Темпы

***

      Щедрая на откровения и спокойный сон ночь заканчивается для Гриши в кощунственные для субботы девять утра. К окнам комнаты липнет туманная серость, солнце, отпахав целую неделю, где-то отдыхает, и даже из квартиры ощущается внешняя промозглость. Гриша просыпается завязанный в один очень большой узел с пледом, преступно бодрый и совершенно сбитый с толку увиденной им во сне свадебной традицией, которая заключалась в том, что молодожены должны были скормить за минуту аллигатору свадебный каравай и успеть обойти его три раза, целуясь. Сколько раз за поцелуй молодоженов мать жениха успеет крикнуть «жуй», столько детей будет у пары. Гриша, в благоразумном шоке, игнорирует всю смысловую нагрузку, фиксируя для себя основные моменты сна: свадьба, аллигатор, каравай. С трудом распутавшись с пледом, он усаживается на кровати, и лезет гуглить, к чему снятся крокодилы и свадьбы.       На запрос об аллигаторе Грише выпадает подборка всех видов бед и несчастий, связанных с обманом и предательством, на которые он не обращает особого внимания, но зато цепляется извилинами мозга за толкование Фрейда, которое приравнивает поведение хищника во сне к предпочтениям в постели. Гриша вспоминает сыто чавкающее караваем животное и пытается понять, какой тип сексуального поведения оно могло иллюстрировать. Без особых надежд на интересные умозаключения у гугла спрашивается значение снов про свадьбы, и тут Грише приходится удивиться. Все толкователи, как один, пророчат встречу с идеальным партнёром, крепкие отношения, семейное счастье и сильное желание секса (дядюшка Фрейд и тут отметился). Гриша откладывает в сторону телефон и смущенно жмурится, не в силах сдержать расцветающую на лице улыбку. Ещё несколько мгновений он борется с собой, но после возвращает взгляд к статье и перечитывает толкование ещё раз, ковыряя дырку на чужих шортах.       Организм после пробуждения стремится восполнить водный баланс и вынуждает Григория покинуть тёплое, насиженное место. Он бодро соскакивает с кровати и, пройдя два шага, чувствует, что замёрз. Ночное похолодание внесло свои коррективы в микроклимат квартиры, понизив температуру на пару градусов. Гриша капитулирует обратно к кровати, сцапывает плед и облачается в него, как гусеничка в кокон. Из комнаты он выплывает в виде пушистой шаурмы и, проходя гостиную, бросает взгляд на диван, где спит хозяин квартиры. Стёпа валяется, закинув конечности на всё, что только можно. Одна нога перекинута через подлокотник, другая согнута в колене и опирается на спинку, левая рука переброшена через другой подлокотник, в угловой части дивана, а правая рука лежит поперек груди. Гриша думает, что если коты спят, так же развалившись, когда им тепло, то и Стёпа не должен замерзнуть, и несет свой плед дальше, на кухню.       Попив воды и разместившись на стуле, Гриша решает, что самое время немного порассуждать в тишине. Квартира послушно замирает, сдерживая шорохи. Воздух наполняется безмолвием. Состояние организма, атмосфера и, казалось бы, вселенная, требуют выпить какао и никогда не выходить из квартиры. Гриша зачарованно пялится в окно на уличную серость весь последующий час, не слыша ни единой мысли в своей голове.

***

      На диване в гостиной наступает утро, когда Стёпа, пытаясь перевернуться на бок, заваливается за край дивана правой ногой и с божьей помощью успевает проснуться до того, как оказывается на полу. Борьба с судьбой и гравитацией выдает организму тот необходимый минимум бодрости, требуемый для пробуждения. Стёпа, не расставшийся с ощущением взболтанности, появившимся во сне, во время случившегося там кораблекрушения, чуть заваливается в разные стороны, поднимаясь. Внешняя туманная задымленность ворует свет в комнате, оставляя Стёпу путаться в смазанных, смягченных силуэтах собственной квартиры и искать взглядом обломки корабля и грязные пенные брызги волн вокруг себя. Пока он сидит на диване, рассеянно покачиваясь и слушая эхо треска и грохота, сознание неспешно просеивается в реальность, и Стёпа окончательно просыпается.       Восстановив ясность ума, хозяин квартиры в поисках гостя заглядывает в спальню и, не обнаружив там никого, двигается по коридору к кухне, где глаза фиксируют застывшую задумчивость, облаченную в плед. Стёпа бросает в спину Грише негромкое «доброе утро» и, со спокойной совестью, пропадает в ванной. Стоя под струями горячей воды, ласково оглаживающими спину и плечи, он, врезавшись взглядом в отломанный уголок плитки на стене, вспоминает о дне рождения сестры и думает купить ей в подарок укулеле. Даже если Ярослава не захочет на ней играть, небольшой инструмент отлично дополнит гору эстетичного хлама, называемого сестрой «стенд моих увлечений». Уже обтираясь полотенцем, очень выборочно и скорее для вида, чем для ощущения сухости, Стёпа думает спросить, когда день рождения у Гриши.       В кухню он протаптывается не особо одетый, капая на пол водой, стекающей с самых интригующих участков тела, и неизменно отрицательно-энергичный. Распахивает балконную дверь и, взяв сигареты с подоконника, вываливается во внешнюю тусклость утра. Гриша приходит в себя, почувствовав долетевшие до него огрызки пасмурных порывов ветерка и, пытается сцементироваться со стулом, на котором сидит. Голая спина Стёпы, виднеющаяся на балконе, заставляет Гришу одновременно, и вспотеть, и замерзнуть. Кокон из пледа становится уже и плотнее. Гриша думает, что Бог забыл дать Стёпе восприимчивость к температурам. С улицы слышатся недовольные перекрикивания птиц. Город оживает.       — Омлет будешь? – спрашивает Стёпа и, окончив перекур, лезет в холодильник.       — Да. Только мне хочется какао, или ты тоже человек?       — Я не понял: это просьба, предложение или угроза разоблачения?       — Все сразу, — Гриша стреляет голодным и задумчивым взглядом из своего кокона. — А вообще, настроение какое-то такое. Детство вспоминается.       — Не фанат сладкого, но даже мне погодка шепчет. Сейчас бы старые фильмы на кассетах пересматривать, — Степа достает из холодильника яблоко, споласкивает его и отдает Грише, — на, пожуй, пока еду готовлю.       Гриша горделиво смотрит на яблоко, считая себя способным потерпеть голод пару минут. На плите тем временем появляется сковородка, в которую льется немного масла, разбивается и перемешивается четыре яйца и сыплется немного соли. Рядом с плитой нарезаются помидоры и зелёный лук. Как только нос чувствует запах яиц со сковороды, желудок скручивает животным инстинктом поскорее поесть, и Гриша, забыв себя, вгрызается в яблоко с эффектным хрустом и брызгами сока. Стёпа наблюдает за уничтожением яблока со смешливым умилением.       — У меня дома, прикинь, до сих пор кассетный видеоплеер есть, — расправившись с яблоком, возвращается к беседе Гриша.       — Рабочий?       — Вроде да. И пара кассет даже завалялись, — Гриша замечает в глазах Стёпы невиданную ранее заинтересованность и Большой Повод зазвать приятеля к себе. — Можем как-нибудь устроить день ретро просмотра кино.       — Как-нибудь сегодня? Или у тебя планы?       — Я совершенно свободен.       — Надо же, какое совпадение.       Оба решают, что бассейн и курсы английского — это что-то несущественное и неважное, на фоне возможности смотреть вместе весь день кино. Кухня заполняется ароматами еды, и Стёпа вываливает в тарелку Грише половину сковороды омлета с овощами, другая половина шлепается в его тарелку, и начинается завтрак.       — У тебя, кстати, когда день рождения?

***

      В свою квартиру Гриша заходит как в вольер с дикими животными: мелкими шажками и без резких движений. Вешает ключи у небольшого зеркала и молча разувается. Стёпа, за ним следом, входит как Моисей в море: с интересом, лишённым всяких сомнений. Квартира встречает гостей вездесущими коврами и престарелым полумраком, пряча в затемнённых полутонах стен свои богатства. Каждый гвоздь в обглоданном временем плинтусе выглядит антикварным. Комната, на исследование которой отправляется первым делом Стёпа, умудряется выглядеть тесной, несмотря на кафедрально-высокие потолки и приличную площадь. По разные стороны от ковра, приклеившегося к центру комнаты, стоят: письменный стол, вжавшийся в шкаф-бюро своим боком, пара деревянных стульев, массивное кресло, угловатый диван и всклокоченная кровать, которую Гриша первым делом спешит заправить, впервые за месяц. У короткой стены, напротив окна, гнездятся старейшины квартиры — шкафы с антресолями. Стёпа, пробежавшись взглядом по убранству комнаты, коротко переглядывается с лошадьми на картине, и задерживает взгляд на ковре под ногами.       — Снимаешь?       — Не, это бабушки была квартира, теперь моя, — откликается со стороны кровати Гриша.       — И давно тут живешь?       — Где-то пару лет. А что?       — Не думал, что ты ценитель советского шика.       — Ой, у тебя вообще хрусталь по всей квартире стоит!       — Да, но я им пользуюсь, — с гордостью отвечает Стёпа.       Гриша думает, что за такое использование посуды Стёпу ждет особый котел в аду, скорее всего хрустальный.       — Да я может и рад был бы выбросить половину всего этого хлама, но боюсь.       — Боишься? — Стёпа не до конца понимает, как работает эмпатия, но знает, что в таких ситуациях людей нужно в первую очередь выслушать.       — Тупо звучит, я знаю. Но эта квартира так выглядела, сколько я себя помню. И эти шкафы, которым уже лет сто, будто бы они здесь настоящие хозяева, а я просто в гости опять пришел. Я и живу то, считай, на кровати и пользуюсь одним шкафом и столом.       Стёпа смотрит на безразличные к людским судьбам и тревогам шкафы и думает, что они выглядят как очень старые люди: тихими и уставшими. Стеклянные дверцы тускло поблескивают, стопки тарелок и блюдец грустно приклеились друг к другу, уже не надеясь попасть в чьи-то руки. На письменном столе свалены книги, и ютится с краю настольная лампа, слишком современная для всего остального интерьера. На стуле, возле кровати, стыдливо сгрудились грязные чашки, а из-под подушки выглядывает уголок ноутбука. Стёпа тратит полсекунды на раздумывание: его ли это дело.       — А ковры тебя не напрягают?       — Их просто лень выбросить. Да и жалко чуть-чуть.       Стёпа разглядывает сплюснутый до самой крайней стадии, сцементированный с вековой пылью, ковёр и вопросительно смотрит на Гришу:       — Жалко?       — Ну, больше всё-таки лень. Хочешь, давай прямо сейчас его выбросим. Раз он тебя так бесит.       — Я тронут до глубины души, будь уверен, — на лице Стёпы не отражается ни одной новой эмоции, только теплеет взгляд. Гриша беззлобно закатывает глаза.       Они отдирают края ковра от пола, выдёргивают их из-под мебели и сворачивают его весь в полутораметровый рулон. Пыль крепко держится за свалявшийся короткий ворс, отказываясь покидать насиженное место. Осмотр пола под ковром демонстрирует, что старый паркет когда-то умел блестеть и выглядел весьма жизнерадостно. Окрыленный этим открытием, Гриша скачет вытаскивать ковёр из-под стола на кухне, по пути прося Стёпу свернуть последний пылесборник, расползшийся по длинному коридору. Они тратят ещё пятнадцать минут на транспортировку текстильного богатства до помойки и, вернувшись, застают ожившее настроение жилплощади. Квартира чувствует себя старушкой, сменившей тяжелую шубу на щеголеватое и легкомысленное тонкое пальтишко в конце апреля. Весна, наконец, в предпоследний день мая, добирается и до жилища Гриши.

***

      — А куда ты дел герань? — спрашивает Стёпа, как только заходит на кухню.       — Какую герань? — Гриша пугается, отвлекаясь от варки пельменей, как будто его бабка вот сейчас воскреснет, чтобы спросить у него за герань, которой и в помине не было.       — В таких квартирах должна быть герань. Без неё совсем не те ощущения.       Гриша проглатывает шутку про другую ситуацию и «не те ощущения» и выдыхает. В голову закрадывается мысль, что Стёпа за этот день уже принёс ему несколько моральных потрясений и дальше их, вероятно, будет ещё больше. Так ли ему вообще нужна эта влюбленность, если без неё он жил с коврами, но спокойный. Гриша поворачивается к Стёпе лицом и наблюдает, как тот, подперев подоконник с алоэ, расслабленно обводит взглядом кухню. Из окна цедит сквозь облака свои лучи солнце, подсвечивая левую половину лица Стёпы. Гриша смотрит в разноосвещенные зелёные глаза, один горящий ярким огоньком и второй, еле различимый в нехватке света, и думает, что его уже, видимо, никто не спросит.       Стёпа, разглядывая кособокое, но пышущее жизнелюбием деревце, с кучей маленьких ростков вокруг ствола, вспоминает свой симметричный, ровненький пластиковый муляж и думает, что живые цветы очаровательны.       Гриша, как радушный и щедрый хозяин, накладывает в тарелку гостю две трети от сваренных пельменей и забывает взять себе ложку. Пока он, гремя металлом, ищет в месиве приборов нужный, Стёпа уравнивает их порции, игнорируя возмущённый взгляд вернувшегося Гриши. Пока они едят, негодование рассеивается за ненадобностью, и Гриша рассказывает, что одна из его бывших ела пельмени исключительно с ряженкой. Оба соглашаются, что это уже слишком. У солнца за окном, тем временем, получается распихать облака подальше от себя и светить увереннее.

***

      После еды парни отправляются смотреть, наконец, кино, и Стёпе достается роль искателя коробки с кассетами, пока Гриша блуждает по чертогам памяти, пытаясь воскресить тандем видика и старого телевизора, такого, который, по рассказам старших, можно было сервировать для чаепития на девять персон. Стёпа погружается в бесконечные недра шкафов, обнаруживая там целые собрания сочинений, несколько десятилетий, запечатлённых в фотоальбомах, пару тысяч рецептов, вписанных в старые тетради и очень сомнительного вида аппаратуру, то ли для средневековой хирургии, то ли для изготовления самогона. Каждый новый шкафчик являет собой целую эпоху истории, к сожалению, не связанную с кинематографом. Разобравшись с техникой, Гриша выгребает Стёпу из завалов атрибутов старины и предлагает с помощью стула вытащить коробку, притаившуюся почти под потолком.       — Они здесь, — объявляет со стула Стёпа, и поиски прекращаются. Он кивает головой в сторону горы древностей. — Теперь все это обратно распихать надо?       — Не, я завтра большую часть выброшу, давно пора было. С посудой только не понятно, что делать, она-то ещё может пригодиться.       — Давай я своим отвезу? Мама найдет, куда пристроить. Если не жалко.       — Эту-то не жалко, её и не продать уже никому. Не хрусталь, — оба смеются над ставшей нетленной классикой шуткой про хрусталь и выбирают первый попавшийся боевик из коробки для просмотра.       Они усаживаются на трёхместный диван: Стёпа привычно развалившись в длину, вытягивая ноги, а Гриша долго елозит, пытаясь сесть с ногами, но не задеть ими Стёпу. Пока он пыхтит и ерзает, проходит несколько минут фильма, но удобная поза так и не находится. Стёпа, давая другу время на самостоятельное решение проблемы, сидит не шевелясь. Когда возня заканчивается обречённым вздохом, Стёпа подхватывает по очереди за лодыжки ноги Гриши и укладывает их себе на колени.       — Так норм?       — Да, спасибо… А я…?       — Не мешаешь, расслабься.       Гриша расслабляется в обратную сторону, задумываясь, почему он вообще чувствует неловкость. Тело, вопреки душевным терзаниям, чувствует себя комфортно и растекается по дивану, облокачиваясь на спинку. С экрана телевизора сыплет остротами Брюс Уиллис, и Стёпа смеётся всем телом на знакомые шутки. Гриша гипнотизирует взглядом лежащие на его голенях ладони и приходит к выводу, что не ощущает сексуального напряжения в присутствии Стёпы. Да и сам он не вызывает желания «валить и трахать», воспетого всеми романтическими комедиями мира. Между тем, желание прилипнуть банным листом и никогда не отклеиваться присутствует очень явно. Гриша, устав рассуждать, снисходит до просмотра фильма.

***

      К финальным титрам «Крепкого орешка» ребята успевают напитаться атмосферой своего детства и следующий фильм почти не смотрят, растворив своё внимание в рассказах друг друга. Гриша с трепетной радостью замечает, что Стёпа всё больше делится с ним фрагментами своей юности, не всегда весёлыми, а оттого очень личными. Как будто ему позволяют взглянуть на семечко, из которого выросло могучее дерево.       Стёпа рассказывает о бесконечных творческих увлечениях сестры, о десятке спортивных секций, которые посещал сам, о нелюбимом попугае, который выучил фразу «Стёпа — дурак» и отказывался запоминать другие, о любимой собаке и первой глупой влюбленности в героиню фильма. Гриша, медленно, но верно, подползает ближе к Стёпе, останавливаясь, когда лицо оказывается на расстоянии раскрытой ладони от его лица. Откровенная, но спокойная зелень одной пары глаз продолжает делиться воспоминаниями с колдунским янтарем другой. Гриша, влекомый потоком эмоций, старается почувствовать и понять, каким был Стёпа в детстве, что его огорчало, а что радовало. Он запоминает и историю про прятки в лесу, когда Стёпа целый час искал сестру и нашёл, запоминает, что друг не ест рассольник, после того как в восемь лет выловил из тарелки таракана в какой-то столовой на заправке. Смеётся над рассказом о том, как Стёпа целый день был старостой, потому что уснул на уроке и не успел отказаться вслух. Гриша между делом успевает припоминать свои взлёты и падения и пожаловаться на парочку школьных учителей.       Они досматривают «Крестного отца», уже полусонные, уставшие от разговоров, но наполненные эмоциями и мыслями друг о друге. Стёпа первым сдается в плен Морфею, закрыв глаза и чуть сильнее завалив голову к спинке дивана. Гриша успевает подумать, что в детстве Стёпы, несмотря на множество окружающих его всё время людей, было много одиночества, вызванного разницей в восприятии мира, и это чувствуется по его рассказам. На самом краю сознания, перед тем как провалиться в сон, он думает, что ещё немного сместив корпус в сторону Стёпы, он бы уселся к нему на колени, но смутиться, как следует, уже не успевает.

***

      Благородную дрему квартиры и приютившихся на диване людей нарушает дребезжание телефона в кармане Стёпы. Интерьер спросонья покачивается перед глазами, притягивая внимание какими-то несуразными деталями вроде кривой ножки стула или большого чёрного пятна на паркете. Стёпа вытаскивает телефон, замечая замершего в сантиметрах от него и перекрывшего пути к отступлению своими ногами Гришу, и отвечая на звонок мамы, пытается говорить тому не в ухо.       Мама, расплескав на мозг сына несколько десятков всевозможных радушных приветствий и риторических вопросов о его самочувствии, озвучивает какую-то проблему, вызванную недавней грозой, и оперирует завидным разнообразием слов типа «шваркнется» и «финтифлюгень», которые становятся совершенно понятными и логичными, только если вы находитесь в непосредственной близости от описываемого объекта. Стёпа, не имеющий даже намерения разобраться в деталях, использует любимую тактику всех иностранцев, не владеющих языком: он выбирает из потока слов знакомые конструкции и пытается понять, что от него хотят. Мама, с похвальной ясностью, сообщает, что ветер снес что-то на крыше и одного Стёпу она туда не пустит: опасно. Продравшийся сквозь сонливость Гриша отлипает от спинки дивана и застает окончание диалога:       — Хорошо, мам, я с другом приеду тогда.       — …       — Да, хорошо, завтра еще созвонимся. Папе привет.       — …       — И я тебя, пока.       По лицу Гриши непонятно, недоволен он пробуждением, каким-то другом, внезапно появившимся у Стёпы, или устройством мира в целом. Стёпа с удовольствием потягивается и замечает воробьиное недовольство у Гриши.       — Извини, разбудил. Ты в субботу следующую свободен?       — Да.       — Высоты не боишься?       — Не.       — У моих там чё-то с крышей, надо починить будет. Поедешь со мной? Надо чтоб страховал кто-то.       — Окей, — Гриша не торопится оттаивать от недовольства, держа в голове неопределенного друга. — А если бы я не смог в субботу?       — Позвал бы кого-нибудь из соседей, наверное. Один бы точно не полез, все-таки мне не двенадцать уже.       Гриша, встрепенувшись, радуется победе над несуществующим конкурентом и уровню ответственности друга, принимая довольный вид. Пустой экран телевизора шипит мигающими пикселями. Диван старчески поскрипывает от смены поз сидящих, как старый, но трудолюбивый пони. Стёпа удивляется щепетильности в вопросах соблюдения мер безопасности у Гриши, но, вспоминая его отношение к работе и всплески спонтанного осуждения, решает, что это вполне в его стиле. Время, перевалив за девять вечера, намекает, что пора расходиться, и гость квартиры собирается домой.

***

      В дверях они прощаются, коротко обнявшись, и Стёпа обнаруживает в себе желание стоять и обниматься до утра понедельника. Мысль его удивляет, и, спускаясь по лестнице, он отменяет вызов такси, решив пройтись пешком до дома. Квартира вместе с Гришей провожают гостя одобрительным вниманием взбодрившихся стен и взглядом, полным грустной обреченности домашнего питомца, ежедневно отпускающего своего человека в большой мир. Возвращаясь под покровительство взглядов старинной мебели, Гриша идёт выключить телевизор с видеомагнитофоном, задерживая взгляд на диване, и, чуть не умирает от разрыва сердца, вспомнив, как просидел несколько часов нос к носу со Стёпой, смотря ему в глаза, а потом ещё и уснул чуть ли не на его коленях. Остаток дня Гриша пытается утопить излишки чувств в чае с мелиссой, перед сном тысячу раз вспомнив ощущение ладоней на своих ногах и открытый до самой души взгляд.

***

      Стёпа бредет домой в закатной тишине далеких от центра города улиц. Мысли, с непривычки, уплывают вслед за сигаретным дымом к насущному, но бестолковому. В голове мелькают сцены из рассказанных днем историй, из фильмов, из недавних видео, просмотренных на работе, но чаще всего мелькает Гриша. Его живая мимика, его забавный насупленный вид, его очаровательная манера завернуться в одеяло и оттуда выражать недовольство. Гриши становится так много, что, даже прогуливаясь по пустой улице, в полном одиночестве, мозг Стёпы дорисовывает его, идущего рядом, размахивающего руками и болтающего о коллегах, сериалах, обеде в столовой или тех же холодильниках. Стёпа думает, что не тактильный и не любит лишний раз прикасаться к людям, но Гриша просидел полдня практически на нём, а Стёпа даже не почувствовал этого. Стёпа думает, что ему не очень нравится рассказывать что-то о себе, и что это скучно, но Грише было интересно, и он рассказал обо всём, о чём его спросили. Стёпа думает, что никто прежде так сильно не хотел его по-настоящему выслушать и понять, и маленький ребенок внутри него плачет, отпуская, наконец, невысказанные обиды и умиротворенно затихает.       Улицы сменяют друг друга, обволакивая разными запахами и разной атмосферой. Где-то на Стёпу моргают вывески уже закрытых магазинов, подгоняя своей нервозностью, где-то наслаждается тишиной школа и, по окружающей её спортивной площадке летает, резвясь, ветер. Вечер медленно гаснет, выравнивая дыхание Стёпы и, уводит его мысли дальше от эмоциональных переживаний. До своего дома Стёпа доходит, приняв решение о том, что менять их и без того необычные отношения на романтические он не планирует. Если только этого не захочет сам Гриша.

***

      Воскресенье Гриша проводит в перевозбужденном настроении брать от жизни всё и вышвыривать лишнее на помойку. Созвонившись с мамой, он уточняет, имеют ли бабушкины тетради какую-то ценность для их семьи, и, получив разрешение на избавление квартиры от всего, кроме необходимого ему, и алоэ, важного для мамы, Гриша с маниакальной радостью носится от квартиры до помойки, выбрасывая всё, вытряхнутое накануне из шкафов. Квартира стремительно обретает просторность, избавляясь от ороговевшего слоя коробок, стопок с тетрадками, статуэточек и подставок под более не существующие в природе вещи. Воздух заполняется пылью, полки растерянно сияют очертаниями исчезнувших из них вещей, а Гриша обливается потом и чувством самостоятельности. Переведя дух, он совершает второй заход во имя чистоты, протирая пыль и вымывая пол по всей квартире. К обеду, вымотавшись окончательно, он лежит на диване, довольно осматривая посвежевшие владения.       В сумерках Гриша, чуждый пониманию красоты интерьера, заполняет часть стеклянных полок книгами и кассетами и медитативно разбирает свои вещи на столе, успев до этого расставить часть нужного, хранившегося в куче коробок и мешков в кладовке, по закрытым шкафчикам. Сериал в этот вечер он даже не вспоминает, но зато думает, как бы ему намекнуть на свои чувства Стёпе, чтобы тот понял правильно, а не как обычно, суть проблемы. Шторы на всю ночь остаются раскрытыми.

***

      Стёпа проводит последний выходной за бездумным прохождением Ведьмака, прерываясь на разговор сначала с мамой, сообщая ей о презенте в виде горы старых тарелок, а потом с сестрой, которая сообщает, что Стёпа «еще более отлетевший, чем обычно». Стёпа думает, если уж Яся заметила его задумчивость, то это о многом говорит. Ведомый необъяснимым порывом он перекладывает провода из хрустального блюда в коробку из-под кроссовок, а в блюдо моет и кладет яблоки из холодильника. Массивный предмет посуды занимает собой треть стола, гордо сверкая гранями. Кухня цокает на этот поступок настенными часами, наблюдая, как Стёпа задумчиво курит на балконе, стряхивая пепел в пластиковый стаканчик из-под мороженого.       Вечером, собираясь спать, он вспоминает картину валяющегося на его кровати во время первой ночевки Гришу, и в душ приходится идти второй раз за день. В голову, подстегивая возбуждение, лезут одна за другой картинки мокрого от дождя Гриши, злого Гриши, пьяного и веселого Гриши, грустного и потерянного Гриши, и, находясь в шаге от попытки засосать лейку от душа, Стёпа кончает, резко вываливаясь из калейдоскопа фантазий. Шум воды, льющейся из душа, оглушает, заземляя Стёпу в реальный мир еще сильнее. В шею бьет вода, разбиваясь на два крохотных водопада, на затылке мокнут кончики волос, Стёпа тяжело дышит. Котята на шторке все так же беззаботно подмигивают, наблюдая, как Стёпа споласкивается и промакивает лицо, в два раза дольше, чем все остальное тело, от воды. Рухнув в кровать, он думает, что возможно, поспешил с выводами.