Я бью тебя в своё лицо

3 неделя.       Хэнк ввалился домой на ватных ногах, еле снял с распухших от жары ног кроссовки и едва смог пересилить желание лечь прямо в коридоре. Прохладный паркет манит, он не может больше сопротивляться. — Борь, ты чего? — Оксана смотрит на него как на умалишённого. — Написал. Литературу, — во рту одновременно сухо и вязко, выходит отрывисто. — Дурак.       Оксана бережно помогает дойти Хэнку до кухни, где он тяжело валится на табуретку и сразу же роняет голову на стол. — Всё так плохо? — Ставит стакан с водой рядом. — Надеюсь, нет. Просто жарко, — влил в себя за два больших глотка. — Кто вообще придумал сдавать экзамены так рано? Десять часов утра, сбор в девять, прийти в восемь, встать в шесть… — Господи, Боря, — Оксана накинула ему на голову холодное мокрое полотенце. — Сколько тебе ещё так страдать? — Бесконечно.       Оксана хмыкнула и оставила его одного на кухне. Может, Хэнк совсем чуть-чуть перенервничал и жара попросту его добила. В их аудитории не было ни кондиционера, ни открытых окон, зато новенькие свеженькие камеры висели на всех четырёх углах кабинета. От воспоминания об этом ему вновь поплохело.       Табуретка рядом скрипнула, Оксана присела и разложила на столе свой выпускной альбом. Хэнк видел его только украдкой, сестра не показывала его никогда. Она раскрыла сразу же последнюю страницу, где на развороте уместился весь их класс. — Это был плохой год для сдачи ЕГЭ, я говорила? Не только у меня всё было плохо, у половины класса. — Оксана ткнула в девочку с синими волосами, — Вот она, например, не смогла набрать проходных на истории. Два года с репетиторами… Короче, поработала год и пересдала на 80. — Палец проскользил к следующему глянцевому лицу.       Хэнк искренне благодарен, что сестра так его поддерживает. Конечно, это не конец, он не должен нервничать, всё поправимо. Долгий рассказ почти о каждом её однокласснике убаюкал Хэнка. Он положил голову Оксане на плечо прямо как в детстве и практически не вникал в слова, поняв основную суть: «всё будет хорошо». Услышав о последнем однокласснике, Хэнк подумал, что совсем рехнулся. — Повтори, пожалуйста. Я прослушал. — Денис вообще после девятого свалил со справкой вместо аттестата. Насколько я знаю, живёт нормально, подрабатывает прямо как ваш Генка подрабатывал. Не благородно, зато деньги есть.       Выпускной альбом закрылся. Хэнк отнял голову от плеча сестры и посмотрел на неё с таким ужасом в глазах, что Оксана восприняла на свой счёт. — Ты знаешь, я не одобряю, — медленно, как говорят с буйными пациентами в психлечебницах. — Я его знаю, он… Знакомый. — Так он твой знакомый. И как он? — Ну… — Хэнк потупил взгляд, вспоминая хлеставшую кровь из носа Дениса в последнюю их встречу. — Нормально.       Оксана нахмурилась. Хэнк сжался на стуле. Он надеется, что она не станет спрашивать обстоятельства их знакомства, потому что, будем честны, они очевидны. Пауза затянулась. — Ты можешь рассказать про него? Каким он был в школе? — Хэнк чувствует, будто это недостающая деталь пазла, о котором он и не знал. — Денис… Такой педант, знаешь? Старший сын в нищей семье, одежда одна и та же, но всегда чистая и выглаженная. Я списывала у него на истории, он хороший парень. Потом у него был какой-то странный роман с мелкой девчонкой, никто не вдавался в подробности, но он просто перестал учиться. Начал прогуливать, приходил мятый и спал на уроках, начал барыжить. На экзамены просто не пришёл, а потом мы узнали, что все деньги на мелкую тратил. История у них мутная, я не вдавалась в подробности. Знаю только, что он пытался на себя руки наложить, когда она его бросила. Такой вот Денис.

***

      Асфальт раскалён и плавится под ногами. Хэнк идёт по направлению к родному пепелищу. В рюкзаке звякают друг о друга консервы с собачьим кормом и жестяная миска. В такую жару плохо не только людям. Если Хэнк может снять ветровку, то собака свою шерсть сбросить просто не может.       Надеется ли Хэнк очистить карму уходом за бездомными животными? Он не думал над этим так глубоко, но если бы вопрос был бы поставлен прямо, он бы согласился. Его всё достало. Экзамены, одиночество, абсолютная потерянность в своей жизни. Он ощущает себя сторонним наблюдателем, не способным ни на что. Хэнк будто смотрит паршивую русскую драму. Ему не нравится. Он принимает решение сделать хоть что-то по собственной воле, что не навредит ни одному живому существу. Он хочет опровергнуть въевшуюся в подкорку мысль о том, что своими действиями приносит только боль.       Шаг сам замедлился, когда Хэнк увидел сгоревшую базу издалека. Сквозь чёрную копоть уже проклюнулась высоченная осока. Живот неприятно скрутило.       Собак пришлось поискать. Щенки уже немного подросли, нежатся в тени самолёта. Они совсем не боятся чужака, Ботанито подходит сама с высоко виляющим хвостом и высунутым языком. Хэнк осторожно кладёт на землю рюкзак и достаёт миску, бутылку воды и банки с кормом. Собаки, не привыкшие к такой еде, не сразу начинают есть, осторожно обнюхивают и Хэнк может поклясться, что они смотрят на него с подозрением.       Сытая Ботанито ластится так сильно, что Хэнк теряет равновесие и падает. Щенки присоединяются и залезают на него, играясь между собой. От собачьего запаха и духоты немного закружилась голова, а ладони Хэнка такие чёрные от грязной шерсти, что она оттирается катышками. Он весь в шерсти, пыли, собачьих слюнях и думает только о том, что не знает, есть ли у него аллергия на собак.       Из самолёта выглядывает песочная макушка. Нерешительно щенок подходит к своим братьям и сёстрам, обнюхивает Хэнка и кусает за локоть. Тот вскрикивает и щенок пугается, убегает обратно в самолёт. Хэнк понимает, что щенок не ел и не пил, наверняка он хочет есть. Тем более прятаться в самолёте в такой солнцепёк не самая лучшая идея — он как нагретая консервная банка, внутри температура наверняка градусов под сорок.       Хэнк осторожно выпутывается из вороха лап-хвостов-носов и тихо заходит в самолёт. Внутри действительно ужасно жарко и не хватает воздуха. Пахнет собачьей мочой и чем-то ещё, очень знакомым. Щенок лежит в хвосте самолёта на тёмной подстилке, полностью покрытой светлой шерстью. Хэнк тянет к нему руку познакомиться, но щенок прижимает к голове короткие ушки и рычит, застыв. — Малыш, ну ты чего?       Хэнк расстроен. Даже щенок не хочет иметь с ним дела. Он возвращается с рюкзаком и миской, наливает воду и подталкивает ближе к лежанке. Хэнк сел прямо на пол, всё равно одежда грязная. Пока щенок занят питьём, он немного разглядел лежанку. Кисин огненный свитер. Вот оно как. — Молодец. Охраняешь. Мне бы у тебя поучиться.       Хэнк уходит, чувствуя себя ещё хуже.       Отец встречает его сразу в коридоре. Взгляд оценивающе проскользил по грязной одежде, цепляясь за собачью шерсть. — Где был? — По тону сразу стало понятно, что сейчас будет допрос. — Гулял, — Хэнк садится и прячется от взгляда, расшнуровывая кроссовки. — С кем? — Один, — Хэнк выпрямляется и слегка толкает отца в плечо, проходя.       Настроение и так ни к чёрту. Константин Анатольевич хмыкает и идёт вслед за Борей в его комнату и останавливает рукой дверь, когда тот хочет её закрыть прямо перед носом. Хэнк кидает взгляд, за который ему в детстве точно дали бы подзатыльник, и стягивает с себя мокрую грязную футболку. — Мне Лариса звонила, мама Вани. Спрашивала, где он, дома не появляется уже третью неделю, — Отец складывает руки на груди.       Хэнк застывает на месте. Всё не могло быть настолько плохо. — Я… Не знаю, — смотрит испуганно. — В смысле не знаешь?       Пауза. — Ты на полном серьёзе говоришь мне сейчас, что у твоего друга отец умер, а ты не знаешь, где он? Ты еблан?       Они смотрят друг на друга. Хэнк мнёт в руках футболку, с которой сыпется шерсть, ему жарко и холодно одновременно, но больше всего ему страшно. Лицо отца мрачнеет. — Ты же дуэлянт херов, Боря! Про честь что-то говорил, не припоминаешь? Господи, — устало потирает лицо ладонями, — кого я воспитал.       Константин Анатольевич закрывает дверь с таким грохотом, что треск стёкол преследовал Хэнка весь оставшийся день.

***

      Киса сидит на лавочке под своими окнами и подкидывает ключи. Ловит он их с переменным успехом, ему нравится, как они звякают об асфальт. Две бабушки, сидящие по обе стороны от него, смотрят на него как на умалишённого. — Ванюш, чё, папка правда помер? — Скрипит та, что справа. — Да, правда помер, — подкидывает. — Это я его нашёл, — звяк. — Инфаркт случился, — поднял.       Бабушки начали охать, мол, как же так, один молодняк помирает. Экология, нервы, правительственные заговоры. Кисе хорошо в их обществе, старушечьи разговоры перебивают его страшные мысли. Он сидит уже час и спорит сам с собой. Зайти или не зайти. — Мамка твоя уж извелась вся, ты поди домой. Нельзя ж так. Ты у неё один остался, кровинушка как никак, — Та, что слева, с силой пихает Кису в плечо.       Так и решаются все вопросы. Он встаёт, прощается с новыми подружками и заходит в подъезд, отрезая себе путь к отступлению. Раньше подъём на второй этаж не казался Кисе настолько сложным. Колени ходят ходуном, лёгкие горят, он практически наваливается на свою дверь, ковыряясь ключами в замке.       В квартире затхлый запах. Киса не скидывает обувь, наверняка у него не будет сил надеть её обратно. — Мам? — гнусавый голос режет тишину.       Кисе никто не отвечает. Было бы драматичнее, если бы по квартире раздалось эхо, но она слишком маленькая и Киса устал от драмы. У папы точно была заначка.       Киса лезет в отцовские шкафчики. Всё осталось нетронутым, будто мама думает, что Антон может вернуться. Там нет ничего запрещённого, только шмотки, книги и какой-то мусор. Киса включает голову. Если бы он прятал дома, куда бы он положил, чтобы мама не заметила?       Киса вытряхивает все книги до последней. Заглядывает в сливной бак. Киса отчаивается и идёт на балкон покурить. Спрятанная на чёрный день пачка лежала нетронутой. Киса щёлкает зажигалкой, с невероятным удовольствием смакует первую тяжку и заглядывает в пачку, чтобы подсчитать сигареты. 9 сигарет и один зиплок. Киса давится дымом и смеётся.       Хэнк лежит на полу, тупо пялясь в потолок. В бок врезается пустая банка от энергетика. Отец игнорирует его уже который день, делая вид, что Оксана единственный ребёнок в семье. Хэнк может его понять, он его прощает. Он тоже был бы разочарован в своём сыне, выкини он такую хуйню. Себя Хэнк простить не может.       Ни за то, что бросил. Ни за то, что не поверил слухам. Ни за то, что не поднял тревогу, как только увидел Кису. Нужно было всё понять ещё тогда, когда его шантажировал Серёга. Всё было ясно ещё в раздевалке.       Хэнк выходит на улицу в чём был, домашние шорты и какая-то застиранная футболка. Он знает, что проебался везде, где мог. Он идёт так долго, погружённый в собственные мысли, что когда приходит, удивляется. Больница. — Извините, молодой человек. Посещение сейчас закрыто, Егор на обследовании, — женщина за стойкой играет сочувствие. Хэнку тошно. — Я могу подождать? — Он так откровенно молит, что она теряется. — Можете, но Вас не пустят. Не сегодня.       Хэнк уходит не попрощавшись. Он соглашается с судьбой, послушно идёт туда, куда должен был сразу пойти. Кроссовки на босые ноги уже стёрли все мозоли в кровь, ещё чуть-чуть, и начнут хлюпать. Черта города, заброшенные сезонные домики для туристов и, наконец, база. Собаки рады его видеть, он ненадолго останавливается, здоровается с ними и идёт дальше.       Самолёт.