Я бью тебя в своё лицо

      Миллионы лет эволюции, неправильных решений, болезней и слабоумия привели одного из потомков рода человеческого в это утро. Он задыхается, его волосы свалялись в подушке, липкие от пота пальцы не могут сжаться в кулак - всë тело ощущается белым шумом. Его тихая паника стучит в ушах, внутренности варятся наживую.       Хэнк просыпается нагретый ранними лучами солнца, одеяло запуталось в ногах. Одним глазом он косится к приоткрытому окну - распогодилось. Часы показывают пять утра. Простынь рядом с ним холодная и мокрая, будто кто-то очень долго и бессмысленно пшикал из пульверизатора. Хэнк кладëт ладонь на примятую влажную ткань со сложным выражением лица. Именно так он и уснул, с ладонью на этом самом месте. Киса. Тут была была грудь Кисы, он держал руку прямо под сердцем. Хэнк не мог позволить себе уснуть, с ужасом ловя каждый вдох рядом, боясь, что он будет последним. И всë-таки он вырубился. — Кис.       Просьбы и угрозы закончились. Остались только усталость и какая-то ебаная тоска. — Вылезай.       Под кроватью ни шороха, ни вздоха. Там куча пыли, смятые банки газировки и ещë чëрт знает что, точно напоминающее биологическое оружие. Киса там, среди отходов его жизнедеятельности, спрятался то ли от него, то ли от себя. Хэнк продирает глаза и несколько секунд ловит у себя страх перед тем, как поставить ноги на пол. Ему чудится, что костлявые венозные руки Кисы схватят его за щиколотки прямо как в дешёвых ужастиках и утащат под кровать. За ноги, предсказуемо, никто не схватил. Хэнк опустился на колени и, тяжело вздохнув, заглянул под кровать. – Кис. Ну.       Киса смотрит в пружинный потолок расфокусированным взглядом. В свалявшихся от сна волосах запутались колтуны пыли. Он обхватил себя руками и Хэнк отчётливо видит под сломанными ногтями кровь. – Ну и валяйся.       Вздохнув тяжелее, Хэнк встал, потянулся и вышел из комнаты.       Оперевшись на кухонный гарнитур, Хэнк бессильно вливает холодную воду в чайник. Его взгляд блуждает в пустоте, не находя опоры, пока вода не начинает переливаться через край, стекая по руке.       Хэнк поставил чайник на плиту, погружённый в тягостные мысли о предстоящих экзаменах, и сел на старый скрипучий стул отца. Мама забрала один стальной стул “Венеция”, как только развелась с мужем, оставив два остальных для детей. А Константин Анатольевич молча достал из кладовой стрый самодельную деревянную табуретку с потёртой тканевой сидушкой, будто покорно принимая судьбу.       Вырвавшись из этого бессмысленного транса, где всё вращалось вокруг стульев и развода отца, Хэнк с тихим мычанием выключил газ, когда свистящий чайник окончательно вывел его из ступора. – Кис, сюда иди!       А Киса уже перешагивает дверной кухонный проем, когда Хэнк его зовëт. Ему хочется состроить саркастичную мину, сказать, что тот имбецил или что-то в этом роде, но громкий возглас друга заставляет глаза рефлекторно зажмуриться, а голову мгновенно расколоться. Ему жарко, хлопчатая домашняя футболка прилипла к телу, он чувствует себя так, будто от контакта с любого рода поверхностью его убьëт током. Под кроватью была хоть какая-то иллюзия прохлады и заземления, будто ему вчерашнего не хватило.       Киса молчит и мрачно шлëпает босыми ногами к столу. Его заторможенный взгляд застревает на окне. Солнечно. Глаза щиплет. Он бы хотел что-то сказать Хэнку, (не обязательно что-то гадкое), но губы будто слиплись, а все слова остались вместе с пылью лежать в его комнате. Киса переводит взгляд на Хэнка. Тот здоровый, румяный, немного нервный и какой-то другой.       Почти удаётся промямлить: “Сюда уже тут” или прочую бессмысленную хуйню, но во рту язык не ворочается, а губы не разлипаются. Киса роняет своë тело на стул и морщится от прикосновения. Жарко. Плавит.       Хэнк ставит громоздкую кружку с горячим чаем перед другом. Киса не реагирует. Хочется отвернуться от этого тихого ужаса и занять голову и руки чем-то отдалённо полезным. Мытьё посуды показалось достаточно социально полезным действием. Хэнк хотел бы засучить рукава, но, не имея таковых, просто включил воду и взял губку.       Киса набирался сил сказать, что ему не нравится резкий звон тарелок, как его внимание переключается на пар, исходящий от чая. Его медленный неспешный танец в утреннем мареве был таким волшебным, что все накопленные с усилием слова бухнулись обратно в глотку. Колючие локти уместились на столе, Киса уронил на них голову, повернувшись заворожённым лицом к кружке.       Киса успел посидеть на чём-то тяжелом. Это всегда оставляет след на человеке. Может, когнитивные искажения, может болячки. Он уже видел ранее на ладони и вчера в ванной на локтях у Кисы псориаз. Он успел посмотреть что это вообще не лечится, это теперь на всю жизнь. Конечно, Киса не заболел этим просто так, не подхватил у кого-то. Эта болячка уже сидела в нём на генетическом уровне и всё ждала удобного случая понижения иммунитета, стресса и прочей хуйни чтобы вылезти. Сколько ещё таких заболеваний может таиться в Кисе прямо сейчас? И его поведение, похоже на овощное. По мнению Хэнка, даже у Мела эмоциональный диапазон больше, чем у Вани сейчас. Киса без эмоций - мир вот-вот схлопнется нахуй.       Погрузившись в свои мысли Хэнк выронил тарелку. Она с грохотом разбилась о жестяную раковину, на секунду заставив сердце сжаться. Он медленно обернулся к Кисе.       Зажав уши ладонями и сгорбившись он медленно поднял голову и посмотрел на Хэнка. В его влажных глазах плескалась усталая отрешенность, от которой у Хэнка внутри все похолодело. Молчание давило на барабанные перепонки. Наконец, Киса отвернулся и снова уткнулся лицом в стол. Чай чуть подостыл, пар уже не интригует и не завораживает, он стал синонимом всего, что Киса сейчас чувствует - безвкусным симулякром движения и жизни. Даже боль и ломота в конечностях не такие яркие и насыщенные, как могли бы быть, нанюхавшись какой-нибудь хуйнёй.       Хэнк пытается переварить то, что теперь из себя представлял его лучший друг. Это определённо не то, с чем он имел дело раньше. Это оболочка человека. Грустная, может, со старыми закидонами, но пустая оболочка. Он не был готов к такому, он вообще не был к тому, что происходило последний месяц или даже два. Хотелось кричать, с силой сжать воротник уже мокрой от пота футболки Кисы и потрясти того с силой так, чтобы тот пару раз точно ударился затылком об стену. Хэнк останавливает себя в этом воображении. Это Киса и Хэнк в любом случае несёт ответственность за эту хуйню. Хэнк подходит к столу, складывает руки на груди и ждёт. Ему подойдёт что угодно - слово, взгляд, хоть движение. Ему было бы приятно знать наверняка, что это чудовище ещё функционирует. Простояв достаточно, чтобы разочароваться, Хэнк тяжело вздыхает. – Иди оденься.       Взгляд Кисы оставался прикованным к одной точке на столе, словно все происходящее не имело к нему никакого отношения. Слова Хэнка будто заставили его отмереть. Он тяжело отлип от стола и впервые оглядел себя и, действительно, он был только в футболке и трусах. Эта одежда даже не его. Киса сглотнул, он почувствовал, будто с кадыком в его горле прыгнула горсть песка. Он понял взгляд на Хэнка, тот очевидно расстроен. Виновато опустив голову, Киса побрел из кухни.       Из комнаты он слышал плеск воды с кухни, словно Хэнк вел ожесточенную войну с кухонной утварью и с треском ее проигрывал. Киса чувствовал себя невероятно тупым, оглушенным, хуже, чем после самой тяжелой накурки. Во что ему одеться? Где его вещи? Где он сам? Он даже не знал, где искать свою одежду. Взять что-то из вещей Хэнка? Но что именно? Всё, что принадлежало Хэнку, казалось ему слишком чистым. Он боялся опять всё испачкать собой. Сил не было. Подкосившиеся ноги подвели его, и он, словно сломанная кукла, рухнул обратно на кровать. Проваливаясь в полузабытье, Киса ощутил только холодную, неприятную ткань простыни и липкую пелену апатии, окутывающую его со всех сторон.       Хэнк тяжело выдохнул. Теперь это его жизнь. Он упёрся руками в стол, сгорбившись. Никто никогда не говорил ему, что может быть так тяжело. Один друг не может самостоятельно дышать, второй не может самостоятельно функционировать. Хэнк всё время мягко покусывал щеку, пока не задвинул стулья к столу. Всё стало так, как и раньше, только запах Кисы витал тонким ароматом по небольшой кухне. Отец сразу учует его, лучше любой поисковой собаки. Да и хуй с ним.       Постаравшись выкинуть удручающие мысли из головы, Хэнк проследовал в комнату. Киса, распластавшийся на кровати только моргнул. Хэнк молча накинул на себя футболку и спортивки. Киса не двигался, ему значительно интереснее было рассматривать точку в потолке. Из интереса Хэнк даже поднял взгляд - паутина, да и только. Вернувшись вниманием к Кисе, Хэнк принялся взвешивать варианты. Одеть его, как ребенка? То есть, мягко взять его за плечи и посадить на кровать, натягивая на его ступни свои белые носки? Ни за что.       Но Хэнк выпускает недовольное мычание и поднимает Кису, усаживая на край кровати. Делает это крепко, но не давит, боится что одно лишнее движение и кожа Кислова останется у него на пальцах, стянется с такой легкостью, как стягивается кожура с переспелого банана.       Порывшись в шкафу, он достал первые попавшиеся джинсы и глупую футболку с черепашками ниндзя. И конечно, пришлось собственноручно совать его ватные конечности в шмотки. Мрачнея, Хэнк подумал о том, что если он случайно поцарапал безусловно нежную кожу Кисы, он не будет сильно расстраиваться. Поделом ему. Хэнк не стал острить, зная, что в ответ получит свист заложенного носа или, еще хуже, слова благодарности, чего никогда не случится. Не сейчас. Молча поднял его за локоть и довел до прихожей, где в углу валялись когда-то белые кроссовки Кисы, с отклеенной подошвой. – Ебать. Сиди тут.       Посадив его на обувной шкафчик, Хэнк пошел на поиски изоленты. Всё происходящее ему кажется большим сюром, из-за чего хочется нервно улыбаться. Сколько они возятся? Час или полдня? Точнее, сколько Хэнк возится с ним.       В кладовой к стене прибиты гвозди, на которых висят отцовские вещи. Шуруповерт висел рядом с изолентой. Шурупы будут надежнее изоленты, но он не хотел превращать это всё в еще большую комедию.       Кроссовки замотаны, не давая им шлёпать подошвой хотя бы до пункта назначения, а Киса, кажется, и не двигался всё это время. Он отмирает, когда Хэнк несильно пинает его заклеенный кроссовок. Киса вяло моргает и поднимает замыленный взгляд на Хэнка. Опять недоволен. Он долго осмысливает происходящее, Хэнк терпеливо ждёт. Они куда-то собрались идти.       Киса кряхтит, но встаёт на практически подгибающихся ногах. Он чувствует, что если не будет контролировать свои колени во всю оставшуюся силу, его ноги просто согнутся в обратную сторону. Он делает пару шагов к двери и втупую упирается в запертую дверь. Хэнк тяжело вздыхает, сквозь шум в ушах Киса практически улавливает, как у того играют желваки от раздражения. Хэнк протягивает руку и открывает дверь перед Кисой.       На лестничной клетке Киса практически ложится на перила, стряхивая свои ноги на ступеньку за ступенькой вниз. Кровь стучит в ушах, холодная от пота футболка прилипает к телу, его знобит. От прикосновений под кожей вспыхивает зуд, бензиновым разводом пульсирующий в теле. Он готов взвыть от переизбытка пиздеца, который сейчас испытывает. Спустившись на один пролёт, он прислоняется к стене, тяжело дышит и судорожно пытается расчесать локти до крови. С ладоней почти капает, у него выходит и рук вон плохо. Киса всхлипывает.       Хэнк слишком медленно закрывает дверь аж на оба замка. Ему стало любопытно, сможет ли овощ самостоятельно спуститься по лестнице. Шаркающие шаги были отчётливо слышны. По звуку будто спускается старый дед, а не молодой парень. Хэнк слышит заминку и жалкий всхип. Любопытство было утолено. Он быстро спускается и хватает его под руку, придерживая, ведь уверен, что еще пара шагов и Киса упадет. Под ногтями у того теперь кровь вперемешку с землей, а трясущиеся и костлявые пальцы пачкают кровью футболку Хэнка. Но так похуй. Единственное, чего сейчас хочется - отдать его туда, где за ним обязаны следить. Это не его война и он уже не хочет получить медаль лучшего друга и спасательного круга. Хэнк говорит хрипло и тихо. – Кис, пойдем медленно.       Свободной рукой он сжал другую ладонь Кисы, чтобы тот не расчесал в мясо другой локоть. Киса кивает и тянется следом за Хэнком, крепко сжимая его руку. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, но он старался держаться на ногах, хоть и чувствовал, что каждая кость в теле будто из стекла. Череп трещал, будто был до отказа набит ватой, мир плыл и казался серым и бесформенным. Когда они, спотыкаясь и хватаясь друг за друга, выходят выходят на улицу, солнечный свет моментально прожигает сетчатку глаз Кисы и слёзы всё-таки катятся по влажным от пота щекам. Он не знает, куда его ведут, улица в принципе кажется ему малознакомой. Туннельное зрение расфокусировалось и зависло строго впереди себя, не прилипая ни к лицам прохожих, ни к окнам, ни к машинам. Будто пробиваясь сквозь толщу воды, Киса услышал, как его позвали. Потом ещё. И ещё. Он посмотрел на Хэнка, но у того была отрубленная собачья голова. Тошнота подкатила к горлу с такой скоростью, что у него не было даже времени отойти. Он наклонил голову и сплюнул жалкий комок желчи себе под ноги. Вязкая нитка слюны повисла на нижней губе.       Хэнк шагает быстрее, чувствуя тело Кисы как свое собственное, оно становится более расслабленным с каждой секундой. Легче было бы взгромоздить его на спину, но не хотелось получить желчные субстанции стекающие по шее под футболку. Киса почти плывёт по тротуару, иногда шаркая носами кроссовок.       Нижняя губы Кисы сползла вниз, оголяя десны и ряд зубов. Полный пиздец. Ощущение, будто это конец первого сезона тупого сериала, где один из главных героев вот-вот помрёт.       Подниматься по лестнице оказалось намного дольше, чем спускаться. Это как плыть против течения, где ты жалкая ветка, а вместо течения гравитация. Спустя вечность Хэнк, тяжело переводя дух, обхватил обессилевшего Кису обеими и въебал с ноги в дверь. Пара секунд тишины. Послышался шорох. Сначала ключ в замке прокрутился один раз, потом второй. Дверь открылась внутрь спустя вечность и Лариса выглядит, мягко говоря, напуганной.       Хэнк без объяснений вваливает дрожащее тело Кисы матери в руки. Он убеждается, что она его держит и Хэнка наконец накрывает волна гнева. Хэнк забыл про рамки приличия со взрослыми людьми, сейчас Лариса для него не мать друга, а ебучая кукушка. Он говорит с одышкой, скалится на растерянную женщину. – Если сынок твой щас сдохнет, то это ты виновата. Мамаша блять.       Так бы сказал Константин Анатольевич, Хэнк впервые понял, что говорит как отец.       Лариса переводит взгляд с одного подростка на другого. Только она хочет что-то ответить, как Хэнк делает шаг вперëд с протянутой рукой. Лариса инстинктивно крепче сжала в объятиях Ваню и отшагнула назад, пятясь. Этот Костин выродок начал еë пугать. Хэнк по-свойски взялся за дверную ручку и сам закрыл дверь перед своим носом.       Лариса посмотрела вниз на Ванину макушку. Горячей ладонью она убрала волосы с влажного лба и наконец увидела сына впервые за последний месяц. Он так напомнил ей Антона. Лариса проглотила ком в горле и не позволила ни единой слезе упасть, пока она не довела Кису в его комнату и не закрыла дверь. Переводя дыхание, на кухне она включила радио и начала готовить единственное что умела - макароны с сосисками. Классическая музыка не успокаивала, но Лариса ничего не могла с собой поделать. Роняя слёзы в кастрюлю с кипящей водой, она винила себя во всём, что прошёл и ещё предстоит пройти Ване. Собравшись с мыслями, она глубоко вздохнула, вытерла щëки и поставила тарелку с горячей едой на стол. Лариса ещë раз отсутствующим взглядом задержалась на радиоприëмнике и, спустя мгновение, одëрнула себя и вышла из кухни. Ваня хотя бы жив. — Ванюш, ну ты иди там, поешь. Расскажашь, где шлялся. — Прикусила язык. Не хотела гнать раньше времени.       Из комнаты нет ответа. Она постучалась дрожащими костяшками и, судорожно выдохнув, приоткрыла дверь. Киса лежит в обуви на кровати поверх пледа, он дрожит. Лариса в два быстрых шага подходит к нему и прикладывает ладонь к влажному лбу. Температура. — Не сдавай им. Не говори...       Бред. Лариса осматривает его руки на предмет колодцев. Ну хотя бы не кололся. Она тяжело вздыхает и роняет голову на ладони. Силы покидают еë тело. Она хочет заплакать, но у неë уже не осталось, глаза сухие. — Вы так похожи. Вам нельзя быть такими похожими, Ванюш. — Приглушëнно говорит в ладони.       Лариса сидит на полу, прислонившись к кровати. Еë голова лежит на покрывале совсем рядом с рукой Вани, которую периодически сводит судорогой. Она повëрнута лицом к сыну, но выглядит безучастной, будто застряла сама в себе.       Окна выходят на детскую прощадку - слышно как играют дети, стучат палками по железным качелям, заливисто смеются. Через плотно закрытые шторы пробивается пара-тройка жарких солнечных лучей, и под ними, как под прожекторами, светится летающая пыль. — Я же всегда давала тебе свободу действий. Ты ходил на плавание, помнишь? В восемь лет отдала тебя. Через год, когда ты сказал, что тебе не нравится, я тебя забрала оттуда. Никогда ничего не навязывала. Ты мой единственный ребëнок, Вань. Я всегда считала, что ты сам будешь знать лучше, что тебе нужно. Я дала тебе то детство, которого не было у меня. Думала, это лучше. Лариса перевела взгляд в потолок. Ваня не реагировал. — Я же не истеричка какая, я тебя даже не била никогда, не кричала. Видела, что ты не тем увлекаешься, но не давила, а показывала нужный, правильный выбор. Ты всегда выбирал другое. Ты правда весь в отца, я так сильно с тобой напортачила. Я плохая мать, Вань. Нужно было иметь стержень запереть тебя дома там, отобрать телефон сям и может сейчас ты... А неважно. Что уж говорить. Лариса подняла руку и легко коснулась влажной щеки Вани. — Прости меня, мам.       Киса чувствовал как сильно он подвёл всех своих родных людей. “Весь в отца” — было самым болезненным.       Воздух в маршрутке и теплый и плотный, даже открытая форточка не спасает положение. Хэнк чувствует себя килькой в консервной банке, какого хуя всем утром в субботу нужно куда-то ехать?       Хэнк выскочил из транспорта и вдохнул свежий, насколько это возможно в городе, воздух. Потерев ладони друг о друга, его взгляд зацепился за фонтан у входа в вокзал. Пока время позволяет, Хэнк сполоснул руки в относительно чистой воде. На предплечьях оставались багряные разводы Кисиных расчёсанных ссадин, он тщательно смыл их. Он не хотел пачкать её своим бременем.       Оксана на перроне пялит в телефон, сидя на большом бирюзовом чемодане. Его кислотный цвет светится под солнцем. Брат и сестра никогда не были близки, как в семейных фильмах, но он всегда знал, что может помолчать с ней в ее комнате, это многого стоит. Почему Хэнк чувствует, что ему завязали в узел аорту?       Отчего-то хочется плакать. Хэнк был уверен, что не будет тосковать, но это чувство одолело сразу, как только он увидел сестру. Он так устал. Может уехать с ней? Нахуй отца, Кису, экзамены. Мысли мечутся в разные стороны, но рациональная часть побеждает. Хэнк не будет плакать перед ней. Нет, не стыдно, просто не может. Не в его стиле.       Хэнк говорит с легкой улыбкой, щурясь от солнца. Руки в карманах спортивок, сам он как натянутая струна. — Привет.       Оксана с улыбкой и прищуром смотрит на Хэнка. Он пошутил про потерянный паспорт и билеты, а она закатила глаза и прыснула смехом. Они молча следовали к нужному вагону, почти в самом конце. — Ну всё? — Хэнк мельком обводит взглядом вагон поезда, возвращая глаза снова на сестру. — Пока? — Пока, Борь.       Оксана с жалостливой улыбкой тянется, чтобы обнять брата. Хэнк уже хотел отстраниться по привычке после двухсекундных объятий, но она не дала этого сделать. Он чувствует как она слегка качает его из стороны в сторону, зарывшись носом ему в шею. Оксана растрепала его волосы и поцеловала в лоб, а внутри Боря наполнялся честной любовью.       Уже по дороге домой Хэнк понимает, что хотя бы с Оксаной он сделал всё, как надо. Как и хотел.       В квартире Хэнк первым делом убирает все признаки того, что здесь мог быть Кислов. Его грязные вещи полетели в пакет, затем под кровать, а на кухне он давно замел все следы. Отец и так знал, что Кислов ночевал в их доме этой ночью. Спасибо, Киса, за гавканье. Хэнку все же хотелось показать, что ничего не изменилось, Он покрывает Кису, как всегда. К тому же не хотелось вопросов от отца, пусть думает, что все как и раньше. Стабильно плохо.       Открытая форточка, старенький ноутбук. Хэнк почувствовал себя снова в 9 классе, когда готовился к ОГЭ. Тогда он испытывал лишь отвращение и негодование к подготовке, но сейчас это даёт обнадеживающее чувство, что всё под контролем, всё идет по плану. Конечно, дырявому и нелогичному, но всё же плану. Дальше будет лучше, по крайней мере он сделает всё, чтобы так было.       Конспекты по физике, две толстые тетради, на обложке которых были котята, но Киса в начале года перечеркнул их черным маркером, потому что «Пиздец, у тебя тетрадки как у Ритки».       Прошло много времени за чтением конспектов, даже на улице потемнело, а комната наполнилась вечерней прохладой. Хэнк не заметил, что отец вернулся домой. В дверь постучались два раза, костяшками пальцем, а не кулаком. — Да. — Хэнк откинулся на спинку стула.       Константин Анатольевич зашел в комнату и осмотрелся. Привычка. Он выглядел измотанным, видимо весь день под солнце рядом с каким-то мелким дилером. Составление протокола и всякая хуйня, Хэнк не знает, что за чем следует. Но уверен, что знает Киса. — Учишься?       Хэнк поджал губы в незаметной улыбке и постучал по конспекту по физике одним пальцем. Исчерпывающе. — Понял.       Хэнк вернулся обратно к своим каракулям в тетради, но отец снова заговорил. Его тон такой же ровный, как и всегда, но сейчас там есть доля беспокойства. Прям крупица, что почти «похуй». — У Кислова как дела?       Выражение лица Хэнка не меняется, а внутри кошки не скребут больше. Это хороший знак? Хэнк пожимает плечами, а отец мычит в согласии и закрывает за собой дверь. На улицу начали лаять собаки, а ветер усилился и заполнил комнату свежим воздухом. Почти всё хорошо.