Я бью тебя в своё лицо

— Привет. — Пауза. — Господи, ты так ходил на экзамен?       Оксана встретила Борю в коридоре. Её серьёзный взгляд и залёгшие тени под глазами меркнут на фоне яркой искры жизни в глазах. Хэнк едва не упал без чувств от прилива нежности. — Да. А ещё писал наугад. Беру пример со старшей сестры.       Оксана отвечает подзатыльником. Хэнк рад наконец-то видеть в ней свою сестру, немного капризную и строгую, но такую же жизнерадостную. Он чувствует ответственность за неё, ему нужно уберечь её от дальнейших потрясений настолько, насколько это возможно. Возможно, через какое-то время он сможет рассказать ей, что происходит в его жизни, но только не сейчас.       К тому моменту как Хэнк переоделся и снова стал похож на человека, Оксана уже ждëт его на кухне с чаем в кружке с котятами. Солнце робко выглядывает из-за туч, с каждым разом всё дольше палит на проклятый город и прячется обратно. Горячий ветер из распахнутого настежь окна пробирает до костей, наконец-то прогревает. — Боря, я хочу тебе кое-что сказать. Ты только не расстраивайся.       Хэнк тут же напрягся. После таких слов обычно как раз следует то, из-за чего стоит расстроиться. Ароматный пар чая утратил своё очарование. — Мне предложили работу тренером и я думаю согласиться. Ты не поверишь, где. — Я весь внимание. — В Рязани. Совсем недалеко от Москвы, там на электричке часа три, и я в столице. Плюс мама рядом, а то я волнуюсь. Она до сих пор не позвонила и не написала ни разу. Меня тут больше ничего не держит. Без обид. Оксана может уберечь себя сама.       На лице Хэнка расплывается гримаса, напоминающая радость. Оксана искренне смеётся. — Я не прошу твоего разрешения, я ставлю перед фактом, Боря, — сказала как отрезала.       И Хэнк моментально смиряется. Ей это пойдёт на пользу. Перспективы другого города могут помочь Оксане пережить и забыть. Плевать, что он не в силах искренне порадоваться за неё. Хэнк принимает свою внутреннюю гниль, ожидания и внутренний образ самого себя сломлены. Остался он один, с плохими мыслями и плохими поступками, не надеющийся ни на что. Надеяться значит разочароваться. — Ты уже купила билеты? Могу я хотя бы проводить сестру до поезда? — Вот сейчас как раз планировала.       Оксана сияет.       Киса лежит в земле и единственное, на что он способен, это дышать. Даже такое простое и заложенное природой в автоматизм действие получается с трудом. Не ясно, мышцы так отвратительно сводит от раскопки могилы или это уже начались отхода. Ему просто ужасно. Если он переживёт это, то никогда больше не сможет смотреть в сторону наркотиков. Если не переживёт, то итог тот же. Одни плюсы.       Всё тело ощущается белым шумом. Болит, колет, тянет, чешется и немеет. Глаза не могут закрыться — веки сухие и царапают глазницу. Киса отбивает пальцем как старым метрономом себе по плечу три четверти, чтобы не сойти с ума. Раз… Два… Три… Раз…       Начинает казаться, что длинные корни сорняков, выглядывающие из темноты грязи, шевелятся. Киса смаргивает наваждение и жмурится от боли. Шум ветра, разгулявшегося там, наверху, напоминает ему, что мир есть. Его страдание — одно маленькое страдание из миллионов таких же, ничего не значащих. Он не один.       Хэнк помог собрать чемодан Оксане. Она так воодушевлена, что купила билет прямо на завтрашний день, и совершенно плевать ей, как может отреагировать отец. Вещей с собой взяла мало, только самое необходимое. Плакаты на стене, шкатулка с украшениями у настольного зеркала, книжная полка — всё остаётся тут. Хэнк не хочет драматизировать, но думает о том, что какой-то отпечаток личности его сестры останется в этой комнате. Скучать будет труднее. — Не переживай, я буду приезжать. Или ты ко мне, я буду рада. Ой, Борь, всё. Рано говорить об этом. Мне, может, вообще не понравится и я вернусь.       Оксана присаживается рядом с Хэнком на край кровати и устало роняет голову ему на плечо. Автоматически он приобнимает её, продолжая разглядывать комнату. Большим пальцем бездумно поглаживает плечо, впитывая её присутствие как в последний раз. Низкие тëмные тучи всё-таки победили в схватке с солнцем за небо. — Будет дождь, — Оксана поворачивает голову к окну. — Будет, — Тупо соглашается. — Мне нужно идти. У меня друг возомнил себя Диогеном, только не в бочке живёт, а в самолёте. В том парке Проповедника, помнишь? — Ты про Кису сейчас говоришь? У тебя вроде друзей больше нет.       Хэнк пожимает плечами и встаёт. С таким сильным ветром обивка самолёта может не выдержать этого дождя, Киса простудится и точно умрёт в канаве. В рюкзак летит палёный трешер и лёгкое продовольствие, которое торчок сможет переварить. В коридоре, уже выходя, Хэнк недолго думает и хватает первый попавшийся под руку зонт. Уже на улице он видит, что это зонт Кисы.       Самого Кисы не обнаружилось ни в самолёте, ни в окрестностях. Дождь косой струей бьёт в лицо, огибая зонт. Ветер оглушает, ломая спицы зонта то в одну, то в другую сторону. Стена воды сужает радиус видимости вдвое. Хэнк хочет плюнуть на всё и пойти домой, но не хочет. С недавнего времени он поклялся себе поступать только так, как велит ему внутренний компас, поэтому сейчас он не оставит своих попыток. В небольшом отдалении он замечает неизвестного происхождения пригорок, которого никогда раньше не было. Ландшафт заброшенного парка развлечений Хэнк знает как свои пять пальцев. Борясь со страшным ветром, он идёт вперёд и наконец находит свою пропажу на пару метров под землёй. Сначала Хэнку показалось, что это любой другой бомж, но точно в такой же позе Киса спал на его диване бесчисленное количество раз. — Ты еблан? — Хэнк кричит, но сам себя слышит плохо.       Ответа нет. Киса даже не шелохнулся. Его одежду, растянутую и всю в земле, дождём прибило в яму. Сам он выглядит не лучше. Хэнк понимает, что тот вполне может быть мёртв. И скатывается по влажной грязи вниз.       Зонт отлично вошёл спицами в узкие стены ямы, укрывая Кису от дождя. Хэнк подкладывает рюкзак под его голову, осматривает на повреждения, прощупывает пульс. Живой. В этом заключается большое человеческое счастье — видеть бьющуюся венку на тонкой шее друга, который лежит в могиле.       Хэнк переводит дух и плюхается рядом с головой Кисы. Пообвыкшись, он растёр грязь по собственному лбу, убирая влажные волосы, и остался абсолютно доволен. Под землёй вполне уютно. Ветер остался наверху, сюда доходит только его рёв. — Ты меня сбил. Я метроном. — Киса открывает глаза и щурится от боли. Взгляд относительно сфокусированный. — Ты будешь кем угодно, если вылезешь из могилы, — Хэнк не верит в то, что он сейчас улыбается.       Хэнк берёт голову Кисы и бережно перекладывает себе на колени. Всё, что осталось Кисе — смотреть. Борины заботливые руки даже не пытаются отряхнуть налипшую комками землю с рюкзака. Он открывает его и копошится, достаёт бутылку воды. Всё внимание Кисы привлекла крыша их импровизированного шалаша. — Это мой зонт? — Твой. Пить хочешь? — Не особо. Вылей мне на глаза. Болят.       Хэнк слушается и льёт воду на закрытые веки Кисы. Ситуация кажется сумасшедшей, будто фотография сцены в театре абсурда. Ручьи метафорических слёз омывают грязь с щёк. Киса смаргивает влагу и улыбается как дурак. Наверняка подумал о том же. Серые губы трескаются до крови. Ему наверняка холодно       Хэнк убирает бутылку обратно в рюкзак и достаёт толстовку. Киса шипит и слабо отбивается, не позволяя себя укрыть. В светлую макушку лезет забавная мысль, что друг совсем одичал и придётся снова его приручать. — Постираю потом, заткнись.       Киса злобно щурится напоследок и прикрывает глаза. Он проваливается в мутное сновидение, чёрное и будто сотканное из образа и подобия той грязи, в которой он засыпает.       Хэнк стоически терпит покалывание в затёкших ногах, холод и дождь в яме, охраняя спокойствие Кисы. Очень аккуратно, стараясь не разбудить, он вытирает руку о футболку и достаёт из кармана спортивок телефон. Одно непрочитанное. Сестра: Боря, я к подруге. Завтра встретимся на вокзале, папе не говори. Люблю!       В голове моментально всё сложилось в прекрасную радужную картину. Хэнк хочет предложить Кисе пожить у себя. Но только когда тот проснётся.       Для лета слишком холодно, мрачно и ветрено. Подушечками пальцев Хэнк легонько оглаживает тонкие щёки, истерзанные покраснениями, шелушением и кратерами от прыщей. Раньше лицо у Кисы было ярким само по себе, но в серости болезни яркими пятнами остались только ресницы и брови, которые, кажется, тоже поредели. Ко всему прочему, Киса чудесным образом перешёл границу от тощего к дистрофику. Худоба вообще редко когда бывает красивой и здоровой, а то, что из себя сейчас представляет друг, нельзя связать ни с чем, кроме «ужас» и «страшно».       Киса хмурится и отмахивается от надоедливых рук. Хэнк ловит его костлявую ладонь в пяти сантиметрах у своего носа и тяжело вздыхает. Погладив её, он обращает внимание на островки покрасневшей шершавой кожи поперёк линии жизни. При ближайшем рассмотрении выглядит это как странные мозоли с трещинами. Похоже, это какая-то конкретная болезнь, а не механическое повреждение. Я: фото Я: Чё это? Отец (не надёжный мент): Псориаз. Чья рука? Ты где вообще?       Хэнк убирает телефон в карман только после того, как перечитывает статей пять про болезнь. Он вздыхает и убеждается ещё раз, что если хуёво — может быть ещё хуже. Псориаз не лечится, но он хотя бы не заразный. Что-то типа хронической болячки. — Кис, просыпайся. Дождь уже всё. — Я не сплю, — не открывая глаз. — Пойдём ко мне, ты весь замёрз. — Константин Анатолич? — Киса приоткрыл один глаз. — Он не будет в восторге. Я могу умереть у вас в коридоре. — Плевать, пойдём. Если что, он прикроет, не первый раз же. — Хэнк напоследок сжал ладонь Кисы и встал, опираясь на стены ямы. — Сколько ты её рыл? — Не знаю, может, часов шесть, — принимает протянутую ладонь и нетвёрдо встаёт.       Спустя один долгий изучающий взгляд, Хэнк полностью убеждается в том, что друг не в себе. Киса вообще никогда не отличался особенной уравновешенностью, поэтому суть дела не меняется. Уставший стоять, он послушно поднимает-опускает руки по команде, когда его одевают в толстовку, и даже не пытается откусить палец, когда треплют по голове. — Как нам теперь вылезти? — Не ебу, я особо не планировал, — опирается плечом в стену, чтобы не свалиться. — А придётся.       Хэнк затягивает лямки рюкзака и начинает продавливать свежую влажную землю, делая выемки для комфортного подъёма Кисы. Пару раз он почти скатывается вниз, но вовремя успевает схватиться руками за торчащие крепкие корни сорняков. Уже наверху, отдышавшись, Хэнк оглядывается вниз. Картина Кисы в могиле всё так же пугает. — Помочь? — Протягивает руку. — Себе помоги, — вместе с комком грязи летит в Хэнка.       Киса злится. Хэнк уверен, что это хорошо. План подняться самому без посторонней помощи с каждой попыткой кажется всë провальнее. Негнущиеся пальцы не могут схватиться за корни, Киса скатывается обратно ко дну. Руки и колени разодраны, дышать тяжело, прекращать пытаться уже бессмысленно. Только паузы для отдыха становятся дольше. — Хэнк! — Помочь? — Нет. Я глиномес, — из ямы показываются поднятые вверх ладони в грязи.       Хэнк смеётся на грани истерики. Киса впитывает чистую музыку и делает настолько глубокий вдох, насколько возможно с болящей вусмерть грудной клеткой. Колени уже подкашивает от усталости. Запахов нет. Киса перебирает в памяти, которые мог бы сейчас услышать. Сырость, земля, пот и кондиционер для белья, которым пользуются Хенкины. Собравшись с мыслями, Киса врезается пальцами в землю, карабкаясь наверх. Высунувшись из ямы уже наполовину, чувствуя, что падает, он хватается за зелёную молодую траву и делает рывок из последних сил. Упал рядом с Хэнком, смог, справился.       Сердце бьётся в ушах, болит и по ощущениям сейчас разорвётся. Киса с особенным наслаждением теряется в прохладной мокрой траве и надеется, что переживёт этот день. — Пойдём домой. Поспишь на кровати. Ты помнишь, что такое кровать? — Хэнк встаёт и отряхивается. Руку не подаёт, не хочет снова получить в лицо комок грязи. — Ты принёс еду? — Невпопад спрашивает Киса, тяжело переворачиваясь на спину. — Ты хочешь есть? — Хэнк тут же скинул с плеча рюкзак. — Нет, иди покорми Рыжика.       Хэнк кивает и тут же удаляется. Больше он не хочет тратить время впустую. Вряд ли в собачьей стае найдётся второй рыжий щенок, живущий в самолёте, чтобы можно было его спутать.       Киса хочет жить. Он знает это, ощущает всем телом эйфорию, до сладкой дрожи в пальцах. Отходняк это или просто свистящая крыша уже без разницы, хочется дышать. Если он сможет и выживет, он обязательно извинится перед Денисом и Серёгой. Заодно извинится перед Риткой, хотя она та ещё сука. Добьёт себя извинениями перед Анжелой, он столько гадостей ей наговорил. Она ни в чём не виновата, её страдание такое же огромно-маленькое как и его. Киса думает, что если бы пролежал в яме чуть подольше, точно стал бы философом.       Хэнк вернулся быстро. Киса встал сам. Шатко-валко, с болью в каждом шаге, они пошли в сторону дома.