Я бью тебя в своё лицо

Мёртвые не хвалят, не бранят Не стреляют, не шумят Мёртвые не сеют, не поют Не умеют, не живут

      Анжела не понимает, куда ей прикрепить верёвку, чтобы было как в фильмах: ногами оттолкнуть стул и зависнуть под потолком, надеясь, что шея сломается быстрее, чем лёгкие начнут гореть. Роскошный высокий потолок, дорогущая люстра, а верёвку намотать не на что.       Бельевая верёвка не выдержит, Анжела это знает. Она нашла в кладовой комнате старую, джутовую, толстую и неприятную наощупь. Шершавый канат треплется в холодных мокрых руках, пока глаза выискивают место. Шкаф не подойдёт, будет возможность ногами оттолкнуться и спастись. Сидя и лёжа тоже не вариант, слишком хардкорно. Анжела тяжело вздыхает и запрокидывает голову. Тянуть уже нельзя, завтра первый экзамен. Взгляд цепляется за карниз.       Покачиваясь на стремянке и напевая под нос, Анжела Бабич колдует с узлом, чтобы он не развязался раньше времени. Всё-таки повеситься на окне — хорошая идея. Её быстро обнаружат. Она даже не стала писать прощальную записку.       Затягивая узел на шее, она до конца не понимает, хочет жить или нет. Отталкивая стремянку, она начинает сомневается. Когда она бьётся в конвульсиях и пинает окно, она хочет, чтобы её спасли.

***

      Город безвкусный. Воздух почему-то пахнет газом. Машины, люди, собаки — все звуки потеряли свой цвет и характер. Хэнк, не в силах отличить комариное жужжание от заливистого детского плача, идёт напролом к эшафоту. Глаза смотрят вперёд, но видит он только последствия своих ошибок. Чёрный силуэт самолёта у подножия оранжевого закатного неба приближается с каждым шагом, и Хэнк не готов ни к чему, что он может там увидеть.       Слабый ветерок гуляет от разбитого иллюминатора и играет с тёмными отросшими кудрями. Хэнк надеялся, но всё равно на миг потерял дыхание. Он никогда не боялся Кису так, как сейчас.       Силуэт развалился на кресле, одну ногу спустил на пол, руки скрещены на груди. Голова висит, подбородок утыкается в грудь. Поза выглядит почти мёртвой. То, что лежит в кресле, мало чем похоже на Кису.       Хэнк врос в пол, не позволяя себе подойти ближе. Он чувствует себя не предателем, а придурком. Униженным самим собой и отцом-долбоёбом.       Премию лучшего сына в этом году получит тот, кто не был на похоронах собственного бати, но с достоинством принял наследство в зиплоке. Он снюхал прямо в самолëте, чтобы распасться тут на атомы, стать одной из частей летательной машины и ничем одновременно. Время играет в мëртвую петлю, вскидываясь в темпе и резко замедляясь. Стены ползут вниз грустными часами Сальвадора Дали. Киса вместе с ними. Окна где-то в зените мерзко подмигивают.       Хорошо, тепло и безопасно. Он давно такого не чувствовал. Будто Киса снова в утробе матери, он защищëн и ничто в мире не сможет сделать ему больно. Хочется прыгать, бегать, деть свою энергию куда-то, но он остаëтся на месте, в неудобной позе привалившись на кресло, потому что так спокойнее. Рыжик пару раз куснул его за ногу, вечность или секунду назад — Киса не знает. Грязным ботинком под рëбра щенку – и больше он не доставляет хлопот. — Кис?       Хэнк, переступая через себя, переступает через порог. Он хочет одёрнуть друга, встряхнуть и по-братски похлопать по спине, сказочным образом забыть всё, что произошло за эти три недели. Чтобы Киса забыл это. Вернуться в заплесневелую душевую кабинку, выкинуть мысли о том, чтобы сбежать от него, не верить злым словам. Теперь Хэнк понимает, кто тут подонок и кому надо лечиться. Здесь, на корточках перед Кисой, смотря на него снизу вверх, Хэнк позволяет себе ткнуть того пальцем в щиколотку и улыбнуться. Радость от встречи. Киса единственный, кто ему сейчас нужен, но Хэнк убивает в себе мысль, что он сам ему в хуй не упал, и уже давно.       У собачек Павлова был рефлекс — по звону колокольчиков выдавалась еда долгое-долгое время, поэтому как только они ловили ушками похожие мелодии, у них начинала выделяться слюна. Кису трахали за каждую дозу, он просто становится послушным. Именно поэтому когда кто-то тычет его в ногу, Киса отмирает и переворачивается, съехав вниз, чтобы повалить на сидение свои рëбра. Колени разъезжаются по полу, он цепляется руками за спинку и ждëт. Сзади долгая тишина. — Вань, ты чего, Вань?       Хэнк усаживает Кису обратно в приличную позу без особых усилий. На ощупь он просто мешок с костями, а весом не больше дворовой собаки. Руки сами по себе взмыли убрать вьющиеся пряди с глаз. Отросшие, грязные, осыпающиеся в руках. Посмотри на меня, пожалуйста.       Левой рукой Боря придерживает ватную голову Кисы, а правой неумело заправляет длинные волосы за уши. — Кис, я тут, смотри, — Хэнк поджимает губы и стискивает челюсть, проглатывая появляющийся в горле ком, — Кис, я рядом, пожалуйста, смотри, я тут.       Киса смотреть не хочет. Видно, как напрягаются мышцы глаз, с каким усилием он переводит взгляд в сторону. Хэнк сдаётся. Голова рушится лбом на краешек кресла, между ног Кисы, а руки опускаются и хватаются за колени так, будто никогда не отпустят.       Хэнку кажется, что он трогает живой труп. Будто здесь от Кисы только набитая камнями грязная одежда. Все проблемы за пределом самолёта смешны и абсурдны, ничего больше не имеет смысла. Мышцы Кисы под ладонями сокращаются в хаотичном порядке, будто в ленивой предсмертной конвульсии. — Вань, извини, — дежавю, — блять, прости.       Внутри разрывается шар с вязким и густым мазутом, перекрывая все дыхательные пути. Хэнк дышит часто и поверхностно, будто лёгкие не могут раскрыться.       И Киса понимает, что это не Серëга. Это Хэнк. Киса думает, что он у него галлюцинации. Ладонь теряется в ржаных кудрях, взъерошивая. Он не знает, почему Хэнк плачет, ведь всë хорошо. Здесь тепло, безопасно и хорошо. Даже скулящий рядом Рыжик больше не действует на нервы. Будто вся семья в сборе.       Рот с трудом приоткрывается. Киса чувствует, что корочки с верхней губы остались на нижней. Он лихорадочно их слизывает и говорит впервые за несколько дней. Хэнк не слышит, Киса сам не слышит себя. Горло напрягается, кадык ходит вверх-вниз. — Почему ты плачешь? — хрипит.       Зрачки-точки находят светлые волосы. — Всë же хорошо. Зачем плакать.       Последние лучи скользят по измученному спокойному лицу Кисы. Он приподнимает одну бровь, по старой памяти парадируя стервозное выражение лица Дениса. Хэнк неверяще смотрит на него. Мёртвые точно не могут говорить. Только если Хэнк не сошёл окончательно с ума и не разговаривает с галлюцинацией, вжимаясь в пустое кресло. Киса хрипит, когда Хэнк сдавливает его живот в крепких объятиях. Внутри разливается горькое тепло. Киса продолжает медленно гладить Хэнка по волосам. — Я не должен был, — шмыгает носом, тараторит и надеется, что говорит внятнее Кисы, — уходить от т-тебя и толкать тогда не должен был, Вань. — Хэнк неровно гладит спину Кисы, чувствуя каждый позвонок. — Спасибо, — хрипло и полусонно.       Киса теряет себя в тепле, взгляд не может задержаться ни на чëм, все предметы плывут. Макушка Хэнка поднимается с каждым поверхностным вдохом. Очертание светлых волос ярким пятном мажет по внутренней тьме. Кожу жжёт в месте прикосновений, мерещится запах гари. — Уходи, — предложение. — Не хочу, — ответ.       У Хэнка утром экзамен по русскому языку. Он не сможет прогулять и вероятно не сможет затащить на ЕГЭ Кису, который будет на отходах. По всем писаным и негласным законам он должен уйти, но не хочет. Ему намного спокойнее здесь, в грязи и собачьей шерсти, слышать, что сердце за тощей костлявой грудью ещё бьётся.       Смутное облегчение накатывает предсказуемо. Ком в груди развязался, больше ничто не сможет вывести Хэнка из равновесия. Собственное тело ощущается тяжёлым и чужим. Он обмякает, сгорбившись над коленями Кисы, сидя прямо на полу самолёта.       Хэнк винит себя за то, что оттолкнул Кису. Киса знает, что вся вина лежит на его плечах — он сам попросил Хэнка отстать.       Разбудил Кису не будильник Хэнка, даже не боль в шее, спине и ногах, а собственное оглушающе громкое сердцебиение. Холодный самолёт, сохранивший ночную прохладу, встречает ознобом. Киса распахивает глаза, не чувствуя на ногах тяжести и заторможенно оглядывается в поисках Хэнка. Тот давно ушёл, оставив после себя шлейф обречённости. Киса помнит, что его будили, кажется, заставляли идти на экзамен. ЕГЭ — абсурд, когда твоё тело дрожит в ожидании укола.       Рыжик скулит. В последнее время он редко радуется, хотя у него пёсье детство и вроде как должно быть иначе. Киса вспоминает, как сильно пнул его вчера. Он испытывает такое сильное отвращение к себе, что даже не может извиниться перед собакой. Не может сказать вслух «прости меня».       Сердце в ушах скачет неровным ритмом. Низкие тучи скрыли солнце, мрачное депрессивное утро ставит окончательную точку. Киса отламывает железную деталь от сломанного кресла, похожую на палку, и выходит из самолёта. Собаки рады его видеть, виляют хвостом, но он не может позволить себе смотреть в их сторону. Ему стыдно. Ноги плетутся до того места, где заканчивается старый проросший асфальт, и он приступает. Мышцы сводит, болят даже те, о существовании которых Киса не знал, но ненависть к себе больше, чем боль. Она та мотивация, которой ему не хватало. Киса роет себе могилу.       Встречающие учителя в коридоре школы скептично осмотрели Хэнка с головы до ног. В чём был, в том и пришёл. Грязный, уставший, забежавший домой только за паспортом и ручкой. Он не чувствует вины за то, что ушёл утром от Кисы. Жалеет о том, что не смог приволочь его сюда.       Классная руководительница пересчитала всех детей, сверила списки. Она отошла переговорить с каким-то другим преподавателем и так и не вернулась к моменту, когда их распределили по кабинетам.       Снова душно, снова в голове туман. Гнетущая атмосфера. Хэнк оглядывает выпускников. Выглаженные белые воротнички, прилизанные грязные волосы, полная сосредоточенность на бланках. Из последних сил Хэнк сдерживается, чтобы не расхохотаться прямо там, под камерой и полным недоумения взглядом строгого наблюдателя. Он пишет наугад.       Киса вырыл уже с полметра ямы. Запах собственного пота такой яркий, что пробил вечно заложенный нос. Волосы налипли на лоб, пальцы уже не могут без скрипа разжать железяку, но он продолжает с упорством. Жизнь подарила ему последний шанс, единственное, с чем он не должен был облажаться — с собакой. В голове кадром циклирует то ли воспоминание, то ли придуманная проекция, как он пинает Рыжика. Скулёж эхом вращается от одного уха до другого. Закроешь глаза и зажмёшь уши — не поможет, всё в твоей голове. От этого Киса не сможет избавиться, как бы ни хотел. Отвращение к собственному существованию настолько сильно его захлестнуло, что слёзы уже кажутся жалкой пародией на эмоции. Таких плохих людей не существует. Не должно существовать.       Яма метр в глубину. Полтора метра. Два. Киса выкидывает палку и ложится. Всё станет лучше. Мама будет им гордиться, Рыжик получит своё счастливое детство, Хэнк не будет плакать. От Кисы требуется просто пережить ломку здесь, в земле.       Хэнк одним из последних вышел из аудитории. В коридоре он значительно опустошает кулер и спускается на первый этаж. По опыту прошлого экзамена он может отметить, что в холле подозрительно тихо. У одноклассников серые лица, кто-то плачет. Хэнк подходит к Рите, которая выглядит наиболее живой. — Так плохо написали? — Анжела повесилась.       Хэнк оглядывает коридор снова, чтобы удовлетворить тупую мысль переспросить у Анжелы. Даже немного стыдно за собственное равнодушие. — Кто сказал? — Классуха. Вчера ещё повесилась, но нашли сегодня. Когда она на экзамен не пришла и на звонки не отвечала, пришлось звонить родителям. Бабич прям во время звонка нашёл. Даже записку не оставила, сучка. — О мёртвых… — Заткнись, Хэнк, — тут же перебила его Рита. — Ты подумал, что будет с Мелом? — Она кинула последний взгляд и ушла.