Я бью тебя в своё лицо

      Драка на детской площадке привлекла внимание проживающих в хрущёвке неравнодушных людей. Может, Хэнку показалось, но он отчётливо слышал за собственным громким сердцебиением «Адрес? Да, секундочку…». Быть принятым в отдел коллегами отца Хэнк не намерен, равно как и ночевать в обезьяннике до тех пор, пока тот не вернётся из командировки. Нашёл в себе последние силы, встал с Кисы и потянул его руку за собой, рывком перекидывая её через своё плечо.       На улице уже темно, Хэнк медленно тащит на себе повесившего голову Кису. Он шаркает, ноги еле волочит, в сознании, но молчит. Из носа на кроссовки то и дело срываются алые капли. Слабый свет оранжевых фонарей почти не освещает дорогу, кровь кажется чёрной. Хэнк чувствует себя полностью сгнившим и пропащим человеком.       Дома Киса облокачивается на стену и отстранённо наблюдает, как Хэнк его разувает, снимает верхнюю одежду, оставляет его в одних спортивках. Тряпичной куклой позволяет усадить себя на бортик ванной и смотрит куда-то вперёд, на корзину с грязным бельём, не заинтересованный ни в чём. Хэнк, ссутулившись сбоку от него, пытается отмыть песок, грязь и кровь с руки. Столько раз ему это снилось в кошмарах и, вот, наконец происходит наяву. Стекающая в канализацию прозрачная розоватая вода двоится в глазах. Рука уже болит, страшно представить, что будет завтра.       Первая попавшаяся тряпка с сушилки долго намокает под струёй холодной воды, руки уже онемели. Хэнк подходит к Кисе, встаёт напротив и не знает, с чего начать. В глаза не смотрит, раны разглядывает. Выглядит ужасно. Левая сторона лица Вани просто в пиздец. Глаз заплыл, на скуле лопнула кожа, губы так опухли, что Киса даже не пытается закрыть рот, обнажая неровные нижние зубы с воспалённой десной. Вся эта красота под багровым слоем засохшей крови, которую необходимо оттереть. Лицо выглядит таким деформированным, что Хэнк беспокоится, все ли зубы друга на месте. Левой рукой Боря аккуратно приподнимает голову за подбородок и стирает последствия своего срыва.       Кисе тошно от себя. Он не заслужил ни Хэнка, ни их дружбы. Со злости Хэнк бил только по лицу, мама будет расстроена. Опять.       Чувствительность тканей вернулась. Киса не киса, а, как говорил Константин Анатольевич, «говно человек». Даже самые нежные и лëгкие касания сейчас сравнимы с ковырянием тупым ножом в старой ране. Ваня не шипит, не дëргается, принимает всю заслуженную боль. — Лучше бы ты меня там оставил.       Кисе говорить тяжело и больно настолько, что перед глазами красным неоном горит «пиздец», а выходит всё равно смазанно. Хэнк видит, как подёргивается правый глаз от каждого прикосновения уже не белой влажной тряпки. Немного вытягивает губы в трубочку и дует туда, где вытирает, чтобы было хотя бы немного легче. Хэнк не хочет причинять ему боль сейчас, ибо с Кисы уже хватит, своё отмучался. Аккуратно пускает мокрые холодные пальцы в волосы Вани и зачёсывает их назад, не убирая руки и продолжая махинации уже с открытой бровью. В груди неприятно тянет, но для себя решил точно — Киса заслужил это. Всё равно паршиво. Так искалечить лицо Кисы мог только он. — Я бы тебя никогда там не оставил, хуйни не неси сейчас, — говорит спокойно и рассудительно, понимает, что сейчас чувствует Ваня, входит в его положение.       С разбитой рукой промывать личико Вани трудно, но Хэнк правда старается. Кису натурально мутит то ли от боли, то ли от нежнятины Хэнковской. Ну нельзя с ним так обращаться, это должно быть запрещено на законодательном уровне. На ранки дуть, блять.       Киса хочет сказать, что это несправедливо, что это он сейчас хуйню несёт. Он-то сам Хэнка тогда в самолёте оставил, зачем сейчас в благородство играть. Он смотрит в глаза, пытаясь так это донести, но у Хэнка на лице читается только жалость. Киса закатывает глаза, в руку берëт ладонь Хэнка и отводит от себя, якобы всë, хватит.       Заплывшие глаза закрываются, Киса выходит из ванной и идëт в комнату Бори. Ложится на кровать, как у себя дома, не снимая уличных спортивок. Пусть Хенкалина на полу спит, уступит место калеке. В кармане вибрирует уведомление. Мама: Я правильно понимаю, что ты снова у Бори остаëшься? Я: Да мам прости опять как-то всë сумбурно вышло Мама: Спокойной ночи. Я: Спокойной ночи — Лучше бы оставил, лучше бы оставил, — передразнивает Кису себе под нос, закатывает глаза, а тряпку скидывает куда-то в раковину.       На негнущихся ногах плетётся на диван, где ранее спал Ваня, скидывает своё тело, укрывается пледом и обнимает его край. Пахнет Кисой, его потом, несвежими носками и каким-то дорогим шампунем. Его запах везде, ни минуты без его присутствия в любой форме. Ваня вытрахает мозги лучше любой тёлки, его бы записать в книгу рекордов с эмоциональными американскими горками. Аромат Кисы в одеяле и на подушке помог уснуть, будто он где-то поблизости и играет в какую-то игрушку для умственно отсталых в телефоне. Так и уснул, почти рядом.       Ваня, по обычаю, проснулся с первыми лучами солнца. Лицо и голова болят так сильно, что, кажется, легче отпилить их к чëртовой матери. Долго и бесшумно собирался, выходя, прикрыл за собой входную дверь, не захотел будить Хэнка. Никто не полезет в ментовскую хату, в любом случае.       Маршрутка, косящиеся люди, травмпункт, какая-то душещипательная история про лестницы, в которую никто не поверил, но мусоров не вызвали и слава богу. Врач говорит, что Ване очень повезло, но есть подозрения на сотрясение, придётся сдать кучу анализов. — Вам лучше больше не падать так с лестниц, Иван, — приятный седой мужичок, только глаза какие-то бездушные. — М? — с компрессом говорить ещë сложнее. — У вас запросто мог быть перелом скуловой кости. Нет, не смотрите в интернете. Во-первых, это перелом черепа, что уже серьëзно, во-вторых, в его случае у вас происходит деформация лица — буквально опускается глаз со стороны повреждения, съезжаются зубы. Я вас не пугаю, но предупреждаю, что сейчас вас только Бог отвëл от этого, имейте в виду, — смотрит поверх очков.       Киса хмыкнул в ответ. — А теперь я звоню вашим родителям, чтобы они вас забрали, и не принимаю возражений. Больничный и направления выдам только в руки старшего.       Ване хватило мозгов дать номер Айболита. Хоть какая-то польза от папки. Дома Антон только спросил, кто его так. Он уже видел, как они с Хэнком решают конфликты, поэтому врать не было смысла. Батя только покачал головой и дал реальные рекомендации по лечению, учитывая Кисину любовь к седативным. — Не принимать неделю, понял? — Ебучий случай.       Хэнк проснулся чуть позже обеда от того, что переложил руку во сне и она стрельнула острой болью. Костяшки опухли, пальцами двигать можно только через скрип зубов. Какое-то время Хэнк будет ходить с рукой лего человечка. Продрал глаза, осмотрел конечность на предмет перелома и услышал недовольное покашливание откуда-то сбоку. Вот он, кошмар наяву — восседающий за столом Хэнкин Константин Анатольевич собственной персоной. — Проснулся? — Да, — хрипит, садится на диван. — С рукой что? — Отец сверлит уставшим взглядом, в голосе слышатся нотки упрёка, якобы чё, снова подрался? — Упал, пап. — Упал он, как я сразу не догадался.       Хэнк промолчал, сложил плед и ушёл в свою комнату, закрываясь за замок. Выглядит она в точности так, как была, Киса не убирался, нарушая традицию. Пустая бутылка виски и две баклажки от пива с упрёком смотрят на Хэнка из-под стола и он заваливает их грязной одеждой, чтобы не мозолили глаза.       Кровать тоже провоняла Кисой. На подушке засохли пятна крови, видимо, истекал во сне, бедолага. — Ещё раз увижу, что ты привёл Кислова своего сюда, больше его не увидишь, — орёт где-то там отец, а Хэнк и ухом не ведёт. Много угроз было, а толку ноль.       Хэнк заправил кровать и растянулся поверх покрывала. Простыни бросит в стирку когда-нибудь, но не сейчас. В голову закрадываются мысли о том, каково было Кисе лежать на кровати человека, который его так отмудохал, о чём он думал перед сном и спал ли вообще. В недрах комнаты послышалась вибрация телефона, оповещающая о новом сообщении. Хэнк в полной растерянности оглядел помещение и уставился на рюкзак, будто видит его впервые. Он точно кинул его вчера в прихожей и забыл о существовании. Киса утром позаботился, чтобы никто точно не прикоснулся к его сокровищнице. Хэнк чувствует себя чудовищем. Сестра: Видела Ваню в травме, что у него с лицом? Я: с лестницы упал он       Хэнк знал, что мог придумать Киса в своё оправдание. Версия событий всегда одна и та же, всегда. Наверное, хорошо, что тот обратился за помощью. Хэнк избил Кису настолько сильно, что ему понадобилось поехать в больницу. Киса ненавидит врачей, Киса ненавидит лечиться под чьим-то присмотром, он зализывает раны сам, дома. Хэнка мутит, он хочет на что-то срочно переключиться. Я: а ты чего в больнице делаешь? Сестра: Забей Я: ок       Хэнк чувствует себя не только чудовищем, но и чмом, уродом, скотиной, гнилью, а также просто отвратительным братом, потому что сначала подумал о Кисиных травмах, а не о причинах сестры быть поблизости. Конечно, Оксана сама расскажет, когда и если захочет. Хэнк не собирается лезть в её душу, не имеет морального права, да и собственных проблем хватает. После признания Бори в преступлении у них отношения сложились не семейные, но хорошие, приятельские. Она долго не могла смотреть ему в глаза или делала это с крайним ужасом, но помогала и поддерживала.       Одна мысль хуже другой. Отвлекаясь, Хэнк расселся по-турецки и вытряхнул из рюкзака всё на покрывало. Давно следовало разобраться с этим кошмаром. Мусор в одну кучку, а то, что может пригодиться для выживания в любых условиях — в другую. Первая кучка заманивает к себе тетрадь для дополнительных занятий по литературе, но Боря закидывает её в сторону стола. Может, сожжёт когда-нибудь. Хэнка обдало холодом. Руки сами зашли в Телеграм и написали Кисе. Я: че в больнице сказали? Киса: Что мне юзать нельзя неделю — 7 дней — 168 часов — 10080 минут — 604800 секунд       Ваня на него не злится, если ответил, это хорошо. Облегчение оказалось настолько сильным, что телефон из рук едва не выпал. За последние несколько дней эмоциональный фон Хэнка побывал на двух кардинально противоположных полюсах — от «охуенно» до «я хочу сдохнуть» и скакал туда-сюда, не давая свыкнуться. Он чувствует себя как ребёнок на американских горках, которого вырвало на себя.       Оксана пришла расстроенная, отрешённая и будто вот-вот закатит истерику. Отец её не трогает, делает вид что очень заинтересован в документальном фильме про акул. Может, это тот самый шанс стать ближе до уровня друзей. Ещё он хочет реабилитироваться как хороший брат в своих глазах, восстановить свой образ себя. Хэнк зашёл в комнату к сестре, закрыл за собой дверь. Оксана не отреагировала. — Ты расскажешь, что произошло? — в голове поморщился от того, что вопрос прозвучал как наезд. — Ничего. Ответ устраивает? — ощетинилась, но Хэнку всё равно, — Да и какая тебе разница? Впервые вижу, чтобы ты спросил у меня как дела. — Да на тебе лица нет.       В голове проскочило странное воспоминание. Киса лестно отзывался о круглой и красивой заднице Оксанки, за что получал пару лёгких подзатыльников от Бори.       Она разглядела что-то в его глазах и смутилась. Потупила взгляд куда-то в угол, начала перебирать свои наращённые ногти. — До того, как Локон попал в больницу со своим коленом, мы переспали, — голос замогильный.       У Хэнка глаза на лоб полезли. Он точно не понимает выбор сестры, вроде всегда его на расстоянии держала, сколько бы поползновений не было. — Я бы и подумать не мог, — свёл брови и зажевал губу, — так, ну переспали, дальше что? — Короче, появились какие-то симптомы, и я пошла к гинекологу анализы сдавать, сегодня утром, — протёрла глаза и наконец-то посмотрела на Хэнка, — результатов жду. — Оксан, да не переживай ты так, он максимум на своё отражение дрочит, а с тобой ему повезло просто, — она закатила глаза и прыснула, — как результаты придут, свистни, вместе сходим. — Зачем? — Оксана выгнула бровь. Оживилась. — Поддержать. Если твои нас увидят, скажешь, что у меня ВИЧ от Кислова, никто не удивится, — пожал плечами. — Борь, — сощурила глазки, слабая улыбка наконец-то тронула её губы. — Держи в курсе, — и ушёл, оставив сестру в более приподнятом состоянии. Не будет хотя бы кошмарить его своими надутыми губами.       Все выходные Хэнк пролежал на застеленной кровати. Он не хотел прикасаться к крови Кисы больше никогда, он не хотел напоминать самому себе, что это его рук дело. Был бы он чуть смелее, написал бы Ване и спрашивал бы о его самочувствии каждый день, но Боря не смелый, он хочет убедить себя, что ничего не произошло. Во время учебной недели иллюзия сама собой развеялась. Одноклассники сложили отсутствие Кислова и состояние руки Хэнка. — Это у вас традиция такая? Пиздить друг друга на выходных, а потом по неделе школу прогуливать. — Рита бесит своей режущей честностью. Она не виновата, просто озвучила мысли всего класса.       Сны мучали. Сильной бессонницы не было, но просыпаться утром подавленным и виноватым, а потом заставлять себя идти в школу, смотреть на пустой стул на задней парте — ну, такое, мягко говоря. В одних кошмарах перед глазами кровавой кашей представлялось лицо Кисы. Иногда случался и дырявый череп Игоря. Самые мерзкие сны были с участием Ольги Васильевны, в них она целовала его по-настоящему. Она проталкивала свой язык ему в рот, он чувствовал пресный вкус чужой слюны, намешанной со своими слезами, и это было так ярко. Хэнк тогда просыпался от чувства тошноты и едва справлялся с болезненными спазмами.       Боря очень разумный молодой человек, он знает, что школа наняла специального психолога для учащихся, чтобы справиться с трагедией на дне рождения Анжелы. Многие туда ходят, никто не считает это слабостью, но у него другая ситуация, о которой постороннему человеку знать не нужно. Необходимо решить это с самим собой. В рекомендациях тик-тока как-то увидел одну практику — «пустой стул», чем-то она зацепила. С живыми можно ещё что-то решить, а вот с мёртвыми уже не поговорить. Подождал момент, когда домашних не будет, и честно попытался. Пустой стул, напротив сидит Боря, представляет бармена, почему-то зацикливается на деталях, на проклятой куртке, которая даже в воображении висит мокрым тряпьём на мёртвых плечах. Нечего сказать, в один момент ему всё это кажется полным маразмом. Так Хэнк прекратил самостоятельную терапию.       Как и обещал, пропускал уроки литературы, на остальные исправно ходил и курил после школы с Толстым. Тот, конечно, зарёкся, что больше не шабит, а бросает, но с удовольствием составлял компанию Боре. Чаще они молчали, но молчание не было каким-то тяжелым и удручающим, так было намного комфортнее. Хэнк чувствовал, что Толстому можно всю жизнь рассказать и он тебя разбросает по фактам и даже с грязью не смешает, как это делает Кислов.       За целую неделю Оксана и словом не обмолвилась о своих анализах и их результатах. Он не будет заставлять её разрешать ему помочь, девочка взрослая, сама знает, с кем спит. Но только не с Локоном, это же «кринжатина лютая», как сказал бы Гендос.       Из-за подтверждённого сотрясения, единственное, что можно было делать Кисе на протяжении всего больничного — пялить в потолок. Телефон, компьютер и даже телевизор под запретом. Когда Лариса увидела Ваню с книжкой, она сначала удивилась, потом обрадовалась, но всë равно конфисковала. Скука смертная, хоть ковёр разглядывай. Ваня раскопал свой старый телефон, который дышит на ладан. Хоть какая-то связь с миром ему обеспечена. Ритулик (не трахать): Хэнк сказал что ты болеешь Я: Не соврал Ритулик (не трахать): У меня в пятницу тусовочка намечается, все придут Я: Ок жди       С лица потихоньку сходят гематомы, к пятнице, наверное, только жëлтые разводы останутся. Ну и запрет на дурь истечëт.       Скрываясь от Антона, Киса начал основательно залипать в телефоне, когда почувствовал, что ему становится лучше. В один из вечеров «папа» ушëл встречать маму с работы и пройтись по магазинам. Киса помотал головой болванчиком на наставления и заперся в ванной с телефоном, предвкушая отличный вечер.       Сидя на закрытой крышке унитаза, он вяло мял член в поисках хорошего видео и зашëл в топы сайта. Сегодня классика. По сюжету двух латиночек поймал мент за продажу наркоты (Ваня английский не знает, догадался сам) и повëз в участок. Там наручники, какие-то стимуляции дубинкой.       Ваня сглотнул, когда хорошенькую девушку приковали к решëтке, обездвижили. Импульс из головы в штаны был таким резким и сильным, что ощущение возбуждения отдало сладковатой болью. Киса убрал руку с промежности и принялся с интересом впитывать, что же там дальше будет. Дальше классика — девушек пустили по кругу всем отделом, одна прикована, другую нагнули над столом для допросов. Возбуждение стало по-настоящему мучительным, но с мазохистским удовольствием Киса не трогал себя, вглядываясь в пиксели на экране. Девушке на столе весьма грубо заткнул рот рукой какой-то белый парень. Хэнк.       От невольной параллели недавних игр с другом Киса закрыл видео и умылся холодной водой, избавляясь от наваждения.       «Круто, мне походу нравится подчинение, » — обдумывал Ваня за ужином с родителями. Вообще у них с мамой не было таких традиций вроде совместного приëма пищи, но с приходом Антона у них типа полная счастливая семья. Круто должно быть.       «Подчинять или подчиняться?» — крутится в голове вместо сна.       Телефон завибрировал. Серый (зелëнка, панк, дëшево): че к ритке на тусу пойдëш Я: Пойду Серый (зелëнка, панк, дëшево): тогда свидимся я угощаю