Мечта твоей жизни

      После недели отпуска, проведённой у родителей, Чимину кажется, что единственное, на что он теперь способен, — это танец неваляшки. С его матерью не есть совершенно нереально — поэтому оставшуюся неделю он тратит на диету и тренировки, чтобы вернуть себя в форму.       К его величайшему сожалению, у Тэхёна не получается вырваться из своего графика, а Минхо и Сонче не вернутся в Сеул аж до конца отпуска. Остаётся только походить на мастер-классы в студию, где он раньше танцевал. К счастью, на этой неделе приезжают очень крутые хореографы и танцоры.       В понедельник Чимин уже стоит в их привычном танцевальном зале, пока Хосок объясняет график общих репетиций. Теперь их не так много, поскольку для продвижения по разным шоу Чонгук ездит сам или с небольшой группой танцоров — сцены там обычно маленькие. Зато теперь, благодаря меньшей загруженности, он проводит занятия для Чонгука — иногда сам, иногда они втроём с Хосоком. А по вечерам он остаётся в зале один и прорабатывает движения.       В один из таких вечеров Хоби передаёт ему демо-версию новой песни Чонгука и даёт задание придумать что-то оригинальное для хореографии на бридж. Не сразу, но у Чимина появляется идея и он продумывает все детали танца. После нескольких повторений танцор уже сам начинает напевать мелодию и решает записать, что получилось, чтобы не забыть. Песня ему действительно нравится — даже несмотря на то, что это всего лишь демо.       Тем временем Юнги полностью погружён в мысли о новой песне Чонгука и проблеме, с которой они столкнулись. Он идёт по коридору мимо залов, где занимаются танцоры — но вдруг что-то заставляет его остановиться. Из одного из залов доносится демо-версия той самой песни. Сначала Юнги решает, что кто-то просто репетирует новую хореографию, но затем слышит голос. Тот самый голос, который они с Чонгуком и Намджуном так долго искали. Настолько долго, что уже почти решили «ну и чёрт с ним — справятся без.»       Из-за двери льётся тонкий, высокий, почти ангельский, но при этом мужской голос. Юнги не верит, что действительно слышит это. Он подходит ближе и бесшумно приоткрывает дверь.       В зале оказывается Чимин. Он поёт пока репетирует танец. Больше никого нет, и парень даже не подозревает, что за ним наблюдают. Пак заканчивает связку и подходит к телефону, на который как обычно записывает тренировку, чтобы потом разобрать ошибки и неровности. Он едва успевает нажать на воспроизведение, как дверь в зал распахивается настежь:       — Сворачивайся и идём в студию, — громко говорит Юнги.       Чимин от испуга чуть не роняет телефон и хватается за сердце.       — Боже! Зачем же так пугать?! — вскрикивает он высоким голосом, но послушно собирает вещи и выходит из зала. — А зачем мне в студию?       — Петь будешь с Чонгуком, — как ни в чём не бывало отвечает Юнги, и продолжает путь.       Чимин молча плетётся за ним, пока до него не доходят сказанные слова.       — Чего? Петь? Я?! — он замирает в нескольких шагах от двери студии.       — Да, ты. Чонгук поможет тебе разогреться, а дальше — сколько выдержишь, — Юнги толкает дверь и заходит внутрь, где его уже ждёт Чонгук.       — Чонгук, я нашёл нужный голос!       — Да ладно! Я уже почти смирился! — тот сидит на диване — окружённый листами с текстами песен, исписанными и перечёркнутыми сотни раз. — И кого же ты нашёл?       Юнги чуть ли не за шкирку вталкивает Чимина в комнату и показывает на него обеими руками, будто говорит: «Вот, полюбуйся».       — Чимин?! — Чонгук от неожиданности вскакивает с дивана и подходит ближе. — Почему ты не говорил, что поёшь?       — Потому что я не знал? Точнее, я и не пою! — на его лице абсолютное непонимание и отказ принимать происходящее.       — Так, — вмешивается Юнги, поднимая ладонь, — давайте я сразу прекращу эти препирательства. Ты просто споёшь демо той самой песни, под которую только что танцевал, а мы с Чонгуком решим, поёшь ты или нет.       Спев ту самую часть, они решают, что записывать Чимина всё же будут, и можно попробовать прямо сейчас. Поэтому после небольшого разогрева, танцора запихивают за стекло в комнату записи и дают инструкции: что брать, что делать. Поначалу Чимин теряется — слишком много нового. Новое пространство, новая деятельность, непонятная техника, куча кнопочек, малознакомый человек, а другой и вовсе кумир многих лет. Он и перед лучшим другом петь-то стеснялся, что уж говорить о профессиональных музыкантах.       Первая попытка — просто кошмар: голос срывается буквально через несколько секунд. Он пробует снова. А потом ещё и ещё — и всё не так. Так продолжается до тех пор, пока Юнги не останавливает запись и не уходит за кофе. Чимин выходит из комнаты записи и осторожно смотрит на Чонгука: тот выглядит задумчивым.       — Прости, всё действительно плохо — я…       — Нет, подожди, — Чонгук вздыхает. — Дело в дыхании, — он подходит и кладёт одну руку на живот танцору, а другую на поясницу. У Чимина мурашки с головы до пят пробегают. — Выкрикни сейчас и сопротивляйся моей руке. Вот так, спокойно. Не дави на горло — дай воздуху идти сам, просто вперёд.       После нескольких упражнений, как раз возвращается продюсер, и они пробуют снова. Вторая попытка выходит лучше. Они немного играют с тональностью и находят ту, что подходит обоим вокалистам. Ещё несколько дублей спустя, Юнги хлопает в ладоши и останавливает запись. Пожелав спокойной ночи, он уходит, оставляя Чонгука с Чимином наедине.       — Ты быстро схватываешь, молодец, — Чон мягко улыбается.       — Спасибо, я просто очень боюсь облажаться и не смочь помочь тебе в том, в чём ты нуждаешься, — отвечает тот и покусывает губы.       — Брось. Такой прогресс за один вечер — это уже отлично, — он садится рядом на диван. — Поверь, мы помним, что ты танцор. Всё это не входит в круг твоих обязанностей, и ты вообще не должен нам помогать…       — Но я хочу! — резко восклицает Пак и смотрит в глаза Чонгуку.       На мгновение он теряется, несколько раз моргает, не отводя взгляда. Во взгляде сложно прочитать эмоции, зато в глазах Чимина — уверенность и самоотверженность. Он смотрит на Чонгука так, будто тот его спасательный круг — центр его вселенной.       — Спасибо, — тихо шепчет Чон и искренне улыбается.       С того момента они понемногу продвигаются по песне. Чимину теперь не приходится проводить в зале столько времени как раньше. Юнги доволен их темпом, хотя всё ещё неизвестно, куда эта песня войдёт. В любом случае, хорошо иметь её готовой — на случай звёздного часа.       — Если будешь так пережимать горло, Юнги решит, что я заставляю тебя страдать.       — Он первый меня сюда затащил, — бурчит Чимин.       Всё чаще Чонгук и Чимин остаются допоздна в студии, работая над голосом последнего. Всё чаще они сидят плечом к плечу, скрестив ноги на полу. Чон играет на гитаре, и они поют вместе. Свет в студии приглушён, разговоры переходят на более личные темы. Они узнают друг друга всё лучше — такие вечера становятся особенно ценными.       — Знаешь, у тебя редкий голос, — говорит однажды Чонгук. — Не идеальный, но живой. В нём есть чувства.       — Это комплимент или приговор?       — Это правда.       Чимин даже представить себе не мог, что одна песня может писаться больше пары дней. Но когда его партия наконец отполирована, и он заканчивает записывать последнюю строчку, подходит к концу вторая неделя. Конечно, всё дело в опыте — большую часть времени они занимались постановкой голоса.       Сам он так и не понял, зачем столько усилий ради одной песни, ведь Юнги в своих программах мог выстроить голос, как надо, программно. Но когда он однажды задаёт этот вопрос, продюсер лишь хитро сощуривается и уходит, что-то насвистывая себе под нос.       Буквально вывалившись из комнаты записи обратно в студию, Чимин падает на диван рядом с Чонгуком. Он даже не заметил, когда ему стало так легко и комфортно рядом с артистом. Нет больше скованности, смущения — будто они давние друзья.       Юнги даёт послушать, как всё звучит в целом, и даже бабочки в животе начинают трепетать. Пусть там ещё не идеальное сведение, нет мастеринга, но это не важно. Его поражает, насколько подходят их голоса — будто созданы друг для друга. И даже несмотря на то, что у танцора лишь бэк-вокал, соединение звучит потрясающе: гармонично, мелодично, перетекает словно мёд.       Довольный своей работой, продюсер уходит, а они остаются по привычке ещё в студии. Обсуждают песню, смеются, перебивают друг друга. Чон говорит, что обязательно позовёт его, когда песня будет полностью готова.       Того словно с небес на землю возвращают — причём очень жёстко и резко. Он внезапно осознаёт, что, раз песня до конца записана, то больше нет поводов приходить в студию и проводить с ним время.       А ведь он так привык к этим вечерам, к разговорам, к мимолётным касаниям… а теперь всего этого не будет, и они снова вернутся к встречам лишь на репетициях хореографии. В груди начинает противно ныть, и ему это откровенно не нравится. Когда он успел начать действительно что-то чувствовать? В какой момент это произошло? Было ли это внезапно или постепенно — с каждым вечером, с каждым прикосновением, с каждой искренней улыбкой и с каждым «Чимин-а», слетавшим с его губ?       Как он мог допустить такую ошибку — влюбиться в айдола? Что ж, теперь поздно задаваться этими вопросами. Нужно лишь придумать, как избавиться от этих чувств.       — Сколько ты уже с нами? — вырывает из мыслей голос Чонгука. Он берёт его за руку и аккуратно переплетает пальцы. По телу пробегают мурашки, сердце на мгновение пропускает удар.       Нет-нет-нет, не делай таких жестов.       — Четыре месяца, — он тупо пялится на их руки.       — Всего-то? А кажется, будто уже вечность прошла… Жаль, что ты не пришёл раньше.       — Я пытался!       — Правда? — тот разворачивается лицом, боком опираясь о спинку дивана.       — Пятнадцать раз, если быть точным. На шестнадцатый только и взяли. Первые десять я даже до второго этапа не доходил, — губы складываются в обиженную складку.       — Как они могли не разглядеть такой талант?! — Чонгук качает головой. Он краснеет. Противные бабочки в желудке никак не успокаиваются.       Прекрати, ты делаешь всё только хуже.       — Видимо, не такой уж и талант, — он пытается усмехнуться, но выходит неуверенно.       Чонгук берёт его за подбородок, мягко, но настойчиво поворачивает лицо к себе.       — Никогда так не говори, — голос звучит низко, без тени шутки. Взгляд тяжёлый, тёмный — ясно, что он говорит серьёзно.       Они сидят несколько долгих, тянущихся как вечность, секунд — никто не в силах отвести взгляд. Чимин всем своим существом чувствует напряжение, густое, будто можно потрогать. Он не понимает, видит ли в глазах Чонгука желание, или это его собственные мечты подсказывают, что видеть. Чонгук решает вопрос действием — мягко, почти невесомо касается его губ. Несколько секунд он не двигается, словно давая выбор: можно отступить. Но Чимин не двигается. Он не может. Теперь внутри не бабочки — там ядерная война, всё сплелось в один тугой ком, а сердце снова сбивается с ритма. Он не верит, что действительно чувствует мягкость губ Чонгука на своих. Тот начинает целовать чуть увереннее — нежно, аккуратно, но уже с заметной настойчивостью.       Пак наконец приходит в себя и отвечает, положив ладонь на грудь. Он проводит рукой выше, к шее, придвигается ближе. Рука Чона перемещается на его поясницу, прижимает, поцелуй становится с каждой секундой глубже и чувственнее. Мир вокруг словно перестал существовать, они чувствуют лишь друг друга. Воздух густеет, становится тяжёлым, и каждый вдох даётся труднее предыдущего. Чимин не замечает, как оказывается полностью на коленях у Чонгука. Колено неловко упирается в край дивана, но он этого даже не чувствует. Однако последний напрягается всем телом и мягко отстраняется, а затем снимает танцора обратно на диван. Его взгляд на секунду уходит в сторону, челюсть сжимается.       Чимин боится пошевелиться и сказать хоть слово, его сердце гулко бьётся о ребра, дыхание сбито, а зрение чуть размыто.       — Я отвезу тебя домой, — тихо говорит Чон и поднимается с дивана, захватывая с собой рюкзак. Голос звучит слишком ровно, почти отстранённо, и только сжатая челюсть выдаёт внутреннее напряжение.       У Пака все внутренности скручивает и ком в горле стоит, от чего он может лишь кивнуть и направляется вслед.       Вот и всё, он осознал, что это ошибка.       Они молча спускаются на парковку, так же молча садятся в машину. Чонгук всё ещё выглядит напряжённым до предела, это видно по рукам, по походке, по тому, как резко он закрывает дверь машины, как кидает рюкзак на заднее сиденье. Слишком резко выезжает с парковки здания, машину чуть ведет на повороте и он сбрасывает скорость, цепляется за руль обеими руками. Костяшки пальцев белеют в тусклом свете приборной панели.       Дорога пустая, лишь пара машин то там, то здесь. Они снова засиделись допоздна, когда лишь компании пьяных парней и девушек около клубов стоят, да посетители круглосуточных раменных сидят за столиками. Неоновые вывески полосами скользят по лобовому стеклу, отражаются на лицах, делая всё происходящее нереальным. Раньше Чимину очень нравилась эта атмосфера Сеула, она казалась такой успокаивающей и умиротворяющей. Однако сейчас было совсем не до этого.       Он смотрит на свои колени, думает и пытается понять, как мог допустить такое со своей стороны. Да, это Чонгук инициировал поцелуй, но кто просил залазить на колени, будто он готов лечь под него прямо на том диване? Чимин уверен на все сто процентов, если бы Чонгук позволил, то он бы и отдался прямо там. Губы всё ещё пощипывает от укусов, а на кончике языка все ещё вкус Чона. Только все перебивает горечь и вина за свои действия. Страшнее всего — мысль, что он всё испортил. Что после этого всё изменится.       Подняв голову и посмотрев в окно, Пак осознает, что они едут совершенно в другую сторону. Он моргает несколько раз и понимает, что они заезжает в один из элитных жилых районов, где живет артист, если ему память не изменяет.       — Куда?.. — пытается спросить Чимин, но Чонгук бросает на него такой жесткий и тёмный взгляд, что он моментально прикусывает язык.       — Ко мне домой. Если ты согласен, конечно, — он опускает одну руку на бедро Пака и сильно сжимает.       — Что? Но… я подумал, что ты зол на меня за то, что случилось, — он тупо пялится на ладонь, которая лежит на бедре.       — Или сделал вид, — видя непонимающий взгляд Чимина он вздыхает и продолжает: — В студии камеры. Со звуком. Мне пришлось остановиться.       Чимин распахивает широко глаза и краснеет, осознавая, что на самом деле произошло и благодарит темноту, за то, что этого не видно.       Неужели…       — Но если ты вдруг против, то я прямо сейчас могу развернуться и… — Чонгук чуть сбрасывает скорость, показывая готовность.       — Нет! — Пак отвечает слишком громко и быстро, неловко прокашливается и добавляет: — Я-я, действительно не против и хочу…       — Блять. Замолчи, пожалуйста, — голос хриплый, низкий, почти рычащий.       Вспышка осознания неожиданно пронзает Чимина — это возбуждение, а не ярость. Вот так разом он забывает как дышать и лишь смотрит на Чонгука, а тот жует нервно нижнюю губу и лишь сильнее сжимает руль, отчего кожа на нем жалобно скрипит. Внезапно машина кажется слишком тесной, а воздух слишком горячим. Быстро припарковав машину, Чон буквально вылетает, забирает свои вещи, а затем тащит за собой Пака, которые едва успевает перебирать ногами. Теперь все внутренности сжаты в предвкушении, квартира кажется находится слишком далеко, а ему буквально пообещали продолжение. Лифт поднимается мучительно медленно, и каждую секунду тишина между ними звенит громче любого звука.       Как только дверь квартиры за ними захлопывается, Чонгук кидает рюкзак, совершенно не беспокоясь за содержимое. Он смотрит в глаза Чимину, а после обрамляет его лицо обеими ладонями и впечатывается в губы, тут же активно сминая их. Пак отвечает, позволяет себе тихий стон от такого напора и зарывается пальцами в волосы Чона. Тот блуждает руками по крепкому, но элегантному телу танцора, ведёт аккуратно в сторону спальни. Коридор кажется бесконечно длинным, эти несколько метров превращаются в вечность. Все те украшения интерьера, которые дизайнер выбирал с особой придирчивостью становятся лишь преградой, от чего артист мысленно грозится их выкинуть на помойку. Наконец найдя дверь спальни, он с силой толкает её, тянет Чимина за собой, не разрывая поцелуй, а после не слишком церемонясь толкает на кровать, в мягкое одеяло.       Чонгук устраивается сверху и возвращается к поцелуям. Он проводит языком по нижней губе Чимина, что заставляет его чуть приоткрыть рот и дает возможность его языку сплестись в страстном танце с его. Когда воздуха совсем не остается, он покрывает поцелуями подбородок, шею, ключицы, заставляя парня под ним извиваться и тихо стонать.       — Подожди, — шепчет Чимин и берет Чона за запястья.       — Мы всё еще можем остановиться, — говорит тот, хотя глаза отражают полную неготовность прекратить. Но я не хочу останавливаться. С тобой не хочу.       — Просто дай мне почувствовать тебя.       Чимин стягивает с него футболку и проводит кончиками пальцев по крепким рельефным мышцам. Чонгук внимательно наблюдает за его касаниями, плавится под этими пальцами. Каждое касание оставляет дорожку ожогов, приятное послевкусие. Кожа мягкая, бархатная, отчего Пак не удерживается, приподнимается и целует под ключицей, ниже грудь, мажет языком по соску и слышит возле уха низкий протяжный стон. Он берёт руку Чонгука и кладет себе на живот, после чего сдвигает её ниже, давая зелёный свет на всё.       Терпения не остается, поэтому остатки одежды обоих летят на пол и Чонгук может рассмотреть полностью тело под ним. На молочную кожу падает свет луны, что пробивается сквозь занавески. Ему кажется, что это лучшая картина в его жизни.       — Ты такой красивый, — шепчет Чонгук почти неосознанно.       Он оглаживает бока и бедра, оставляет поцелуи и засосы на внутренней стороне бедра, пока Чимин жалобно скулит от его действий. Внутри все горит: он так хочет им овладеть, так хочет заставить кричать от удовольствия. Однако, Чон лишь встаёт и подходит к шкафу, чтобы взять смазку и презервативы в одном из ящиков.       Чимин наблюдает за ним из-под приоткрытых век и покорно ждёт. Чонгук снова целует его, раздвигает ноги и медленно, аккуратно вводит уже смазанный палец внутрь. Пак сосредотачивает всё своё внимание туда, он хочет чувствовать всё, каждое прикосновение и движение. Чон постепенно растягивает его, другой рукой оглаживая член и размазывая сочащуюся смазку по всей длине. Чимину кажется, что он сходит с ума. Он стонет все громче, расставляет ноги шире, перед глазами пляшут яркие пятна, а низ живота пульсирует от уровня возбуждения.       — Чонгук… пожалуйста…       — Ты уверен? — мажет губами по челюсти, по шее.       — Да, уверен, — он поддаётся бёдрами, насаживаясь на его пальцы. — П-пожалуйста, я не могу больше…       — Ну раз ты так просишь, — в голосе слышна улыбка.       Чонгук убирает пальцы, надевает презерватив и приставляет головку ко входу. Закинув ногу Чимина себе на талию, он медленно входит под аккомпанемент совместных стонов. Войдя полностью, вжимается в него всем телом, будто пытаясь слиться воедино. Внутри так горячо и тесно, что приходится подождать немного прежде чем начать двигаться, иначе он кончит слишком быстро.       Когда Чимин сам начинает ёрзать, Чонгук медленно выходит и снова входит до конца. Он постепенно набирает скорость и по квартире разлетаются звуки шлепков, стонов, рыков, обрывки имен и фраз. Чон резко выходит, переворачивает Чимина, ставя коленями на матрас, сам пристраивается сзади. Одной рукой он притягивает Пака к себе, чуть придерживая за шею, но не давя на неё, заставляя танцора прогнуться в спине. Другой обхватывает член и надрачивает в ритм толчкам. Он неистово вбивается в податливое тело, задевает все самые чувствительные точки, заставляет громко кричать от удовольствия.       Когда толчки становятся хаотичными и резкими, Чимину кажется, будто он видит звёзды перед глазами, он так близко к разрядке.       — Чимин, — нежно произносит Чонгук на ухо, прижимая ближе к себе. — Чимин…       В голове набатом звучит этот надломленный голос, этот тон, от этого сердце сжимается, а все чувства обостряются до предела. В паху тугой ком удовольствия и возбуждения разрывается и он с протяжным криком обильно изливается. Чонгук делает еще несколько толчков и кончает вслед за ним.       Они стоят неподвижно и тяжело дышат. Чонгук кладет голову на плечо, все ещё сжимая Чимина в своих руках. Он медленно выходит и танцор чуть кривится от сверхчувствительности после оргазма. Чонгук встает с кровати, выкидывает презерватив в мусорку, а Чимин садится на кровать и неловкость зарождается в его груди.       Что дальше?       Ему совершенно непонятно, как себя дальше вести. Чонгуку кажется вообще все равно, ведь тот абсолютно спокойно ходит, включает свет, что-то делает. Весь этот секс был таким спонтанным и неожиданным, что Пак не знает, что делать. Одеться, вызвать такси и уехать домой? Вдруг это обидит Чонгука? А может наоборот он увидит облегчение в его глазах и это будет ещё хуже для него. Спросить? Но это будет выглядеть глупо, а ответ услышать слишком страшно. Благо всю проблему решает артист.       — Можешь первым в душ сходить, — протягивает ему боксеры. Чимин просто смотрит несколько секунд на них. — Белье новое, не носил, — усмехается, трактуя это по своему. — Я пока поменяю постель.       — А, хорошо, спасибо, — Чимин неловко улыбается, берёт вещи и скрывается в ванной.       Он не попросил меня уйти. Это значит, что он хочет, чтобы я остался? Спать с ним в одной кровати?       Он смотрит на себя в зеркало — волосы потрёпаны, губы припухшие от поцелуев, румянец на щеках. Вечер определенно удался, только бы ещё не мучили вся это неуверенность и сомнения. Танцор глубоко вздыхает, проводит рукой по волосам и встаёт под теплые струйки душа, позволяя телу расслабиться.       Когда он возвращается, Чонгук как раз накрывает одеялом постель. Тот всё ещё голый, от чего Чимин краснеет и отводит взгляд.       — Можешь укладываться. Если что, моя сторона ближе к окну, — говорит Чон и скрывается в душе.       Пак легко хмыкает и подходит к своим вещам, находя там телефон и ставит будильник, дабы не проспать тренировку, ведь завтра важный мастер-класс. Он кладет его на прикроватную тумбочку и залазит в постель, ожидая Чонгука. Тот быстро возвращается, выключает свет и ложится рядом, так же ставя будильник. После удобно укладывается и обеими руками притягивает к себе Чимина. Тот вскрикивает от неожиданности и слышит тихий смех за спиной.       — Прости, — в голосе никакого сожаления нет. — Спокойной ночи, Чимин.       — Спокойной ночи, Чонгук, — он накрывает руки артиста своими и закрывает глаза.       Чон целует его коротко в заднюю часть шеи и зарывается в неё носом, что вызывает целый табун мурашек у Чимина. Тот засыпает с улыбкой на губах и кажется впервые за долгое время спит крепким сном без сновидений.