Я бью тебя в своё лицо

      Солнце слепит глаза, несмотря на то, что небо застелила дымчатая вуаль облаков. Хэнк щурится и чувствует себя как в бане — душно и липко. Недавняя гроза осталась грязными лужами в выбоинах, воздух раскалëнный и влажный, жара плавит кости. Белая рубашка и брюки приварились к телу. Хэнк ещё никогда не ненавидел парадную форму и бессмысленный обычай её ношения в последнюю учебную неделю как в этот момент.       День, лавочка у подъезда Насти, Хэнк в мыслях ехидничает, что находится в самом эпицентре апокалипсиса — на улице ни души, а всë вокруг кажется непригодным для жизни. Уроки закончились около получаса назад и все, у кого есть мозги, спрятались в прохладных хрущёвках. Боря сидит один, волком глядит на знакомое окно и не может решиться написать.       Хэнк вообще не знает, как бросать девушку, он никогда с таким не сталкивался. Ему нужно позвать её на прогулку, подготовить и сказать? Может, следует без прелюдий сразу рубить с плеча, чтобы у неё не было надежд? Он без понятия. Какой бы Настя не показала себя в их первую встречу, она очень ранимая, он не знает, как смягчить удар. Хэнк пишет короткое сообщение с просьбой выйти на улицу. Пальцы оставляют влажные отпечатки на экране телефона, он стирает их и случайно открывает контакт Кисы. Тот не заходил в сеть уже полторы недели.       Хэнка передёргивает от пиликанья подъездной двери, он вскидывает голову и видит Настю. Она светится ярче солнца, рада его видеть, тянется в объятия, но Хэнк не даётся. Он делает шаг назад, стыдливо прячет телефон в карман и тупит взгляд в трещину на асфальте. Свершилось невозможное — он начал потеть ещё сильнее. Настя молча изучает его лицо, хмурится и делает шаг назад. — Борь, что случилось? Настён, извини.       Хэнк поднимает взгляд и смотрит ей в глаза. Он шумно вдыхает раскалённый воздух, открывает рот и тут же захлопывает, не в силах что-то сказать. Настя по-собачьи наклоняет голову в немом вопросе. Хэнк думает о Кисе и хрипит: — Я хочу расстаться, Насть. — Что?       Хэнк не понимает, что говорить дальше, и просто смотрит ей в глаза. Она умная девочка, должна всё понять. Настя понимает. — Борь, зачем это всё? Зачем ты был со мной всё это время? — Она складывает руки на груди, начинает злиться. — Я не знаю, Насть, я просто… — Он чувствует, что это не то, что он должен сейчас говорить. — Сука, всё ты знаешь, Хэнк! Ты вызывал меня в пекло, чтобы сказать, что хочешь расстаться? — Извини.       Руки Насти задрожали, как бы сильно она не пыталась это скрыть. У неё страшный взгляд и глаза на мокром месте. — Я не знаю, что говорить, Борь. Я так старалась для тебя, для нас, чтобы всё было хорошо. Я не знаю.       Боря протянул руки, чтобы обнять девушку. Настя резко отпрянула от него, будто от огня. — Не трогай меня, просто ответь, пожалуйста, почему? — Так надо, Насть, я не могу ска… — Иди нахуй, Борь. — Насть. — Ты даже причину сказать не можешь, ввалился, мол, Настенька, выходи, я хочу расстаться и мне похуй, что на это нет причины. Даже… Да даже Денис, сука, лучше тебя будет. Он меня хотя бы любил.       Слёзы всё-таки сорвались с ресниц на раскрасневшиеся щеки. Хэнк даже не может предположить, плачет она от обиды или от злости. Кажется, от всего сразу. — Причина есть, — опускает глаза. — Ты даже не опровергнул мои слова о том, что ты меня не любишь, Борь, — Настя в последний раз посмотрела на Хэнка со смесью любви и отвращения.       Она развернулась, оставив последнее слово за собой. Хлопнула подъездная дверь и Хэнк наконец позволил себе посмотреть Насте вслед. Вот и всё.       Хэнк молча подхватил рюкзак с лавочки и поплёлся домой. Внутри пусто. Он боялся, что испытает облегчение от разрыва отношений, но сейчас не чувствует ничего. Я заслужил.       Хэнку совесть не позволяет сейчас страдать, потому что всё, что происходит в его жизни, является последствием его решений. А что не последствия — карма за решения в прошлом.

***

      Киса не догадывается, какой сейчас день недели, какое число. Единственное, что он может знать наверняка, так это то, что за окном иллюминатора майское утро. Рыжик немного окреп, зализал свои раны и теперь бегает вокруг Кисы как обычный здоровый щенок. Его шерсть немного потемнела, он похож на слегка подгоревший хлеб. А ещё он очень громко скулит. — Малыш, потише. — Киса потирает раздражённые глаза и смотрит в потолок.       Рыжик тычется в бок, потом кусает за ногу, сразу после этого разбегается, врезается в руку, кусает за ухо, шумно плюхается у головы и скулит. И всё это меньше чем за тридцать секунд. Щенки – они же как дети. Киса искренне надеется, что не занимался такой же хуйнёй, иначе ему очень жаль маму.       Киса приподнимается на локтях, смотрит на Рыжика. Тот машет коротким хвостиком так, что по инерции всё его небольшое пушистое тельце ходит ходуном. Щенок тявкает. — У меня нет еды. — Киса чувствует себя одновременно и сумасшедшим, который разговаривает с псом, и мудаком, потому что ему нечем его кормить.       Рыжик тявкает и сильнее виляет хвостиком. — У меня нет еды, — повторяет.       Рыжик тявкает и прыгает на месте. Киса сдаётся. У него нет аргументов против.       Киса встаёт, потягивается, зевает. Ему нужно достать еды и, по возможности, помыться. Он оглядывается и с грустью смотрит на огненный свитер. Тот весь в шерсти, песке и грязи. Такой не носить, только на выброс.       Закинув рюкзак на плечо, Киса выходит из самолёта и щурится. Внутренние часы молчат, и он предполагает, что сейчас около пяти утра. Рыжик какое-то время бежит за ним, но быстро отстаёт, заприметив других щенков, братьев-сестёр. Киса выходит в город, оглядывает родные здания с пустой головой. Он понятия не имеет, где ему заполучить всё необходимое. Мама скоро должна уйти на работу. Дома никого не будет.       Киса сопротивляется этим мыслям. Ему кажется извращённой идея считать домом место, где умер человек. Он останавливается около лавочки у подъезда, скрытой в сирени. Прячется от палящего солнца. К большому удивлению Кисы, сирень не пахнет.       Со стороны подъезда раздаётся трель, тяжёлая дверь хлопает, мимо Кисы проходит мама Толстого, не замечая его. Она хорошая, работает в местной мясной, раньше они с Ларисой часто общались. Киса этому всегда удивлялся, потому что единственное, что мама покупала в ларьке, были пельмени. Могла бы и сала подогнать по дружбе.       Забитые ржавые шестерни в голове Кисы со скрипом сделали пару оборотов, и ему пришла гениальная мысль. Он подождал пару минут, чтобы мама Толстого ушла достаточно далеко, встал под окнами и заорал. — Паша! Толстый, блять! Дружок, вставай! Паш!       Чувства ностальгии и стыда смешались во взрывном котле веселья. Какой-то мужик с первого этажа начал орать в ответ что-то про полицию, но Кисе похуй, он в кураже. Его только начала догонять мысль, что, может быть, окна Паши выходят на другую сторону, как он видит удивлённое лицо одноклассника, выглядывающее со второго этажа.       Киса поднимается к нужной квартире, где его уже ждёт Паша. По-хозяйски заходит внутрь, скидывает в угол рюкзак, разувается под охуевшим взглядом Толстого и, наконец, здоровается. — Я за должком пришёл. Два косаря, помнишь? — Тогда приходи после экзаменов, сейчас у меня нет, — Паша складывает руки на груди, и по его лицу видно, что он ещё не до конца осознаёт происходящее. — Мне нужно помыться и что-то поесть. Позволишь — будем в расчёте.       Паша протирает лицо и, недолго думая, кивает. — Только побыстрее, через два часа выходить надо. Сегодня последний день, — делает паузу. — Ты пойдёшь?       Киса отмахивается в ответ и оглядывает квартирку. Небольшая, недорогая, похожа на его. Круглые настенные часы на кухне показывают шесть утра. Ему почти стыдно, что он разбудил Толстого так рано.       Паша включает воду, даёт Кисе полотенце. Под горячим душем шершавые ладони смывают грязную корку с кожи. Голова была такой грязной, что шампунь поначалу не хотел пениться. Разглядывая скудные уходовые средства для волос, Киса ненароком вспомнил маму. То, что он ещё не в розыске и его фото не висит на листовках с подписью «пропал человек» — уже о многом говорит. Она наверняка его понимает, наверняка уже простила, возможно, даже ждёт дома. Киса очень сильно скучает по ней, но он ни за что не вернётся. Он не сможет прийти, посмотреть ей в глаза и сказать: «Мам, я торч и пидор».       К выходу Кисы из ванной на столе его уже ждали сделанные на совесть бутерброды. Такие толстенные куски хлеба и колбасы Киса видел только в рекламе. — Чё, папа может? — У меня его нет. — У меня теперь тоже.       Чашку с чаем Киса положил на колени, разглядывая отражение трещин на потолке. С чёлки срываются капли, некоторые попадают в кружку, рябью разбивают изображение.       Хэнк ненавидит парадную форму. Все свои белые рубашки, брюки и пиджаки он планирует сжечь сразу же после выпускного. Последнее школьное утро, он идёт по выученному маршруту, стараясь держаться в тени. Ветер горячий и сухой, на лазурном небе ни облачка.       Вежливо поздоровавшись с охранником, Хэнк плетётся по старой лестнице к нужному этажу на первый урок. Он опоздал всего на пятнадцать минут, сегодня, можно сказать, праздник. Дверь скрипит, открываясь. Хэнк думает о том, что наверняка будет скучать по этому звуку. — Хенкин, доброе утро, — добро поприветствовала его преподавательница. — Здрасьте, — оглядывает кабинет. — А где все?       Учительница хмыкает и утыкается в журнал. Хэнк потерянно оглядывается снова в надежде что все разом появятся. Не вышло. Он осторожно проходит и присаживается за свою парту. Единственные разы, когда Хэнк приходил на занятия первым были в первом классе — отец подвозил на служебной машине.       На столе по инерции появляются тетрадь и ручка. От нечего делать Хэнк открывает последнюю страницу и играет сам с собой в крестики-нолики. Он проигрывает, когда через пять минут открывается дверь и заходит сначала Паша, а за ним Киса. У Хэнка сердце больно ударяется о рёбра. Они вежливо здороваются и садятся каждый на своё место, Паша прихрамывает за вторую парту, Киса – за последнюю у окна.       Киса выглядит хуже, чем Хэнк мог себе представить. Сейчас он не то, что в морду дать не может, друг выглядит так, будто поднять руку для него будет непосильным. Киса дрищ, на нём как на вешалке висит огромная белая рубашка поло, предположительно, Паши. Поредевшие патлы отросли, торчат в разные стороны, самые длинные закрывают половину лица, но всё равно видно яркие красные прыщи и какие-то высыпания. Киса весь в синяках, походка у него нетвёрдая. Хэнк отводит взгляд обратно на тетрадь, чтобы не пялиться так откровенно. Кисе похуй.       Дверь скрипит. Хэнк надеется, что придёт кто-то, кто сможет сломать эту страшную тишину. В кабинет заходит Ритка. Она здоровается со всеми, находит его глазами, и в один момент её светлое лицо омрачает гримаса отвращения. Хэнк хочет провалиться на месте. Голова падает на сложенные руки и до звонка на перемену он её не поднимает. Самый лучший день — Ну, Борь, пойдём выйдем, — Рита хватает Хэнка под руку и вытягивает в коридор. — Рит… — Хэнк не молит о прощении, он смирился со своей гибелью, как только она вошла в кабинет.       В курилке не так жарко, Хэнк и Рита спрятались в тени деревьев. Яркие, в солнечных лучах, листья шелестят от горячего ветра. Рита потягивает сладкую электронку, а Хэнк разглядывает свежие объявления на стене гаража. В такую жару ни есть, ни спать, ни курить не хочется. Ни, тем более, выяснять отношения. — Не томи, пожалуйста. Я долбоёб, еблан, тварь, знаю. Не надо меня наказывать, я сам себя наказываю, — Хэнк переводит взгляд на Риту. — Этого недостаточно. Я же тебя просила по-человечески, — выпускает пар в лицо. — Теперь я должна тебе кадык вырвать. — Ты ничего не знаешь, — Хэнка начинает бесить этот диалог и эта ситуация в целом. — Я знаю достаточно, — долгий взгляд. — Ты видел Кису? Ты в курсе, что он к тебе неровно дышит? Ты из-за этого Настю бросил?       Хэнк не замирает в оцепенении, не накидывается с расспросами. Рита ждёт реакции, а вместо ответа провожает взглядом спину удаляющегося в школу Бори. Она отворачивается, смотрит на кирпичную стену гаража и почти сожалеет, что старую выцветшую надпись перекрыли бессмысленные новые.       Киса включается в настоящее и реальное вместе с тычком в плечо. Толстый попал пальцем прямо в новый налившийся синяк. Наваждение уходит, Кисе приходится заставлять себя дышать и моргать. — Перемена кончилась, ща история.       Кабинет физики пустой, они одни. Киса забирает рюкзак и шаркает за Пашей по коридору, будто совсем не помнит, где находится кабинет. Школа полупустая, выпускные классы пришли в своëм худшем составе за все годы обучения.       Съеденные под корень ногти пошкрябали по щеке, на пальцах осталась кровь. Киса размазывает ладонью по щеке оставшуюся.       Паша останавливается и Киса врезается в широкую спину. Он поворачивается с таким лицом, будто ожидает ответа, но у Кисы его нет. Он напрягает извилины и оглядывается. Его окликнули, видимо, повторно. Хэнк стоит в пяти метрах от них, напряжённый и испуганный собственным порывом. — Не знаю, что у вас там творится, но… Решите это уже наконец. — бросает Толстый и уходит.       Хэнк прямо смотрит на Кису. Киса смотрит в его сторону, волосы закрывают глаза, нельзя понять наверняка направление его взгляда. Он прочищает горло и спрашивает на весь коридор. — Ты пиздеть хочешь? — Отскакивает от плохо прокрашенных стен и грязного кафельного пола.       Хэнк так давно не слышал голос Кисы, что был бы у него хвост — неприменно бы завилял им. Гнусавый, хриплый и такой надломленный сейчас, будто Киса давно не говорил. — Да, — слишком уверенно для того, у кого вот-вот затрясутся колени. — Я не собираюсь орать на весь коридор.       Хэнк быстро подходит и не даёт себе времени собраться, сразу же выпаливает. — Я был неправ. — Да. — Вань, прости. — Нет.       Хэнк делает шаг к Кисе, нерешительно поднимает руку, всего секунду думает о своëм поступке и зачëсывает ему чëлку назад. Кожа под бровями зашелушилась до красноты, глаза впали, сухие и неживые, как у гнилой рыбы, смотрят исподлобья. Равнодушно. Рука падает, Хэнк отводит взгляд. — Мне пора. Ждут, — Киса впервые за весь диалог фиксирует взгляд и будто пытается что-то найти в глазах напротив.       Киса разворачивается и уходит, оставив свой последний школьный день липким и недосказанным. Хэнк прячет холодные руки в карманы, впитывает его остывающее присутствие. Он думает, что прихрамывающая походка Кисы напрямую связана с тем, что тот обдолбан. Хэнк не знает, что Киса чист уже четыре дня. Хэнк не догадывается о том, что организм Кисы убит так сильно, что собачий укус на бедре просто не может зажить. Хэнк и подумать не может, насколько Киса гнилой.