этом сером тумане, в разрушающихся стенах её дома, она была одна. И она боялась, что всё так и закончится. Боялась, что если умрёт во сне, то больше не проснётся. Тряска усиливалась. Пол, стены, потолок — всё рушилось, разбивалось с грохотом. Приближалось. Хелена зажала уши, задыхаясь и ожидая одного: обвала. А голос, зовущий её, становился громче и громче. Пробивался через её ладони, перекрикивал раскаты грома. И в тот момент, когда голос стал невыносимо громким, раздался треск — и мир начал падать…***
— Хелена! Она вскрикнула и распахнула глаза. Эдвард нависал над ней, сжимая её запястья, и смотрел с неподдельным беспокойством, а она не знала, что ему сказать, и просто неподвижно лежала, часто моргая и пытаясь понять: она всё ещё во сне или это уже реальность. Они молча смотрели друг на друга пару минут, а потом Эдвард отпрянул, заводя руки за спину и опуская голову. Хелена села на кровати, сжимая одеяло. — Я проходил мимо, — попытался объясниться Эдвард, — и услышал, как что-то разбилось… — Они почти одновременно посмотрели на пол, где лежала расколовшаяся надвое подставка для светового шара. Тот, незажжённый, теперь парил под потолком тёмным пятном. — Я подумал, что что-то случилось. Кажется, тебе было плохо во сне. — Просто приснился кошмар, — прошептала Хелена, разглядывая пальцы. Ни царапины. Ногти целы, но говорить было тяжело, в груди жгло, будто она наглоталась песка, а в голове звенела пустота. — Тогда я пойду?.. Эдвард сделал несколько неуверенных шагов от кровати. Хелена чувствовала его неотрывный взгляд. — Просто кошмар… — медленно повторила она и подняла глаза. В ушах застучало. И ей казалось, что комната наполняется туманом и всё размывается, растворяется, тонет в темноте. И трещина… По дальней стене пошла… — Эд, останься! Хелена в панике крутанулась к нему. Эдвард — единственное чёткое пятно в комнате — застыл на полпути к двери, растерянный и сомневающийся. — Пожалуйста… Голос дрогнул. Надежда шаталась на краю, готовая рухнуть в пропасть, как замок во сне. Она не хотела оставаться одна. Не сейчас, не снова. Кошмар вернётся и, сколько бы она ни просыпалась, будет находить новые способы разрушить то, что было ей дороже всего. Будет преследовать, преследовать, преследовать… Горячие слёзы навернулись на глаза, и Хелена уже хотела отвернуться, сказать, что понимает и не осуждает, но Эдвард… кивнул. Медленно и неуверенно, будто не знал, стоит ли оставаться — но кивнул и вернулся к кровати. Помедлив, он поставил подушку выше, полулёг и наконец поднял глаза на Хелену. В воздухе повис вопрос. Она качнула головой, сама не зная, что имеет в виду, несмело подобралась ближе и уткнулась лицом ему в грудь. Пальцы сжали его рубашку. Его руки сомкнулись тёплым кольцом. Он чувствовал, как Хелена дорожит, а его рубашка промокает от слёз. И ему больше ничего не оставалось: лежать, пусть и не очень удобно, и обнимать её, как самое дорогое, что есть в жизни, пока она не успокоится, засыпая. Тогда он прошептал, что любит её, что не позволит кошмарам, какие бы они ни были, подобраться к ней больше, и сам не заметил, как уснул. А когда проснулся, то уже никого не обнимал, никто не прижимался к нему, и Эдвард подумал бы, что ему приснилось, но кровать была не его, и комната тоже. Он протёр глаза, привстал. Хелена сидела у края кровати, притянув колени к груди, и смотрела перед собой. — Доброе утро? — прошептал Эдвард. Она повернулась к нему рваными, дёрганными движениями, кивнула с мимолётной улыбкой и отвернулась. Но он заметил, что ее глаза всё ещё грустные и блестят. Эдвард сел. Хелена была неподвижна, обнимала себя, а на рукаве белой сорочки, где-то в районе локтя, темнели капли запёкшейся крови. — Ты хоть поспала? — тихо спросил Эдвард. Хелена мелко закивала. — Да. Да, всё хорошо. Спасибо. Я просто… проснулась раньше… Но я поспала, честно… — Хорошо. Мне было несложно. Можешь не отвечать, если не хочешь, но что тебе вчера снилось? — Кошмар, — ответила Хелена, и тишина после надавила на голову. И когда Эдвард решил, что это конец, она заговорила снова: — Мне снилось, что мой замок рушится. — Её голос дрожал и был полон воздуха. — Все стены в трещинах. Пол, потолок… Везде пыль, туман… И всё падало. Я видела… И мне казалось, что я тоже сейчас… Голос окончательно сорвался. Она было уткнулась лицом в колени — но быстро подняла голову. Всхлипнула совсем тихо, будто боясь, что он услышит, и прошептала: — Эд, прости меня. Он уставился на неё в непонимании и больше не мог сдвинуться с места. — Пожалуйста, прости меня. Я знаю, что всё порчу и каждый раз делаю только хуже. Я просто… Я так испугалась. Я не знала, что делать, как реагировать… Я не должна была… — Она болезненно вздохнула. — Много чего не должна была. И если бы можно было всё как-то вернуть назад… Хелена замолчала. Эдвард тоже ничего не сказал, не зная, нужны ли ей его слова. Но он подался вперёд — и поцеловал Хелену в шею. Она вздрогнула, резко и шумно глотнула воздух, а Эдвард ловко слез с кровати и уже у двери с улыбкой обернулся: — Жду вас за завтраком, ваше величество.***
Хелена спустилась на завтрак, терзаемая неуверенностью. Когда слуга сообщил, что завтрак перенесли на закрытую террасу, ей показалось, что сердце падает, и лёгкая дрожь пробежала по рукам и плечам. С одной стороны, раньше ей нравилось, когда они сидели вместе, разговаривали, шутили. А с другой — прошло столько времени! Она боялась, что едва успевший блеснуть луч спокойствия снова исчезнет, но всё равно хотела спуститься. Эдвард встретил её улыбкой, чистой и искренней, совершенно такой, какой её сохранила память. Будто ничего не могло её омрачить. Он поднялся, подвинул ей стул. Хелена посмотрела на него через плечо, тихо сказала «спасибо» и поняла, что не знает, что делать, о чём говорить. Эдвард начал сам: — Знаешь, тут очень красиво. — Он смотрел в высокое витражное окно, и весеннее солнце играло на его лице, отражалось в ярких зелёных глазах. Эдвард был по-утреннему небрежен, без аккуратной причёски, в расстёгнутом пиджаке, и что-то в этом было завораживающее и прекрасное. Хелене казалось, будто она впервые его видит. — Пока я гулял ночью, заметил это, и мне показалось хорошей идее позавтракать здесь. — Да, — вздохнула Хелена, тоже переводя взгляд на открывающийся за окном вид. Сад, промокший от утреннего дождя, теперь наполнялся дневными красками, а невысохшие капли сверкали бриллиантами на молодых листах. Плодовые деверья уже начали раскрывать цветочные почки. Набухали бутоны на вечнозелёных кустах. Будто сама жизнь готова была расцвести здесь. Хелена мечтательно улыбнулась. Пруд, виднеющийся за раскидистыми кустами магнолий, отражал небо и ловил в себя солнечные лучи. Было видно и подсохшие дорожки, и окружившие их низкие фонари, в которых отдыхали световые шары. Стыдливо пряталась вдали беседка, укрывавшая в себе парочки каждый праздник. — А почему Летний? — спросил Эдвард. — Не знаю. Наверно, потому что юг, море… Тут всегда тепло. Как летом. — Поэтому тебе здесь нравится? Потому что тепло? И лилии? Хелена моргнула, будто чему-то удивилась, и улыбнулась смелее. — Наверно и поэтому. Летний просто… родной как будто. У нас день рождения в один день. Отец построил его для меня. Кому ещё дарят в первый день жизнь огромные поместья? — Она ухмыльнулась, не пытаясь скрыть удовольствия и гордости. — Когда я была маленькая, мы использовали его как летнюю резиденцию. А ещё здесь проходили все мои дни рождения. Пока… Пока я не перестала их праздновать. — Здесь можно праздновать что-то другое, — осторожно предложил Эдвард, а потом вдруг вскинул ложку. — Я, кстати, не помню, чтобы меня приглашали хоть на один твой день рождения! — Ты Керрелл, это не удивительно! — Хелена дёрнула плечами. — Моя мать и все её люди не пригласили бы никого из вас на подобные торжества. — А! То есть ненависть к Пиросу у вас семейная! Хелена поджала губы, надула щёки и отошла к окну. — Плевать я хотела на Пирос. И тебя я не ненавижу. Я себя порой ненавижу больше, чем когда-либо ненавидела тебя… — И ты всё равно используешь мои слова против меня, — весело подметил Эдвард, подходя и становясь рядом. — Ну хоть так, знаешь. Мы наконец-то поговорили. И раз уж так… Может, ты ответишь на ещё один вопрос? Почему ты не сказала мне про ребёнка? Хелена распахнула глаза, сделала шаг назад и скрестила руки на груди. — Я не могла найти момент или повод… Ты бы не так понял, и мне казалось, что лучше никак, чем… — Но когда я узнал, я ведь… — Эдвард развёл руками, пытаясь охватить все эмоции, которые испытывал тогда, обивая порог её комнаты, дверь в которую оставалась для него закрытой; или когда смотрел издали, а стража отталкивала его при попытках приблизиться; когда его желание что-то выяснить разбивалось о толстую ледяную стену, — …я ведь волновался. И за тебя. И за ребёнка. Как «не так» я мог бы понять? — После того, что он тебе показал?! — Хелена снова смотрела на него с вызовом и болезненной злостью. Он приближался к черте, за которой скрывалось что-то, о чём она то ли не хотела, то ли не могла говорить. — О, да тысячью разных способов! Жена, которую обвинили в измене, скрывает от мужа факт беременности! Плохо, как ни посмотри. И ты ведь сам сомневался… Эдвард виновато опустил голову. Да, был момент, когда он усомнился. Крошечный миг, в который решил уточнить… — То есть мне действительно не из-за чего было сомневаться? — Он сглотнул, потому что в горле пересохло от мелькнувших в памяти картин, показанных Одином. — То, что я видел, всё же была ложь? — Я… Не знаю. Нет. Если я правильно понимаю, что он тебе показал, то нет. Просто… Выражение ужаса и растерянности застыло на её лице, широко раскрытые глаза заблестели от слёз. Эдвард молчал. Терпеливо ждал, стоя рядом, пока она боролась с собой, тяжело и часто дыша. Хелена, должно быть, ждала, что он отступит сам, перестанет бередить то, куда пускать она не хочет, куда пускать не готова. Но видимо, не дождалась. Зыркнула исподлобья и почти выплюнула ему в лицо: — Он это сделал. И, если бы я могла что-то сделать, этого бы никогда не произошло. На лицо Эдварда легла тень, и даже его зелёные глаза будто погасли, налившись мраком понимания. — Почему ты мне не сказала? — спросил он тихо и глухо. — А с чего я должна была?! Я себе в этом признаться боялась. Ты мне вообще кто?! …прости. Эдвард вскинул брови от неожиданности, а она отвернулась, обнимая себя за плечи и хмурясь. Закрылась от него снова. И он с сожалением опустил голову… — Мне тоже, наверно, стоит извиниться. Я ведь не знал… Хелена покачала головой. — Не важно… Ты ни в чём не виноват. Только давай не будем больше обсуждать это сегодня. Я и так сказала больше, чем хотела. — Хорошо. Они простояли в тяготящем обоих молчании пару минут, а потом Эдвард потянулся к её руке. Хелена вздрогнула, вкинула голову и столкнулась со взглядом понимающим, сочувствующим и, как обычно, желающим ей только хорошего. Нервная дрожь пронеслась по всему телу и засела где-то в груди горячим и болезненным комом. — Хели, мы потеряли на этом очень много времени, — произнёс Эдвард. — Я люблю тебя, что бы ты об этом ни думала. Я не могу заставить тебя любить меня в ответ, и, наверно, это не так важно на самом деле. Важно то, что ты всегда можешь поговорить со мной, если тебе нужно. Но я не смогу тебе помочь, если ты отталкиваешь меня… — Может, мне не нужна помощь. — Если вдруг однажды понадобится… — Он тепло и несмело улыбнулся, и Хелена не смогла сдержаться в ответ. — Я подумаю над вашим предложением, сэр Керрелл. Только не жди, что я после этого вдруг стану нормальной женой. — О-о, если б мне была нужна «нормальная» жена, я бы женился на ком-то другом. А так я о лучшем и мечтать не смею! Хелена закатила глаза и вернулась к столу. Эдвард снова придвинул ей стул и сел напротив, салютуя чашкой с остывшим чаем, будто бокалом. Хелена фыркнула, покачала головой и махнула пальцем, чтобы чайник наполнил её кружку. И потом они недолго сидели в тишине, наполненной хрустом, звоном и стуком. Эдвард с удовольствием наблюдал за ней, Хелена кидала на него взгляды, полураздражённые, полуудовлетворённые. И всё было так спокойно, без фальши совместных обедов на раутах, куда их приглашали за все три месяца; без холода и ненависти, наконец без напряжения, пусть пока и без тепла и лёгкости. Но теперь Эдвард отступать был не намерен. Не после того, как наконец пробился через ледяную броню. Даже если это заняло бы ещё много времени, он готов был бороться за всё хорошее, что могло быть и уже было между ними. Теперь это казалось ещё более важным. Когда завтрак подошёл к концу, Эдвард откинулся на витом кресле, снова посмотрел в сад, залитый солнцем, и с улыбкой сказал: — После обеда я возвращаюсь в Ренджерелл. А ты? Хелена растерялась на мгновение, а потом в памяти вспыхнуло что-то, и она пожала плечами. — И я, наверно, тоже. Мне надоело обсуждать важные дела по связи или через третьи руки. К её недоумению после этих слов Эдвард… рассмеялся.
