Я бью тебя в своё лицо

      Дверь в палату в который раз закрыта. В коридоре туда-сюда снуют медработники, посетители, больные. Хэнку нет до них дела. Уже который раз он просто не может попасть к Мелу. Причину не говорят, в голову начали лезть самые страшные подозрения. Развернувшись на пятках, Хэнк уходит на улицу подышать. Его лишили даже симуляции друга, это звучит не то что жалко - просто убого.       Лёгкий морской ветерок охлаждает горячее от гнева лицо. Это был его единственный план на день перед экзаменом. Конечно, Хэнк может пойти домой готовиться, но решая логарифмы, он в любом случае будет погружаться мыслями в аудиторию с проклятыми кимами. Он суёт в уши наушники и включает какой-то тупой фонк, чтобы разгрузить голову. Ему нужно проветриться. Ноги утянули Хэнка подальше от больницы и мрачных мыслей.       Оставив следы своих ног на каждой улочке и каждой тропке города, Хэнк предпочёл пойти по самым малознакомым и отдалённым местам. Так уж вышло, что меньше всего в своей жизни он посещал гаражи. Да, был в детстве момент, когда зимой они втроём с Кисой и Мелом прыгали с крыш в сугробы, но это было так давно, что уже и не правда. В то время Хэнк и решил для себя, что это место ему не нравится - грязь, запах мочи и периодически бегающие крысы. Оглядывая однотипные гаражи для Хэнка остаётся загадкой, как Киса мог с удовольствием проводить время здесь. Он ведь практически поселился тут. Хэнк пнул камень и решил, что если добрался сюда, следует выполнить просьбу Кисы - проверить Серёгу и того мелкого барыгу. Дениса, точно.       Облупившаяся краска двери осталась на костяшках после трёх учтивых стуков. Внутри ни шороха. Хэнк взялся за ручку гаража, но та не поддалась. Это странно, складывалось впечатление, что внутри всегда кто-то был. То по отдельности, то вместе. — Сынок, ты что там забыл?       Хэнк моментально отшатнулся от двери и вытер руку о спортивки. Из-под соседнего навеса за ним пристально следил старик, защëлкивая висячий амбарный замок. — Да так, — буркнул Хэнк. — Ты с такими дружбу не води. Поделом милиция приезжала. Музыку до ночи слушали тут, все ряды тряслись. Уж год жаловались, только на днях решили. Позорники. — И сплюнул на землю.       Дедуля кинул красноречивый взгляд и медленно зашаркал к выходу. Хэнк остался осознавать в одиночестве. Значит, менты приезжали.       Потолок был серым. Очень хотелось курить - это хороший признак. Это не желание плеваться желчью и не ощущение, что под кожей шевелятся личинки. Это знакомо, это приятно.       Спина болела не так сильно, хотя её по прежнему тянуло. Лежать вот так, смотря в потолок, оказалось ценным для Кисы. Паутина в самом углу качалась от ветерка из приоткрытой форточки. По телу разливалось тепло от прикосновения солнечных лучей к коже. Тихо и спокойно. Он пытается ощутить, как это спокойствие заземляет его, проникает в разум. Назови это медитацией и Киса выльет на тебя таз с рвотой. Он слишком много чувствовал, это сводило с ума. Ему нужен был якорь, что-то, за что он мог бы зацепиться и остановить бушующее пламя внутри себя.       Раздражение от своей телесности, от того, как плохо функционирует его тело. Тоска по прошлому, где он был просто весёлым корешем Кисой, у которого есть три настоящих друга. Любовь к маме и Хэнку, которые не опустили руки и попытались как-то вразумить ебучего идиота. Настоящая ненависть к себе за то, что пустил свою жизнь на самотëк и разбил всё, что могло стать его будущим. Он режется об эти осколки и скулит. Всё это в одном человеке в одно время. Если он отведёт взгляд от потолка, всё вновь захлестнёт Кису и он потеряется в лабиринте из собственных мечт и страхов. Потолок белый, потолку безразличны душевные терзания на диване. Кисе хотелось бы так же.       Противный звук нарушил спокойную атмосферу - уведомление из Телеграма. Киса закряхтел и потянулся за ноутбуком к полу. Защемило в районе лопатки. Боря (не трахать): накрыли твоих друзей Боря (не трахать): батя сказал дениса сейчас судят а серёга съебал из города Боря (не трахать): такие дела       Киса невесело хмыкнул. Так оно и бывает. Получается, они собрали бинго возможных исходов: сбежать, сесть или сдохнуть. Как тело Киса, может, и держится, но его разум плавится. Он сам это чувствует. Киса Айболитов (не брать трубку): Вот уëбок Киса Айболитов (не брать трубку): Он должен мне косарь Боря (не трахать): че Киса Айболитов (не брать трубку): Спорили с Дэнчиком кого посадяь первым Киса Айболитов (не брать трубку): Он проиграл логично да Боря (не трахать): поздравляю? Киса Айболитов (не брать трубку): Иди нахуй       Хэнк тяжело вздыхает и убирает телефон. Чем лучше Киса начинает себя чувствовать - тем меньше он его понимает. Сейчас их общение походило на игру “угадай чё выкину”, где Киса что-то говорил, а Хэнку нужно было ткнуть в небо и сыграть на флейте, чтобы его ответ был подходящим. Получалось скверно.       Кашель Константина Анатольевича вернул Хэнка в реальность. Гостиная, включенная телепередача про акул на минимальный звук и грозный отец на диване напротив. В домашней растянутой майке он сложил руки на груди и внимательно смотрел в глаза сыну. С такой обстановкой и с таким внешним видом Хэнк попросту не может воспринимать диалог с отцом серьёзно. — Я ответил на твои вопросы, теперь ты ответишь на мои. Куда она уехала? — Ты уже пробил и сам знаешь.       Хэнк отзеркалил позу Константина Анатольевича - сложил руки на груди и откинулся на спинку дивана. Это просто трата ценного времени, которое он мог потратить на подготовку к экзамену (нет) или визит Кисы. Он уверен, что отец уже давно всë узнал, используя служебные связи, а этот разговор исключительно ради того, чтобы убедиться, что его сын - крыса, которая запросто может выдать всю информацию о сбежавшей сестре. — Что она вообще забыла в Рязани? — Позвони и узнай.       Константин Анатольевич сощурил глаза. Хэнк знал, что приближается к грани между обычным допросом и допросом с пристрастием. Что бы отец ни задумал с ним делать, на что бы не задумал давить, Хэнк останется при своëм. У него экзамен по математике на носу и торчок в ломке, его вообще ничем не испугать. Если Константин Анатольевич волнуется о дочери, пусть покажет ей это, позвонит, спросит. Хэнк отказывается быть посредником в этой истории.       Солнечный свет потускнел. Время близилось к вечеру, красота момента была исчерпана. Киса вздохнул и перевернулся на бок. Сегодня он не ел, не пил, не выходил в туалет, он весь день лежал и думал. Это было ново - сначала думать, а потом давать волю эмоциям. Конечно, в стерильных домашних условиях это совершенно иначе, чем в настоящей жизни, но сам факт. Киса прямо-таки чувствовал, как пухнет его голова. Или это внутричерепное давление.       В окно постучались. На втором этаже. Киса повернул голову и увидел светлую макушку за грязным стеклом. Форточка открыта, если Киса крикнет, Хэнк его услышит. Он вообще может не вставать, Хэнк, в принципе, может в эту самую форточку и пролезть самостоятельно. Раздался второй стук, более нетерпеливый. Киса наконец думает, что когда-то всë-таки придëтся встать. — Ты че так долго? — Хэнк вваливается в комнату, отряхивая руки от грязи пожарной лестницы. — Думал какого хуя тебя сюда принесло. Не додумался, решил спросить. — У тебя ночую сегодня, дома траблы. — Хэнк почесал голову. — Я подумал, что ты мне должен. Даже в окно залез. Как в старые добрые.       Киса встал вплотную к Хэнку, скрестив руки на груди. Тишина неприлично затянулась. Хэнк пытался понять настороженный прищур Кисы, но видел только собственную растерянность. В чёрных глазах бегали мысли, ресницы дрожали. Киса что-то решил про себя и мелко кивнул. Весь цвет с его лица будто пропал, остался только странный отрешённый взгляд, направленный больше в себя. — У меня один диван. — Мы что, никогда вместе не спали? — Я ебался в жопу за грамм. — Кис...       Киса шмыгнул носом и постарался заправить остриженные волосы за уши. Нервничает. Хэнк тяжело вздохнул и потëр переносицу. — Мне похуй на это, честно. — Был бы у тебя стафф, и тебе дал бы. Прям щас. — Я отказываюсь продолжать этот разговор.       Киса фыркнул, плюхнулся обратно на диван и поджал ноги. Лёгкая судорога пробежала от бёдер до кончиков пальцев. Изнуряюще. Хэнк сел рядом, устроившись как у себя дома. Он уже не чувствовал себя лишним в присутствии Кисы. Да, болеет. Да, говорит хуйню. Но это был Киса, когда он в принципе не говорил хуйню? — Не верю, что Константин Анатолич тебя выгнал. Ты же это. Сыночка любимый. — Разминая икры ног, между делом сказал Киса. — Да я наорал на него и съебался сам, пока он меня в решето не превратил из служебного.       Хэнк откинул голову на спинку дивана и посмотрел в потолок. Да, такого количества паутины он и у себя не видел. Киса удивлëнно уставился на профиль Хэнка, забыв о судороге в ногах. — Ты что? — Пусть он начнëт вести себя как отец. — Хэнк повернул голову к Кисе и пожал плечами.       Оживший Киса присвистнул. Хэнк кивнул головой, соглашаясь. Такие мысли давно закрадывались в его голову и только сейчас он смог высказать отцу всë, что хотел. Он говорил не за себя, он говорил за Оксанку и за мать. Константин Анатольевич был безразличен к собственной семье, по меркам Хэнка. Он это и высказал в максимально грубой форме, на повышенных тонах, не забыв сказать слова “блять” и “ублюдок”. Хэнк уверен, что его ещë долго не будут ждать дома.       Повисла тишина. Киса по-свойски вытянул ноги на бëдрах Хэнка и уставился в его профиль, едва дыру не прожигая взглядом. Краем глаза Хэнк видел, как тот хмурится и то открывает рот, то закрывает в попытках что-то сказать. — Знаешь чë я понял?       Хэнк удивлëнно перевëл взгляд на Кису. Он, конечно, не сомневался в его умственных способностях, но к такому был не готов. Он с обратился в слух и ждал величайшего изречения. — А мне нечего терять. Я уже всë проебал, что мог. Реально. — Киса сделал паузу, зажевав губу, обдумывая. — Это не… Как его, блять… Это не удручает, это меня радует, вот. Твори я любую хуйню - я не сделаю хуже, чем уже натворил. — Это ты к чему?       Киса ногами чувствовал как тело Хэнка напряглось. Он готовился к самым страшным новостям. Решил закончить свою жизнь? Сорвался? Что сейчас выдаст Киса? На улице смеркалось, солнце практически скрылось за горизонтом. В комнате полумрак, но до этого момента не ощущалось насколько. — Ща.       Киса лениво встал, поискал что-то около розетки и щёлкнул кнопкой. Подсветка окрасила комнату глубоким красным светом. Плакат с Ларой Крофт засветился неоновыми частями. Киса сел обратно на диван ближе к Хэнку. В его глазах появился лихорадочный блеск, он нервно облизнул обветренные губы. — Романтично? — Бля, Кис… — Молчи нахуй.       Влажная от пота ладонь накрыла руку Хэнка. От холодного прикосновения тот почти одёрнулся, но стерпел. Это было непривычно - простой жест, но пальцы почти сводило от желания вцепиться железной хваткой. Даже то, что ладонь потная, не отторгало.       Как заворожённый, Хэнк смотрел на их руки. Ладонь поверх другой, ничего больше. У Кисы ногти съедены в мясо, запёкшаяся кровь, заусенцы и сбитые костяшки. Кажется, он может разглядеть в них прошлые драки. Может, даже с ним. Узловатые суставы торчат на пальцах как бутоны на веточках. Он очень сильно и очень плохо похудел. Хэнк чувствовал, как по спине побежали мурашки. Не от отвращения, а вот странного щемящего чувства. Это похоже на жалость, смешанную с желанием ударить Кису и обнять одновременно.       Киса убрал руку, обнял колени и спрятал лицо за волосами. По крайней мере попытался. Его лицо наполовину открыто - видны тёмные в красном свете следы от высыпаний и то, как уголки губ дрожат. — И что это? — спросил Хэнк. — Это я... проверяю. Себя. Тебя. Не знаю. Просто подумал, что могу. И что ничего за этим не последует. Никакого пиздеца. — Пожал плечами.       Киса поднял голову. Лихорадочный блеск пропал, лицо приобрело какое-то трагические выражение. Такие лица можно встретить на картине “Последний день Помпеи” - ужасающее осознание, что всё кончено. — Раньше после такого я либо тебя запинал бы насмерть, либо ушел в запой на неделю. А щас... Ничего. Тишина. Немного странно, но в целом норм.       Хэнк молчал, переваривая. Его собственная рука всё ещё хранила холодное и липкое прикосновение. Он не знал, что сказать. “Всё хорошо”? Но ничего не было хорошо. “Это ненормально”? Это просто смешно. Границ нормы больше нет. — Ладно, — наконец выдохнул он, сдаваясь. Хэнк мало понимал, что происходит последние двадцать минут, поэтому решил пойти по знакомому плану. — Похуй. Ты поел хоть? Киса мотнул головой. — Не. — И не собирался? — Не.       Хэнк поднялся с дивана с таким видом, будто ему предстояло штурмовать укреплённый район, а не искать еду в доме наркомана. На кухне царил такой же бардак, как и в комнате. Забытая кастрюля супа на плите, пятилитровая баклажка воды на полу и гора грязной посуды.       Через десять минут Хэнк вернулся с двумя дымящимися кружками супа. Под красным светом они давились невкусным бульоном молча, слушая тихие выкрики детворы со улицы. — Где мама твоя? — Разорвал тишину Хэнк, сёрпая бульоном как чаем. — На работу вырвалась. Меня типа уже можно оставлять одного. — Киса громко отхлебнул и сморщился.       Питаться у него желание было нулевое, а такие продукты заставляли значение уходить в минус. Мать никогда не научится готовить. С тех пор как умер Айболит ей это даëтся всë хуже. Он сделал глоток ещё, допивая. Заглядывая в пустую кружку как в бездонный колодец, Киса задумчиво продолжил. — Я еë понимаю. Если бы у меня был такой ребëнок, я бы не просто на работу сбегал, я бы сдал урода в детдом или просто на улицу. Вот как собак вывозят на машине в лес, так и этого ублюдка. Нахуй из жизни.       Хэнк нахмурился и промолчал. Он отобрал грязную кружку из оцепеневших пальцев и ушëл на кухню. Все тарелки, блюдца и прочий мусор в раковине Хэнк не трогал, ему было не до того. Он здесь не для того, чтобы приводить в порядок всю квартиру, он здесь для того, чтобы привести в порядок Кису. Он очень долго и вдумчиво мыл две грязные кружки, осознавая себя в этой квартире. Вернулся с мокрыми руками и ещё более сложным настроением. Не похороны, но и не праздник. В комнате снова повисла тишина. — Значит, батя твой... — начал Киса, лёжа на спине и снова уставившись в потолок. — Да похуй на него, — отрезал Хэнк, устраиваясь у Кисы в ногах.       Хэнк притянул колени к себе и обнял. Ему было почти противно от того, насколько это жалкая поза. Какой-нибудь коуч по уверенности в себе назвал бы эту позу закрытой, позой жертвы. Но Хэнк и чувствовал себя жертвой ебучх игр судьбы. Пиздец наваливается на его голову, а он и не успевает разобраться в прошлом. Это просто происходит, без его желания и блядских манифестов. Киса живой - хорошо. Киса стал каким-то неебаться мыслителем - сомнительно. Местный Диоген, только вместо бочки безвылазно сидит в комнате. — Страшно? — Гнусавый шёпот из красной полутьмы.       Закат оставил на стенах последние блики и скрылся за морем. У Кисы дыхание неглубокое, немного затруднённое. Хэнк думает и чувствует, как Киса прожигает дыру в его профиле. Он поворачивает голову и практически утопает. Глаза Кисы в красном свете чёрные-чёрные, не видно зрачков. — Чего мне бояться? — Больше вызов, чем вопрос.       Хэнк развернулся к нему всем телом и устроился между его ног. Киса тут же закинул их Хэнку на колени - привычно, по-свойски. Сам он лежал, запрокинув одну руку за голову, а другая покоилась на животе, ритмично поднимаясь в такт частому, прерывистому дыханию. Он смотрел без улыбки. Хэнк напрягся. — Всего. Что я опять накосячу. Что ты накосячишь. Экзамены плохо сдашь. Что Константин Анатолич придёт и нас обоих убьёт. Что мы… — Запнулся, отвёл взгляд, шмыгнул носом. — Что мы что, Кис?       Киса в ответ дёрнул ногой и ударил Хэнка коленом в бок. Неприятно, но не больно. Хэнк положил ладонь на голень и сжал. Киса фыркнул. В чёрных глазах появился блеск озорства. — А ты совсем тупой? — Вот так просто? Нужно было подождать пока ты чуть не сдохнешь, чтобы ты заикнулся об этом? Или мне нужно твоего кента Серёгу поблагодарить? — Про Серёгу не надо, там были рыночные отношения. Как группа. Короче иди нахуй.       Киса быстро отвернул голову, поставив точку. Хэнк почти умилился, если бы не был в шоке от того, о чём они сейчас говорят. Это действительно происходит. Прямо сейчас. Страха не было.       Киса разглядывал обивку спинки дивана. Облезлая, старая и противная на ощупь. С недавнего времени его начинало нервировать как она шуршит. Этот звук выводил его из себя. Он о многом думал, смотря в это коричневое недоразумение, например, об этом диалоге. И ни в одном из возможных вариантов Хэнк не вёл себя так. Будто сам заебался от этих недосказанностей. Киса повернул голову обратно, когда почувствовал, как ладонь Хэнка скользнула с голени на коленку. — И когда ты смирился? — Спросил Киса безучастно. — Когда сидел с тобой в могиле. Как будто предполагало. А ты? — Стало понятно ещё на тусовке у Ритки. Смирился не знаю. Вчера, может.       Хэнк хмыкнул и сжал коленку в ладони. Костистая, острая сквозь ткань домашних спортивок. Киса поднял взгляд к потолку, но, кажется, видел там что-то другое. — Кажись, мы тупицы полнейшие. — Констатировал Хэнк, выводя круги на колене Кисы.       Прикосновение было странным - и по-медицински остранёным, и бесконечно интимным одновременно. Таким тёплым, что аж зубы сводило. — Да. — Просто согласился Киса. Спорить не было сил. Да и смысла. — Зато теперь мы самые умные в этой комнате.       Он опустил взгляд с потолка на Хэнка. Тот смотрел на свою руку на его ноге, будто изучал незнакомый, но очень важный объект. Как щенок, играющийся с жуком - не то съесть, не то отпустить. — И чë теперь? Будем целоваться в воняющей рвотой комнате? При красном свете как в блядушнике? Это как-то убого. — Киса хмыкнул.       Хэнк поднял глаза. Гнева не было, была какая-то усталая пародия на растерянность. Он шумно сглотнул. — Ты сейчас всё испортишь. — Строго предупредил Хэнк. — Я всегда всё порчу. — Киса попытался улыбнуться, но получилась какая-то унылая гримаса.       Хэнк не ответил. Вместо этого он медленно, давая Кисе время послать нахуй, наклонился вперёд. Он упёрся рукой у головы Кисы. Они молча смотрели друг на друга - один снизу вверх, другой сверху вниз.       Прикосновение неожиданно тёплое. Губы Кисы потрескавшиеся, шершавые. От него пахнет лекарственным чаем и потом. Без страсти, без огня - тихое, осторожное соединение.       Хэнк отстранился первым, всего на пару сантиметров. Рука немного затекла, он повёл плечом. Киса медленно моргнул. Его чёрные глаза казались ещё больше. В приглушённом красном свете и на таком близком расстоянии тени от его ресниц кажутся опасно острыми. — Ну вот, — Выдохнул Киса. — Добро пожаловать в клуб пидорасов. Дозу не дам. — Молчи.       Хэнк чуть сильнее наклонил голову и этот настоящий поцелуй должен был запечатать прошлый. Но ничего не выходило. Губы Хэнка двигались несмело, медленно, а губы заторможенного Кисы были неуспевающими, ватными. Они не попадали в ритм, сбивались, начинали заново. От этой дисгармонии у Хэнка кружилась голова.       Тогда он почувствовал прикосновение - холодные пальцы Кисы запутались в его волосах, ладонь легла на шею. Просто чтобы ощутить, что это действительно происходит.       Киса отвернул голову в сторону. Хэнк отдалился. — Ничего не чувствую, — честно сказал Киса. — Всё как ватой забито. Голова. Всё. — И хорошо, — Хэнк разогнулся и потянул руку. — А то ты бы, наверное, сдох со стыда. Или меня убил.       Киса фыркнул и это наконец-то прозвучало почти как его старый, привычный гнусавый смех. Он провёл ладонью по лицу. — Бля. Вот так просто. — А как надо было? Цветы, серенада?       Хэнк упал рядом на диване. Их плечи соприкасаются, лихорадочный жар Кисы обжигает Хэнка. — Не знаю, это ты спец по романтичной хуйне. — Киса пожал плечами, укрепляя физический контакт. — Всë, с меня хватит на сегодня.       Хэнк практически почувствовал, как Киса прикусил язык. Он глубоко задумался, на минуту, может на полчаса. Хэнк закрыл глаза. Крики заботливых матерей из соседних домов гнали малышню с улицы. Вдали проезжали редкие машины. Где-то за соседним домом громко каркали вороны. Как бы то ни было - жизнь идëт, не стоит на месте. Хуже быть уже не может, могло быть только лучше.       Киса перестал дышать на секунду, а потом выдохнул. — Спишь? — Нет. — Я тоже. — Ну и хули? Тишина. Потом шорох. — Подвинься.       Хэнк, не открывая глаз, подвинулся к стене. Диван жалобно скрипнул. Киса устроился рядом, спиной к нему, заняв оставшуюся узкую полоску пространства. Их спины почти соприкасаются. — Только не обнимай меня, а то блевану, — пробурчал Киса. — Мечтай, — огрызнулся Хэнк.