Я бью тебя в своё лицо

      Хэнк идëт чуть впереди Кисы. Шарканье ног в разваливающихся голодных кроссовках такое отчëтливо чужое, что Хэнку приходится периодически оборачиваться. Является ли человек сзади него злобным подменышем, оборотнем или братом близнецом его друга? Этот человек болен, он хромает, смотрит исключительно под ноги и всë равно спотыкается. К этому ли человеку Хэнк всегда делал пагубный для себя первый шаг?       Они идут так медленно, что Киса в какой-то момент уверил себя, что в этом и заключается вся его жизнь. Ему почудилось, что он смотрит на свои расклеенные кроссовки уже вечность и будет смотреть столько же. Это суть его существования - с усилием переставлять ноги и идти, идти, идти куда-то.       Отклеившаяся подошва заминается при каждом шаге, пасмурное небо низвергает из себя жалкие остатки воды и Кисе на секунду кажется, что пахнет морем. Не пропуская ни одной лужи, он продолжает ковылять. Болит всë, мышцы сводит во всëм теле, особенно в груди - дышать выходит только поверхностно. Киса подумал бы, что у него сломаны рëбра, но он уже знает отхода в лицо. Он так сильно погружается в свои мысли, что мог бы взвизгнуть, впечатавшись в спину Хэнка. Они пришли.       Киса не понял, куда они шли часами, но взгляд у Хэнка такой выразительный, будто он должен знать. Он щурится на разрисованную подъездную дверь, всматривается в объявления и ищет подсказку в домофоне. Хэнк тяжело качает головой, открывает дверь и пропускает Кису вперёд в холодный и тëмный подъезд.              Размеренно, маленькими шажками, они поднимаются. Киса пытается проследить за тем, сколько они уже прошли, и сколько им ещё может понадобиться. Он понимает, где они, только когда видит коврик под крайней дверью приблизительно второго этажа. Воспоминания об этом коврике заставили Кису остановиться и немного передохнуть. Тошнота так сильно резанула живот, что он потратил неприлично много сил, чтобы его не вывернуло наизнанку при Хэнке.              – Ты помнишь куда идти? – Хэнк стоит и терпеливо ждёт, пока Киса отдышится.              – Я еблан, по-твоему?              Киса чувствует улыбку за спиной и наконец находит в себе силы расправить плечи и пойти дальше. Шаг за шагом, остался один лестничный проём. Бледные руки цепляются за поручень, дыхание Кисы схоже с астматическим припадком. Сердце стучит в ушах набатом. Когда он всё-таки переступает порог квартиры Хэнка, сзади раздаётся громкий выдох облегчения.       Как только Киса заходит в квартиру, он осознаёт, до какой степени устал. В могиле, по дороге, на лестнице - усталость была физической, он чувствовал, как немеют его конечности, как с трудом держится голова на плечах. Сейчас же Киса медленно скатился по стенке прихожей. Если бы смог чувствовать запахи, обязательно бы в них растворился и наверное даже расцеловал бы начищенную туфлю Константина Анатольевича. От прилива чувств.              – Тебе помочь?              – Да отъебись ты.              Киса закрывает глаза. Вся его жизнь не была настолько насыщенной как последние полгода. Он так сильно устал.       Хэнк разувается, перешагивает через Кису и уходит к себе в комнату. В тишине квартиры отчётливо слышно, как он кидает свою грязную одежду в угол, как скрипят шкафчики, как он прыгает на одной ноге, залезая в шорты.              Налипшая неприличным слоем земля на шнурках не даëт освободиться от обуви, как только Киса не изворачивается. Он пытается развязать, но узлы слишком тугие и грязные. Стянуть за пятку тоже не выходит, мокрые кроссы не поддаются. Уже хочется отгрызть себе ноги нахер, но растяжка тоже не позволяет. Уставший и обессиленный, Киса делает последнюю попытку - открывает нижний ящичек и находит там канцелярский нож. Он без сожаления разрезает шнурки и наконец освобождает ноги из оков. Стопы опухшие и до такой степени исполосанные вздувшимися венами, что такое и не снилось даже маме парикмахеру.              – Кис, мыться.              – Чё, воняю?              Хэнк заставляет Кису чувствовать себя живым. Он язвит, извивается и слабо отбивается, когда его тащат в ванную. Конечно, он воняет. Псиной, кошачьей мочой, грязными ногами и прочими амбре бомжатского образа жизни. Он препирается из принципа. Так бы сделал старый Киса.       В ванной он замечает флаконы профессионального шампуня и бальзама, какими любил пользоваться и, конечно, понтовался перед пацанами. Внутри стойкая уверенность, что это Хэнк купил их, а не Оксанка и даже не его мама. Уверенность, что для него.              Грязь легко отходит в горячей, наполовину наполненной ванной. Киса обнял свои колени и склонил мокрую голову. Дышит поверхностно, но стабильно - это радует. Может, уснул. Хэнк мягко растирает гель по спине Кисы, смывает ковшиком и проходит так каждый участок раза два-три. До поясницы он ещё не может добраться из-за уровня воды, но отчётливо видит то, что отец назвал псориазом. Точно так же на локтях. Хэнк подвисает на этом зрелище, в его голове почему-то всплывает давнее, смутное воспоминание.              Боре восемь, он идёт домой с подбитым глазом и щурится от каждого косого взгляда прохожих. Он, как сын полицейского, хотел бы быть примером для подражания с идеальным поведением, но Ваня с соседней парты просто его ненавидит. Он и плакал от обиды, и жаловался папе, и говорил с Ваней, но всё без толку. Его утешает только одно существо - Булка, которая вертится около столовой для дальнобойщиков. Эта небольшая дворовая собака сильно радуется ему каждую встречу. В этот раз она по обыкновению видит его издалека и бежит навстречу. Боря присаживается на колени и разводит руки, собака прыгает в объятия с пылкостью, присущей только дворовым псам. Он неумело чешет, гладит, тормошит её, и все школьные проблемы улетучиваются. Дома мама в который раз замечает собачью шерсть на школьном джемпере сына и просит его подойти к ней.       – Борь, ты же знаешь, что они заразные? Их нельзя трогать. Ты хочешь сорок уколов в живот?       Боря не хотел. А потом Булку отстреляли.              Мыть лучшего друга казалось бы странным, смущающим или из ряда вон выходящим ещё год назад. Может, даже полгода назад он счёл бы это чем-то нездоровым, но не сейчас. Хэнку кажется, что за те три недели порознь, пока он мучился в сомнениях, а Киса пробивал всё новое и новое социальное дно, что-то изменилось в их отношениях. Киса всё это время был с Хэнком: в мыслях, во снах, в каждой тени и отражении зеркала. Это - всё, что имеет смысл. Это истина, с ней нельзя смириться, её нельзя оспорить, она просто есть.              – Хуй я сам мою. – Киса упирается подбородком в сложенные на коленях руки.              – А всё остальное? – Хэнк деловито льёт воду на плечи.              – Я всегда знал, что тебе лишь бы жопу мою потрогать. – И улыбается, слабо, но до жути обаятельно, будто сделал какой-то смущающий комплимент.              – В твоих мечтах, Кис, что угодно.              Хэнк прикрывает за собой дверь и уходит к себе в комнату. Он долго ждёт, когда Киса выйдет из ванной и когда этот момент наступает, понимает, что мог прождать много дольше. С поредевших отросших волос капает, смытая грязь уже не скрывает всей палитры синяков на дистрофичных венозных руках, глаза лихорадочно блестят. Киса без лишних слов стягивает покрывало с кровати Хэнка куда-то на пол и ложится под одеяло. Он молчит, но его взгляд многое говорит о сраче в комнате. Хэнку ничуть не стыдно.       Хэнк ложится рядом. У Кисы слипаются глаза, Хэнк тоже чувствует что может отрубиться в любую секунду. Они смотрят друг на друга, сонно моргают и молчат. В комнате тускло, окна открыты настежь, тяжëлые серые облака не дают солнечным лучам добраться до их уставших лиц. От Кисы пахнет землëй и болезнью. Хэнк думает, что не боится сорока уколов в живот.       Входная дверь хлопает, отцовские шаги замирают.              – Он меня прогонит? – Шёпотом.              – Не думаю. – Так же тихо.              Константин Анатольевич проходит до комнаты Хэнка. Он не решается войти, стоит секунд пять, размышляет. Стучит. Спрашивает через дверь.              – Где Оксана? – Громче, чем нужно.              – Ночует у подруги. – Кричит в ответ.              – Ты с Кисловым?              Хэнк смотрит на Кису. Тот понимает это по-своему, зачем-то открывает свой рот. И гавкает.