Я бью тебя в своё лицо

— Алло, Серëг, да, давай, с тебя короче стафф… Да мне похуй, чë. Давай это… Ну да, ага. Решим, давай.       Почти всю дорогу до Мела Киса проболтал по телефону с Серëгой, договариваясь о скорой встрече. Ворота, дверь, стойка регистрации, лестница, второй этаж, палата. Рита. Похуй. Кисе похуй-похуй-похуй.       Он садится на свой стул, здоровается с Мелом и не знает, с чего начать. Рита его не смущает своим присутствием, пусть хоть на все четыре стороны катится. — Мел, я… Я не знаю, когда смогу прийти к тебе, но если чë, буду держать в курсе, — взял за руку, — у меня пиздец. Типа, наверное, не такой уж и пиздец, но я щас… Короче… Я не могу, Мел. Я, блять, не могу.       Киса наклоняется и прижимается лбом к холодной руке друга. Шепчет что-то только для них двоих, что-то очень личное, целует ладонь и уходит. Он хочет выть, хочет кинуться под машину или подраться с кем-то до полусмерти так, чтобы это он лежал на сырой земле, захлёбываясь в крови. Он хочет унизить себя сильнее, чем это сделал Хэнк.       Телефон в кармане завибрировал. Киса не смог вовремя задушить в себе надежду на то, что это Боря звонит извиниться. Он хочет разъебать телефон, когда видит контакт Айболита. — Чё надо? — Привет, на тебя макароны варить?       Кисе хочется заорать. Он с силой пинает камень и прибавляет шаг. — Нет, я не приду сегодня, — едва зубами не скрипит. — А когда ты придёшь? — А ты мне чё, мамка? Тебя ебать не должно. — Вань… — От усталой интонации в голосе Антона Кисе орать хочется ещё больше. — Позвони и пообщайся с дедом. Отъебись, сука, от меня, — сбрасывает звонок и чувствует себя последней тварью.       Небо тёмное, облака висят низко-низко. Воздух пахнет приближающимся дождём, а тёплый солёный ветер пробирает до костей. Киса идёт быстро, на пятках, руки в карманах спортивок, но ему всё равно холодно. Он испытывает отвращение к своему городу, к погоде, к Хэнку и, в первую очередь, к себе. Уже на последнем повороте к гаражам его носа коснулись первые лёгкие капли. Нужная дверь не закрыта, Киса вваливается внутрь и встаёт столбом. Гараж встречает его полным составом в лице Серëги и Дэнчика. Они мирно обсуждают какого-то поставщика и рабочие моменты, которые в своё время Кису уже порядком заебали. Он мнётся у двери, впервые в жизни чувствуя себя неуверенно. — Кхм, — Киса прочищает горло. Дэнчик внимательно на него смотрит. — Серёг… — Нашëл, — Серëга достаëт из кармана зиплок. — Серëга, уговор же был. Я тебя угощаю, а ты не барыжишь. Это чë за подстава? Ты при мне клиента уводишь? — Денис негодует. — Не, ты забыл про поправку, — Серëга подмигивает.       Денис хмурится, перекидывает взгляд на Кису. Ваня хочет сгореть, провалиться под землю, да что угодно, лишь бы избавиться от всего этого здесь и сейчас. Он хочет развернуться и уйти. — У тебя что, совсем денег нет?       Киса старается держать зрительный контакт и отрицательно машет головой. Денис только пожимает плечами, забирает свои вещи и молча уходит. — Ебать джентльмен, — присвистывает Серёга. — Так вот, — поудобнее устраивается на диване, — Не ссыкуй, ты чë, — хлопает по месту рядом.       Киса виснет, думает, а чего, он, собственно, ссыкует? Похуй-похуй-похуй. Присаживается рядом, скидывает кроссы, залезает с ногами и весь-весь внимание. — Ты типа понимаешь, что будет? — Мне похуй, Серëг, честно. Что угодно, похуй, мне нужно вмазаться. — Дрочка, отсос, ебля в жопу? — Мне похуй. Вмажусь и похуй. Я серьëзно, моë тело нихуя не стоит, ты просто делай, что хочешь, я боли не боюсь, рвотный рефлекс, конечно, у меня сильный. Серьёзно, когда задние зубы чищу, иной раз блевать охото пиздец, — Кису понесло.       Киса сам себя хочет убедить в том, что это совсем не страшно — продавать другу тело за наркотики. Совсем не страшно не воспринимать себя как человека. Хэнк считает, что Киса просто торчок, которым можно манипулировать близостью, чтобы открыть ебучую дверь. Кисе бы только потрахаться да вмазаться. У Кисы нет чувств, блять. Киса просто с ним согласен.       Когда он в последний раз нормально ел? А когда в последний раз он ел в принципе? Единственный плюс в сложившейся ситуации — возможно, всё произойдёт не так уж и грязно, как он себе успел придумать. Киса истерично хохотнул от своих мыслей. — Если станет хуëво или что-то типа, ты говори, ладно? Главное, не молчи, — Серëга даёт пакетик Кисе. — Меня не заткнуть, Серëг, — Киса криво улыбается и принимает спасение.       У Хэнка в голове кадрами мелькает сегодняшний разговор. Ничего конкретного, сплошной пазл, который он не в силах собрать. Подрагивающий свет, чëрные-чëрные глаза, нахмуренные брови и взгляд. Спокойный, принимающий и ждущий. Хэнк не знает, чего именно ждал Киса, но наверняка не того, что у них вышло в итоге. Хэнк уверяет себя в том, что он сделал всë правильно. Он решил за всех, никого не предупреждая. Снова.       Хэнк сидит на потрëпанном жизнью кресле и невидяще глядит в разбитое Кисой окно. Звучный весенний дождик хаотично стучит о крышу самолёта, надоедливо разбавляя тишину. Хэнку хочется отрезать себе уши или разбить голову.       Киса никогда не оставлял равнодушным. Его можно только любить или ненавидеть, иных вариантов не дано. Хэнк всегда был за первый вариант. Любить, даже когда он после уроков в начальной школе колотит за неправильный взгляд. Любить, даже когда он пускает сальные шутки в сторону Оксаны. Любить, даже когда он торчит как тварь и его необходимо бросить для их же общего блага. Киса в любом случае живëт у него под кожей, мелькает в каждой мысли. Он коснулся всей жизни Бори и оставил свои жирные несмываемые следы.       Хэнк лëг на пол в носу самолëта прямо на битые стëкла бутылок. Воняет бычками, старым пивом и почему-то псиной. Губы задрожали сами по себе. Даже этот запах возвращает его к Кисе. Ладони елозят по лицу, он не может позволить себе разреветься, только не сейчас. Кисе нужно самому справиться с зависимостью, я не смогу ему помочь. Он справится сам, он сам всë поймëт. Всë будет хорошо.       Щëки красные от ударов. Хэнк не смог сдержать порыв, и воет, лëжа на грязном полу. Так и остался один до самого вечера, без сигарет, которые брал всегда у Кисы. Пачки одинаковые, но вкус всегда разный. Я уже скучаю, говнюк.       Киса снюхал под внимательным взглядом Серëги. Бывало разное, но адовой влажной смеси редиса с хреном в его носу до этого момента пока не случалось. Отсчëт пошëл. Он откидывается на спинку дивана и следит за своим состоянием. — А нахера тебе это собственно нужно? — Вопрос абстрактный, но Серëга понимает. — Ну конкретно у тебя глазки красивые. Я не пидор, если чë. Мне просто похуй, хуй там, пизда, ваще похую. — Ты типа влюбился? — У Кисы глаза на лоб полезли. — Ебанутый? — Серëга смеëтся, бьëт в плечо. — Ты любил всех, кого перетрахал? — Ну… А чë тогда? Дрочка та, сейчас угощаешь. Ты со всеми так? — Ну, если мне человек нравится, то предлагаю. Хули нет? Я долго не проживу, а так интереснее, опыт там всякий. — И много тебе так нравилось? — Киса уже поплыл, губы сухие, часто облизывает. — Ну пока только ты.       Киса мычит что-то в ответ, прикрывая глаза. Он словил какой-то резкий перегруз органов восприятия. На трезвую голову эффект пришëл быстрее, чем было у Ритки. Когда открыл глаза, потолочный свет показался ему совсем не жëлтым, а таким, каким бывает закатное солнце. Оранжевым, горячим. По телу прошла волна огня. Кисе стало жарко, он скинул свитер в сторону. — Как себя чувствуешь? — Мгм.       Кисе хорошо. Кисе похуй-похуй-похуй. Для него мир снова окрасился в необычайные цвета, жизнь обрела смысл. Все шестерëнки в голове приостановили свою работу, сделали передышку на мгновение и дыру в груди будто захуярили синей изолентой.       Кисе хорошо, Киса чувствует под футболкой чужие грубые горячие ладони. Тело покрывается мурашками, он шумно дышит и закатывает глаза. Каждое прикосновение будто имеет свой звук, лëгкий щипок плавится синим цветом на языке. Всего так много, Киса не может сконцентрироваться на чëм-то одном, находясь в целом океане из звуков, образов и липких смыслов.       Он точно лежит на животе, растрескавшаяся обивка дивана царапает чувствительную кожу. Он точно чувствует что-то инородное в своëм анусе. На хуй, насколько Киса может судить, это не похоже. Кажется, пальцы. Его тянет, пальцев точно несколько, он чувствует, как они раздвигаются. Немного натирает, Киса живëт этим болезненным жаром несколько минут, а может, и часов, он не знает. Лежит бревном и впитывает в себя новую грань, соседствующую с болью.       Пальцев внутри нет, он шумно выдыхает в подушку. Характерный звук плевка. Влажно.       Серëга не жестит, двигается плавно, Киса смеëтся до слëз. Ощущение такое, будто он срëт, но по факту из него не просто выходит, но и входит обратно. Это его смешит. Латекс натирает раздражëнный анус, смазки на презервативе не хватает для безболезненного движения, но Кисе нравится так. Больно и бескомпромиссно. Серëга ложится на него, правой рукой хватает за шею и утыкается куда-то в плечо, громко дышит и толкается. Душит-душит-отпускает. Душит-душит-отпускает. Кисе кайфово, такое ему нравится. Собственный член трëтся о кожзам. Перед глазами невообразимые вспышки света, Кисе хочется.       Серëга отпускает шею Кисы, Киса скулит, хочет руку обратно. Панк выпрямляется, сплëвывает, размазывает, толкается, сплëвывает ещё для надëжности и возвращается. Киса чувствует себя охуенно под тëплым трахающим одеялом с грубыми горячими руками. Серëга долбит, Киса хрипит, его душат, а потом резко хорошо. Угол поменялся и Кисе по-настоящему хо-ро-шо. Он срывает голос, руками елозит по дивану, пытается прижаться ближе. Серëгу не устраивают его брыкания, он берëт Кису в удушающий — и хорошо, и фиксирует.       У Вани перед глазами искры, он задыхается и кончает на диван, выжимая из лëгких последний хрип. Серëга долбит ещë какое-то время, Киса не следил, Кисе уже похуй, ему просто больноприятно. Панк спускает в презерватив, прижимаясь грудью к спине Кисы.       Когда Киса отмирает, он находит себя укрытым пледом. Он чувствует, что его скоро отпустит, и он не хочет снова быть трезвым. Он не хочет думать о причинах и о следствиях, он хочет отсутствовать как личность, просто быть тушей на диване.       Серёга сидит на полу и курит самые вонючие сигареты на свете. Киса хлопает его по плечу, панк оборачивается и смотрит до ужаса внимательно. Так Хэнк на него смотрел. Кису бьёт под дых. — Чё? Скажешь, что я бревно? — Не. Ты как?       Киса понимает вопрос по-своему. — Ну, ты мне очко натёр. Как мне ещё быть? — Блять, какое же ты дурачьё, — Серёга смеётся громко, аж голову назад закидывает.       Киса улыбается и расслабляется. В этом гараже он не ждёт удара в спину, здесь можно задержаться подольше. Здесь ему не холодно.       С момента как уехала мама, давняя традиция трапезничать всей семьëй за одним столом канула в лету. Отец стучит вилкой о тарелку в гостиной у телевизора. Оксана, даже если и дома, из комнаты не высовывается. Один Боря сидит и хрустит огурцом на кухне, хмуро выглядывая воспоминание о мамином образе у плиты.       Хэнк наливает стакан воды и идëт в комнату сестры. Стучит два раза, ответа не слышит и заходит так, безразличный к чужому мнению. В комнате темно, окна зашторены, свет выключен, а Оксана лежит на кровати в коконе из одеяла. Хэнк ставит стакан на стол, ложится к ней и обнимает. Он устал. Очень устал. — Расскажи мне.       Оксана высовывается и устраивает голову на груди Бори. — Ангелина Хенкина. Без отчества. Она бы смеялась громко-громко. Думаю, я бы отдала еë на фигурное катание. Не для спорта, больше для души. Это было бы мило.       Хэнк кивает. С недавних пор его жизнь — сплошная смерть. Увядание, гниение и отсутствие. Он рад вместе с сестрой помечтать о чём-то светлом и ярком, о чём-то, чему уже не бывать.