Я бью тебя в своё лицо

      На экзамене по физике Хэнк по большей части сидел и охуевал. Нет, он конечно готовился, но он не был готов к такому. Все мысли вылетели из головы в одночасье, оставив зияющую пустоту. В каком-то смысле это было полезно - он не думал о поступлении, не думал о болеющем Кисе (в своей голове он обозначил происходящее именно как болезнь), не думал о сестре, которая уехала в светлое будущее. Он написал на автомате. Там, где не знал, писал что думал. Только на выходе из аудитории его настиг ужас - третий экзамен сдан, он уже практически слепил собственными руками своё будущее. И как он это делал? Дрожащими потными ладошками от недосыпа и постоянной тревоги. Мо-ло-дец.       Киса лежит на животе и плачет в подушку. Даже на то, чтобы завыть у него нет сил - боль не покидает его на секунду, он не может спать. Он так сильно устал, он хочет, чтобы это просто наконец закончилось.       Болела спина, ныла и тянула, скручивая тело. Болели бëдра, ноги в целом сводило судорогами, тупыми и безжалостными. Болела голова - череп давил так, что казалось, ещë вот-вот и мозг начнëт вытекать из носа. Всë, чем Киса соприкасается с любым объектом кроме воздуха - кажется колючим и режущим одновременно. Его бесит его диван, его одежда, даже его волосы в местах, где они касаются шею. Ни одна таблетка не сможет исправить это состояние, не придумали обезбол от синдрома отмены. Конечно, дурья башка кричит набатом, что есть безотказное средство, но Киса пытается противиться этой мысли. Если он снюхает ещë раз, то не сможет слезть уже никогда. Сейчас, узнав, что такое настоящая ломка, он не готов проходить это снова. Это не просто хуëво, это какая-то квинтэссенция телесного ужаса.       Кису выворачивает в таз у кровати и он лежит, безвольно повесив голову. Болел живот. Он забыл, как сильно болел его живот.       Руки сами потянулись к единственному, что могло его отвлечь.       Три экзамена из четырёх. Это уже хорошо. Остался всего один. В приподнятом настроении Хэнк добрался до дома. Теперь в коридоре только его кроссовки и рабочие туфли отца. Никаких Оксанкиных кед и уж тем более туфель мамы. Впервые за долгое вспомнив о матери, Хэнку стало стыдно. Он знал, что до неё не дозвониться, но он даже не пытался. Разблокировав телефон, на него будто вылили ушат холодной воды. Киса Айболитов (не брать трубку): Я живой есчё       Не открывая диалог Хэнк задумался над тем, насколько многогранным было это “есчё”: ещё живой или если что. Он решил подумать над ответом, пока переодевается из костюма школьника в нормальную домашнюю обрыганскую одежду. Преодолев сопротивление ткани, Хэнк понял, что ответом не нашёлся. Боря (не трахать): охуеть       Киса зажевал губу. Его телефон разъебался когда… Там было что-то связанное с Айболитом. Киса не помнил точно, он тогда был не в себе, но в голове остался отрезок, как он своей рукой разбивает телефон об асфальт. С сегодняшнего дня и с позволения мамы он держит связь с внешним миром через старенький ноутбук, который отключается через три секунды без питания. Вся его связь с внешним миром по факту заключается в сообщении Хэнку. Киса Айболитов (не брать трубку): Я на домашнем аресте Боря (не трахать): давно пора       Хэнк прыскает в кулак и ложится на кровать. После всего прожитого просто отправлять сообщения Кисе и получать ответ казалось нереальным. Хэнк успел сменить постельное бельё после визита Кислова в его апартаменты, но с сообщениями фантомный запах снова невзначай коснулся его. Киса Айболитов (не брать трубку): У меня там собачки на самолёте Киса Айболитов (не брать трубку): Сходи налей им воды Киса Айболитов (не брать трубку): Там рыжик есть он хороший ему отдельно в самолёте надо налить Боря (не трахать): ты че реально на домашнем? Киса Айболитов (не брать трубку): Ты че реально еблан?       Хэнк закрывает лицо рукой и сдавленно смеётся. Он чувствует себя больным. Киса сам ему пишет, даже первый, ждëт его ответа, огрызается. Это не должно так сильно его радовать.       С собачками на самолёте он уже знаком. Небольшая ревность всё же проскользнула, когда Киса сказал “у меня”. Собаки уличные, значит общие.       С тяжестью в сердце он встал и решил, что раз он сегодня написал экзамен, у него есть полное право щеголять по улице в домашней одежде. После такого изматывающего праздника жизни переодеваться опять, чтобы потом переодеваться снова, он совершенно не хотел.       Киса свернул вкладку с телеграмом и тяжело вздохнул. С сомнением он резюмировал, что это был приятный диалог. Как в старые добрые. Даже такая короткая переписка его измотала, он положил ноутбук на пол подальше от ведра и свернулся калачиком на диване. Вчера его тошнило так, будто все его внутренности взялись за ручки и решили выпрыгнуть из его организма через рот. Кисе казалось, что на нём просто испытывают самые отвратительные состояния человека и внимательно наблюдают, что по итогу станет решающем. Когда он сорвётся? Когда он наложит на себя руки? Киса хмыкает, закрывая голову руками. Он уже был в могиле, с него пока хватит.       Лариса приоткрывает дверь в его комнату и заходит бесшумно, думая, что сын наконец смог заснуть. Она ставит на табурет рядом с диваном кружку с бульоном и уходит, тихонько закрыв за собой дверь. Киса уже предвкушает, насколько бульон отвратителен на вкус, но сам жест заботы заставляет теплу растечься в его груди. Благодарность - первое и до сих пор единственное положительное чувство, которое он испытал, более-менее придя в себя. Хэнк и мама. Он бы без них умер.       Хэнк довольный идёт по направлению к самолёту. Всё-таки его жизнь не так плоха. Он не одинок, у него есть собаки, о которых нужно заботиться и Киса, о котором нужно заботиться в том числе. Хэнк конечно никогда не думал, что собственную проблему одиночества он будет сублимировать опекой над наркоманом и бродячими псами. Он подумает об этом позже, когда у него будет настроение на самокопание, но именно в этот летний солнечный день он чувствует себя достаточно близко к планке “счастлив”.       Собаки приняли Хэнка лаем и высоко виляющими хвостами. Хэнк был им рад тоже, с радостью позволил облизать себя с головы до пят, обтереться грязной шерстью и играюче прикусить руки. На еду подросшая стая набросилась будто никогда не ели вовсе. Хэнк налил им воды в миски под крылом самолёта, в тени.       Подросший щенок Рыжик был в самолёте. Он смотрел на вошедшего как на предателя. В собачьих глазах Хэнк смог прочитать всю ту боль от пропажи хозяина. Он будто выкрал Кису у Рыжика. Стало почти совестно. Хэнк присел на корточки и протянул руку. — Он придёт. Он лечится сейчас. Спасибо что заботился о нём.       Рыжик не понял ничего из того, что сказал Хэнк, но сам тон его голоса успокоил щенка. Он подошёл с низко виляющим хвостом и прижатыми ушами, готовый то ли напасть, то ли сбежать в любую секунду. Хэнк медленно протянул руку вперëд и Рыжик отошëл на шаг назад, подняв верхнюю губу. Ещë не скалится, но предупреждает. Сдавшись, Хэнк медленно раскрыл рюкзак и достал воду с едой. Щенок оживился. Киса Айболитов (не брать трубку): Не хочешь зайти?       У Хэнка глаза чуть глаза на лоб не полезли и находясь в крайней степени удивления, он чуть не шагнул под машину. Добраться домой невредимым теперь казалось не такой простой задачей. Он встал на пешеходном, бездумно глядя на красный свет. Несмотря на то, что последние встречи с Кисой проходили не так гладко, как хотелось бы, Хэнк всë же хочет с ним увидеться. Хотя бы для того, чтобы проведать. Приняла ли мать хоть какие-то меры. Переходя на зелëный свет, Хэнк утыкается обратно в телефон. Боря (не трахать): а как же арест Киса Айболитов (не брать трубку): Так это только на меня распротсрняется ебло тупое       Без слов Хэнк направился к дому Кисы. По тому, как это чудовище пишет и составляет предложения, он кажется больше в себе чем в последний месяц. Это выглядит обнадёживающе. Хэнку в то же время стало немного не по себе от мысли, что он сейчас придёт а там вместо Кисы та же отсутствующая оболочка человека, которая просто вжилась в роль. Он надеется, что это худший сценарий из возможных.       Дверь открыла Лариса. Несмотря на прошлую неприятную встречу она была рада видеть Хэнка. Она выглядит потрёпанной, но относительно довольной. Хэнк примерно знает, начитавшись в интернете, что такое ломка и чем она сопровождается. Лариса выглядит слишком жизнерадостной для того, кто ухаживает за агрессивным ребëнком, не способным удерживать в себе собственные жидкости. Она просит оставить рюкзак в прихожей и вывернуть карманы - логичная мера несмотря на то, что в гостях так-то сын мента. Мать Кисы провожает Хэнка до комнаты и открывает дверь. Хэнк проходит. Киса лежит. В той же позе как в могиле. — Оставлю вас, мальчики. И дверь за Хэнком закрывается.       Хэнк в ужасе. Он бы никогда в жизни не хотел видеть Кису в этой позе - поза эмбриона, которого вот-вот заберёт к себе обратно мать-земля. Будто прочитав его мысли, Киса поднимает голову и осоловело смотрит на Хэнка. — Сори, задумался. — Он, морщась, потягивается и широко зевает.       У Хэнка отлегло. Он спихнул ноги Кисы с дивана и уселся на своём краю. На самом деле он давно не был тут - в рассаднике пыли и безумия. На двери висел плакат с Ларой Крофт, на книжных полках учебники за третий класс и под столом небольшой ящик скрученных болтов с школьных парт и стульев. Кроме шлейфа рвоты и болезни в комнате ничего не изменилось. Изменились только сами Киса и Хэнк. — Ну не убрался, чё теперь. — Обратив внимание на разглядывание пыли сказал Киса, сонно потирая глаза. — Рад тебя видеть… Э… Живым. — Невпопад ответил Хэнк.       Киса отнял руки от лица и прямо посмотрел на Хэнка. Он выглядит гораздо хуже, чем в прошлую встречу. Тон кожи из серого приобрëл зеленоватый оттенок, губы потрескались, под глазами чëрные синяки. Все высыпания на лице потемнели и на выцветшем лице казались фиолетовыми.       Киса начал нервно расчëсывать локоть и Хэнк на автомате ударил его по руке. Киса отводит взгляд, но больше не чешется. — Ага. Живым.       Апатия, боли, депрессия - на бумаге это выглядедо не так страшно, как это выглядит вживую. То, что Хэнк видел перед собой было не оболочкой, а тенью человека. Потухший, поникший и страдающий. Ему плохо. Литературная часть Хэнка описала бы это болью души и тела, а если сказать по-человечески - пиздец. Замявшись, Хэнк тоже опустил взгляд на пол. — Я не попадаю на сдачу в этом году экзаменов, — начал Киса, не обращая внимания на смятения Хэнка. — В резервный день сдам русмат, потом на следующем году профили какие-нибудь, потому что на двух экзаменах не вывезти. Даже не смотрел что там по платке. Поступить короче я хуй поступлю.       Обработав услышанное, Хэнк кивнул. Киса ещё на год останется в городе, он останется привязан к матери, которая отныне следит за каждым его шагом и Мелом, который лежит под аппаратом. А какой план у самого Хэнка? Он не успел его обдумать, пустившись в круговорот событий последних месяцев. Чувствуя на себе взгляд Кисы, думать о грандиозных планах на будущее не хотелось вдвойне. Думать о том чтобы покинуть город тем более.       Киса внимательно наблюдал как шестерёнки в голове Хэнка крутятся со скрежетом. Было даже забавно, как пустой трёп между делом Хэнк анализировал как что-то ценное. Киса облокотился боком на спинку дивана и закинул руку. Тактильно отвратительно, как скрежет по стеклянной коже. Увлëкшись Хэнком, Киса мог на время отвлечься от своей удручающей телесности. Он собирался вкинуть ещё почву на размышления. — У меня к тебе просьба. Хэнк поднял взгляд и приготовился ловить каждое слово. — Чекни как там Серёга с Денисом.       На глазах робкий интерес Хэнка превращается в негодование и злость. Киса прикрыл кулаком улыбку и отвернул голову, готовый к такой реакции. — Какого хуя, Кислов! — Тише, мама же слышит. — Какого хуя, Кислов. — Повторил тоном потише, наклонившись к Кисе.       Хэнк близко. Киса очень хотел бы ощутить его запах, но он сомневается, что когда-нибудь его нос заработает так же, как раньше. Наверняка он сейчас пах потом, школой и собаками. Какая-то щемящая нежность показалась внутри, вытесняя апатию и желание сдохнуть. — Они мои кенты. Я не прошу тебя связаться с ними или чтобы они связались со мной. Просто узнай, как они. Без хуйни, честно.       Взгляд Кисы весёлый, улыбка дрожит на его губах, щёки розовеют. Хэнк сдаётся слишком быстро. Он мог попросить что угодно (кроме наркоты) и получить моментально. Хэнка оказалось так легко сломать. Он отсаживается обратно на свой край дивана. — А чё сам не свяжешься? — Стрёмно. — Это как? — Не хочу сорваться. — Киса пожимает плечами. — Мне и так пиздец как хуёво, ты и представить себе не можешь. Не хочу опять это проходить. Щас отмучаюсь и всё.       Хэнк неверяще уставился на Кису. Как он просто об этом говорил. Люди годами страдают, не могут слезть, а тот решил за раз. Конечно, похвально, но что-то из разряда фантастики.       Киса увидел все эти мысли на лице Хэнка и его слабая улыбка пропала с лица. У него всë-таки есть доступ в интернет, он всë уже знает про себя. — Серьëзно, нахуй. Я сейчас пиздец хочу нюхнуть. Нахуй.       Киса взъерошил волосы и Хэнк только сейчас обратил внимание, что они стали короче с последней встречи. Обычная прическа Кисы, а не обросшие патлы бомжа. Даже выглядят чистыми. — Ты постригся. — Тупо сказал Хэнк, не успев обработать всю информацию в голове. — Ага. Мамка первым делом взялась за ножницы. Прикинь, меня колотит, вот-вот вывернет, а она мне волосы стрижëт. Я думал только о том, что хоть в гроб меня красивым положат.       И Киса смеëтся, наклонив голову. Хэнк сконфужен, он думает, что это грустная история, но пропадает в хриплом тихом смехе. Их взгляды пересекаются. Киса смеëтся ещë сильнее над выражением лица напротив. Какой-то замкнутый круг, из которого их вырвал деликатный стук в дверь. Киса прочищает горло и смотрит на Хэнка с другой улыбкой. Тот не готов к такой искренности. — Думаю, мне пора. Тебе там это. Отдыхать надо. Сил набираться. — Сказал Хэнк, пряча глаза. — Ага. Сил набираться. — Поддакнул Киса, внимательно всматриваясь в лицо Хэнка. — Ну, бывай. — Сказал Хэнк, встав с кровати. — Давай.       Секундная заминка. Хочется сказать что-то ещë, хочется растянуть их разговор на весь вечер, но Хэнк боится, к чему это может привести. Просто кивнув, он уходит из комнаты.       Киса слышит как мама закрывает за Хэнком дверь и падает спиной на диван. Это был лучший день за очень, очень долгое время. Он трезв, они увиделись с Хэнком, хорошо пообщались.       Повернувшись на бок, Киса начал думать. У него в голове пошëл долгий, изнуряющий мыслительный процесс. Борясь с сонливостью, в его голове складывался пазл из сотни моментов, полуслов и взглядов. К выводу он не пришëл, сон всë же одолел его.