Part 5
9 июля 2025 г., 17:11
Хёнджин перебрался на колени к Кристоферу, стоило только друзьям скрыться из виду. Не сказал ничего, просто поднялся со своего кресла, шагнул ближе, устроился поперёк чужих бёдер и выдохнул тихонько, будто всё это время держал воздух в лёгких.
Так тянуло быть ближе, насколько возможно. Так хотелось спрятаться в чужих крепких объятиях, отключить голову и просто ещё немного пожить в этом невозможном, тёплом, пахнущем дымом вечере.
Бан подхватил его без слов, помог уложить длинные ноги на подлокотник, усадил удобнее на себе, прижал ладонь к пояснице, невесомо поглаживая большим пальцем. В этих движениях было уже что-то почти привычное, домашнее, от чего у Хёнджина сжималось сердце. Было так тепло, так надёжно, так влюблённо, что проще было бы сразу вскочить и пойти топиться в океане, пока не стало окончательно трудно.
Костёр потрескивал рядом, подбрасывая в темноту золотые искры. Сухие ветки пахли приятно, где-то в доме ещё стояла посуда после ужина, за калиткой тихо шуршали волны, а над водой постепенно густела ночь.
— Осталось два дня, — пробормотал Бан под ухо Хвану, поджав губы.
Слова вырвались сами от накрывшего осознания, как скоро эти трепетные, нелепо драгоценные моменты могли закончиться уже навсегда. Два дня — это ведь почти ничего, даже не срок, смешной остаток на дне стакана. Две ночи, два завтрака, пара поездок до пляжа, ещё несколько поцелуев, которые потом придётся вспоминать, как доказательство, что всё это действительно было с ними взаправду.
— Здесь? Тебе понравился домик? — беззаботно улыбнулся Джин, отстранившись чуть-чуть, чтобы взглянуть на чужое поникшее лицо, мягко огладил пальцами щёку и щекотливо обвёл подушечкой нижнюю губу. Хотел вытянуть шутку, вернуть лёгкость, сделать вид, что Кристофер имел в виду аренду, выходные, этот дом с занавесками, гамаком и кухней, где они все полчаса спорили из-за помидоров.
Но Крис не улыбался в ответ.
— Джисон уедет домой, — сказал он тихо. — Какие… гарантии, что Минхо согласится улететь с ним?
Он рискнул спросить то, что накануне они обсуждали с Ханом, то, что самого его терзало уже несколько дней. Вроде бы речь была о других, о Джисоне, который всё чаще смотрел на Минхо так, будто уже держал билет обратно в одной руке и собственное сердце в другой, о Ли, который то приближался, то отступал, как волна, которая сама не знает, хочет ли добраться до берега или снова уйти в темноту. Но Хёнджин всё понял и замер на новом движении, на новом вдохе.
Вся лёгкость, весь уют, настроение романтичного вечера испарились, оставив после себя только чужую ладонь на пояснице. Он сдавленно сглотнул и потянулся ближе, чтобы спрятать лицо в шее австралийца.
— Его ничего не держит в Корее, не ждёт ничего хорошего, — выдохнул Хван тихо, и под рёбрами неприятно сдавило. Он знал, что услышит после.
Кристофер немного помолчал, почти дал ему шанс не продолжать, выдохнуть, расслабиться.
— А тебя? — всё же спросил он почти шёпотом.
Джин закрыл глаза.
Вопрос был простой, до невозможности простой, настолько, что от него хотелось смеяться. Что его держит? Да всё. И ничего одновременно. Целая жизнь, которая давно перестала ощущаться жизнью, но всё равно оставалась его: квартира, сданная на месяц; машина на оплаченной стоянке; университет, где он когда-то ещё верил, что будет кем-то счастливым; работа, которой вроде бы уже не было, но страх из-за неё всё ещё жил под кожей. Родители, которых он содержал. Район, по которому давно уже не гулял, только проезжал в такси, уткнувшись в телефон. Любимая кофейня, где успевал изредка только перекусить между встречами. Магазины, в которых просаживал зарплату, как умалишённый, будто каждая новая вещь могла на пару часов доказать, что он не просто выживает.
Всё привычное. Всё важное. Всё, от чего он так устал.
— Там вся моя жизнь, — спустя минуту еле слышно признался Хёнджин.
Бан промолчал, только обнял его чуть крепче, механически скользнув ладонью по бедру. Взгляд уткнулся куда-то в костёр, но смотрел он скорее сквозь пламя. Крис был не в силах даже представить жизнь Хвана там, в Корее, не имел права требовать хотя бы вообразить жизнь здесь. Они вообще, по сути, были друг другу… Кем? Людьми, которые знали вкус губ друг друга по утрам. Людьми, которые уже успели украсть друг у друга одежду, привычки, спокойствие, не спросив разрешения. И всё равно почти никто. Ни статуса, ни обещаний, ни оснований сказать: останься.
— Я не хочу уезжать, — первым сделал этот метафорический крошечный шаг навстречу Хван и почти сразу отбежал на два назад. — Но не могу иначе. Я обязан вернуться.
— Ты обязан быть счастливым, — ответил Кристофер, и это, пожалуй, было самым неправильным, что он мог озвучить. Искренним, но нечестным, трусливым, потому что на самом деле он хотел сказать другое.
«Ты можешь остаться со мной. Давай придумаем что-нибудь. Я помогу. Я не отпущу тебя». Но все эти слова звучали слишком жадно, самонадеянно, похожими на попытку подменить Хёнджину один контроль другим.
Крис сжал губы, будто мог затолкать обратно всё, что уже вырвалось на волю. «Чего ты желаешь на самом деле?» — маячило в его мыслях.
Хёнджин долго смотрел на него в ответ. «Я был счастлив все эти дни», — почти сорвалось с его языка, но он тоже промолчал, ведь так сделал бы только хуже. Назвал бы счастьем то, что пока ещё можно было списать на отпуск, гормоны, океан, новые впечатления и красивую ошибку. А если назвать вслух, придётся признать, что уезжать от этого счастья будет не просто грустно и трудно. Почти невозможно.
Резкий шум со стороны отвлёк их. Мимо на скорости пробежал Джисон — бледный, взъерошенный, с таким лицом, будто держался только потому, что ещё не успел понять, где именно надо сломаться. Он обдал их вихрем прохладного воздуха и громко хлопнул деревянной дверью, исчезнув в доме. Напряжённая, тяжёлая тишина оборвала разговор, будто кто-то ножом перерезал натянутую леску.
Хван неуверенно, ослабленно поднялся на ноги, выпустив Кристофера из тепла объятий и оков ситуации. Бан посмотрел на него вопросительно, всё ещё с тем же выражением, где смешались тревога, усталость, невысказанное «не уходи» и бессилие того, кто сейчас не справлялся даже со своими чувствами, а уже должен был бежать спасать чужие.
— Иди за ним, — прошептал Хёнджин и слабо, но всё-таки улыбнулся, обвив себя руками, поёжившись, хотя рядом всё ещё горел костёр. — Он сейчас один не вывезет.
Крис судорожно выдохнул, мотнул головой, отбрасывая ненужные мысли, и встал. Внутри нарастало ощущение, что его сейчас разорвёт на части, что если он сейчас пойдёт за Джисоном, Джин останется здесь с тем самым вопросом, на который они так и не ответили, а если останется с Хваном — бросит Хана, который, возможно, впервые в жизни столкнулся не с временной сложностью, а с настоящей проблемой.
— Я вернусь, — сказал Кристофер, будто это маленькое обещание могло удержать хоть что-то на месте.
Хёнджин кивнул, всё ещё смотря куда-то себе под ноги. А стоило только Бану скрыться внутри дома, он несколько секунд постоял неподвижно, слушая, как за стеной глухо звучат шаги, как внутри хлопает ещё одна дверь, как океан шумит дальше, совершенно равнодушный ко всем их драмам.
Потом Хван подхватил открытую бутылку вина, тёплый плед и отправился искать Минхо не потому, что знал, что сказать, и не потому, что умел утешать. Просто иногда дружба выглядела именно так: найти идиота, который ушёл в темноту делать вид, что ему никто не нужен, молча сесть рядом и протянуть бутылку, пока он ещё не успел окончательно поверить в собственную ложь.
— Взял сигареты? — первым делом бросил Ли ему ещё на подходе.
Хёнджин запнулся на следующем шаге, остановился и растерянно оглянулся в сторону домика. Пачка осталась лежать на веранде, рядом с их незавершённым разговором. Руки у него и без того были заняты: в одной бутылка вина, в другой плед, который он стащил почти вслепую, просто потому что знал — без Криса будет холодно.
— Ладно, иди сюда, — устало вздохнул Минхо, хлопнув ладонью по песку рядом.
Он уже минут десять сидел на берегу, уставившись на последние ускользающие алые блики солнца. Ветер трепал волосы, забирался под футболку, холодил открытую кожу на руках. Не хватало терпкости табака на губах, привычного горького дыма в лёгких, возможности спрятать лицо за выдохом, но вино тоже бы сошло.
— Что ты ответил ему? — без заминок спросил Хван, как только подошёл ближе и передал бутылку в протянутую руку.
Минхо цыкнул и закатил глаза, сделал один большой медленный глоток. Вино оказалось тёплым, с кислым послевкусием, но всё равно приятно обожгло горло, заняло рот и дало шанс пару секунд не отвечать.
— Ничего. Я не поеду… не сейчас так точно, — поморщился он и небрежно вытер рот рукой.
Пришлось придвинуться ближе, чтобы помочь Джину накинуть плед на их плечи, а потом, подтянув край, заправить его под себя так, чтобы было теплее. Так, чтобы Хёнджин перестал стоять рядом тонкий, напряжённый, с таким видом, словно пришёл спасать другого, но сам вот-вот рассыплется на холодном песке.
— Чёрт, я… — Хван тяжело вздохнул, будто вся злость, усталость и разочарование осели в нём сразу.
Скользнул пальцами по лицу, с усилием растерев глаза, словно это могло помочь ему не упасть куда-то настолько низко, что пробьёт на слёзы. Он знал, их время ещё придёт, и удержаться он точно не сможет, просто пока не здесь, не в этом доме, где всё слишком похоже на жизнь, которую им показали в дело, но не обещали оставить навсегда.
— Так обо мне переживаешь? — попытался пошутить Ли, хоть и обеспокоенно нахмурился.
Протиснул руку под тканью и обнял по-дружески за плечи, прижав к себе. Плед пах дымом, солнцем и чужими духами. Хёнджин рядом был холодный, напряжённый, слишком тихий.
— Или вы тоже успели сцепиться?
— Каждый раз, когда мы… так или иначе переходим к этому разговору, — прошептал Джин, сглотнув ком в горле. — Я вижу, как он старается держать себя в руках, как заботится обо мне, но ещё я чувствую, как больно ему это даётся.
Минхо молча посмотрел на него сбоку. В темноте лицо Хвана казалось почти незнакомым, без привычного глянца, без ленивой насмешки, без этой дорогой красивой брони, которую он обычно носил так естественно, будто родился уже в ней. Сейчас остались только ветер, влажные глаза, плед на плечах и паренёк, который очень хотел не принимать никаких решений.
— Разве ты не обозначил ему сразу границы? — приподнял удивлённо бровь Минхо, склонив голову к плечу.
Хван отвернулся.
— Я не знаю. Я не… — он запнулся, выдохнул через нос зло, беспомощно. — Я ни о чём думать не хочу, когда смотрю на него.
Потом вдруг обернулся на друга и состроил самое несчастное лицо в мире:
— Я хочу связать его, запихать в чемодан и увезти домой. И потому я так злюсь на тебя. Так завидую!
— Легко тебе говорить, — Ли увернулся от несильного удара кулака, отставил бутылку в песок и перехватил чужую руку, крепко сжав. Грустно усмехнулся, продолжив уже тише и мягче. — С твоей стороны, может быть, кажется, что у нас с бельчонком всё так просто. Но ты ошибаешься, я…
— Ты просто чёртов эгоист, хён, правда, — перебил Хёнджин куда громче, чем собирался. — Ты позволяешь своим страхам взять верх. Боишься потерять лицо, какое-то своё достоинство… А ведь нужно просто расслабиться и быть собой!
Он замолчал резко, будто сам услышал, как сильно сорвался, как глупо это прозвучало, как больно попало не только в Минхо, но и в него самого. «Просто расслабиться и быть собой». Прекрасный совет, почти издевательский. Особенно от того, кто последние десять дней сам прятался от будущего за никчёмными покупками, горячим сексом, дебильными шутками, чужой одеждой, терпким вином и невозможностью произнести вслух: «я хочу остаться».
Минхо промолчал, отведя взгляд от испытующих глаз напротив. Песок тихо шуршал под пальцами, волны накатывали и отступали, стирая линию берега снова и снова, будто даже океан не мог решить, где у него граница.
— Прости. Лезу не в своё дело, да? — смутился Хван и покачал головой, прикрыв веки.
Он мягко ткнулся лбом в висок Ли, медленно выдохнув. В этом движении было всё их многолетнее, кривое, неидеальное родство: и привычка цепляться друг за друга в самые плохие дни, и умение бить по ранам, и такое же унылое желание потом сидеть рядом, не требуя прощения.
— Все мы тут эгоисты. Все хотим себе хоть кусочек везения и любви…
— Ты прав, — признал Ли без пауз, без сомнений, так честно, что Хван даже чуть приподнял голову.
Минхо сильнее прижал друга к себе, обвив уже и второй рукой тоже, и закрыл глаза. На секунду ему показалось, что если не смотреть на воду, на темнеющий горизонт, на огни домика за спиной, то можно не думать о том, как Джисон стоял там, на пляже, с растерянным лицом, предлагая не деньги, не подачки, не спасение, а себя, свою веру, свою смешную, невозможную уверенность, что всё можно решить, если держать за руку достаточно крепко.
— Наверное, мы слишком сильно устали, чтобы что-то начинать, — прошептал Минхо. — Давно привыкли жить так, будто хорошее не для нас.
Хёнджин ничего не ответил, только потянулся за бутылкой, сделал маленький глоток и демонстративно поморщился.
— Вино мерзкое.
— Сам принёс.
— Ты выбирал. Самое дешёвое взял?
Минхо хмыкнул не зло, устало, почти с благодарностью за то, что Хёнджин снова сделал боль переносимой, с которой можно сидеть вдвоём под одним пледом и не сразу идти обратно к людям, перед которыми они оба уже не знали, как держать лицо. Некоторое время они молчали. Где-то вдали, наверное, Джисон пытался не расплакаться, а Кристофер подбирал слова, которые не спасут никого, но хотя бы не сделают хуже.
Минхо прижался щекой к колючей макушке Джина.
— Я не знаю, как быть нормальным, — сказал он наконец еле слышно.
Хван замер, но потом осторожно сжал его руку под пледом.
— Тогда учись, хён. Никогда не поздно начать.
— С бельчонком?
— С собой сначала. Зеркало в помощь.
Ли усмехнулся уголком губ.
— Умный стал такой, капец.
— Ага. Передаётся половым путём, наверное.
— Фу. Отвратительно.
— Завидуй молча.
Минхо хотел сказать что-то ещё, но вместо этого только глубже вдохнул солёный воздух и впервые позволил себе не придумывать финал заранее. Просто сидеть, крепко держать ещё одного пострадавшего в объятиях и честно, без красивого саундтрека на фоне, бояться жизни дальше.
Они вернулись в домик, когда на пляже стало по-настоящему холодно. Песок уже лип к ступням неприятной сыростью, ветер пробирался под одежду, а вино в бутылке кончилось где-то на середине обратного пути, когда Хёнджин сделал последний глоток, поморщился и заявил, что горе всё-таки заслуживает напитков поприличнее. Минхо ничего не ответил, только хмыкнул, сунул руки глубже в карманы и шёл рядом молча, чуть сутулясь, будто пытался стать меньше под этим огромным ночным небом.
Потушенные водой угли уже не трещали в костре на заднем дворе. На кухне больше не пахло жареным мясом так густо, как вечером, остались только слабые следы остывшего маринада. В одной из спален приглушённо слышались голоса парней.
Хёнджин бесшумно прокрался к двери и, подозвав Минхо поближе ладонью, осторожно заглянул внутрь, натянув очаровательную улыбку. Не ту, которой он обычно прикрывался от всего мира, а более мягкую, усталую, смешную даже, как будто он знал, что лезет в чужую боль без приглашения, но всё равно пришёл с предложением мира.
— Можно к вам? — прошептал он тихо, заметив обернувшихся Бана и Хана.
Кристофер сидел на полу, облокотившись спиной о матрас. Волосы у него были взъерошены, лицо усталое, плечи напряжённые, будто за последние полчаса он успел подобрать сотню правильных фраз и все равно остался недоволен каждой. Джисон, завернувшись по уши в одеяло, лежал на краю кровати, свесив руку. Глаза у него были красные достаточно, чтобы все сразу поняли, что плакать он хотел, просто очень старался быть взрослым.
— Ты не замёрз там? — подтянул уголки губ Крис. Он сразу поднялся с места, чтобы подойти к Хвану и поскорее обнять. Распахнув дверь пошире, случайно встретился взглядом с Минхо и молчаливо кивнул, приветствуя, будто давал знак, что не берётся судить, кто прав, и прекрасно понимает, что виноватых здесь нет.
— Совсем чуть-чуть, — хмыкнул Хёнджин, сомкнув руки вокруг его шеи и прижавшись щекой к щеке.
Крис был такой тёплый, что Джин на секунду прикрыл глаза и почти забыл, зачем вообще пришёл. Потом всё же мягко помахал ладонью наблюдавшему Джисону и улыбнулся ещё шире:
— Я опять проголодался. Может, поищем что-нибудь в холодильнике?
— Пойдём, — едва слышно посмеялся Кристофер, легонько подтолкнув его обратно из комнаты.
Ли машинально, не глядя, сдвинулся к дверному косяку, чтобы пропустить друзей. Почти задел Бана, но тот не отстранился, не сказал ничего, только коротко сжал его предплечье на ходу с маленьким неозвученным «держись».
Хан беглым взглядом проследил, как дверь закрылась за ними. Потом щёлкнул замок изнутри под нажимом чужих пальцев. Минхо остался у входа на секунду дольше, чем нужно, будто сам не до конца понял, зачем это сделал. Запер их не от остального мира даже, а от необходимости тут же бежать следом, шутить, делать вид, что всё в порядке.
— Я хотел извиниться. Я не должен был выпытывать у тебя… — заговорил Джисон первым, приняв сидячее положение и уставившись на собственные сцепленные руки.
Голос у него был тихий, сиплый, будто слова царапали горло изнутри. Одеяло сползло, но он даже не заметил. Сидел слишком ровно и собранно, как тот, кто уже решил, что если сейчас его снова оттолкнут, он хотя бы не развалится.
Минхо медленно повернулся.
— Забудь, — едва слышно выдохнул он, подошёл ближе, опустился на край кровати, перекинул руку через ноги Хана и упёрся ладонью в матрас. Склонил голову набок, внимательно посмотрел, будто выжидал или искал что-то: обиду, страх, готовность отступить, желание всё отменить, что угодно, что позволило бы ему снова спрятаться за привычное «ну вот, я же говорил».
Но Джисон не смотрел на него с ненавистью, и это было почти несправедливо.
— Я не хотел ругаться, — честно признался Хан, поддев какой-то незаметный прежде заусенец в попытке оторвать.
Сверху легла тёплая ладонь Ли и не дала дальше ковырять кожу.
— Я тоже, — сказал он.
Слова дались легче, чем казалось прежде. Не красиво, не с объяснениями и покаянием на три страницы, но честно. Он даже смог привычно лениво хмыкнуть, прежде чем неспешно податься ещё ближе к чужому лицу.
Джисон осторожно поднял взгляд.
— Я просто боюсь, что… времени почти не осталось, — уже едва разборчиво добавил он, вытянувшись словно по струнке.
Горячее дыхание Ли лёгкой волной опьянения коснулось щеки, и Хан замер, шумно сглотнув. За стеной шептались Крис и Джин, на кухне мягко стукнула дверца холодильника, снаружи океан продолжал омывать берег, но всё это было где-то далеко. В другой комнате, в другой жизни, с другими людьми, которым не приходилось сейчас стоять на самом краю чего-то огромного, важного, неизведанного.
— Последняя ночь, — голос Минхо сел низко, завораживающе хрипло. В его тоне всё ещё прослеживалась привычная насмешка, но теперь она держалась на честном слове, как плохо застёгнутая пуговица. Ещё чуть-чуть, и сорвётся.
Он расплылся в улыбке, осмотрев Джисона из-под пушистых длинных ресниц. Уже так знакомо, уверенно подхватил его пальцами под подбородком, удерживая, как будто бельчонок и правда смог бы сбежать, как будто захотел бы отвернуться в миг, когда весь вечер, ссора, недосказанные извинения и страхи наконец сошлись в этой тесной комнате, в этой кровати, в этом нестерпимом расстоянии между их губами.
— Последняя ночь, — кивнул неприметно Хан, повторив, и в этих двух словах оказалось слишком много смысла. Не «потом», не «когда-нибудь, может быть», не «если у нас всё сложится». Сейчас.
Минхо несколько секунд просто смотрел на него так внимательно, что Джисону захотелось спрятаться не от стыда даже, а от того, насколько видимым он вдруг стал, открытым и честным, чересчур влюблённым, чтобы это можно было выдать за обычное влечение.
— Ты уверен? — тихо спросил Ли.
Хан кивнул сразу быстро, лишь после растерянно моргнув. Минхо из-за этого рассмеялся негромко, коротко, но напряжение между ними от этого не исчезло, только стало живее, чуточку теплее. Джисон почувствовал, как уголки губ сами тоже тянутся вверх, но в следующий момент Ли уже наклонился к нему.
Поцелуй, с которого всё началось, был медленным, размеренным и долгим, но не осторожным и не робким в самом скучном смысле из возможных. Таким, словно Минхо на самом деле хотел запомнить его, прочувствовать не только вкус, но и каждое мгновение, каждую крошечную мурашку, скользнувшую по коже. Хотел навсегда отпечатать под веками, как Джисон задержал дыхание в первый миг. Как его пальцы, до того сжатые в кулаки, медленно расслабились на одеяле. Как плечи всё ещё оставались напряжёнными, но губы уже отвечали, сначала несмело, потом куда решительнее, будто тело гораздо быстрее головы осознало, что ему больше не нужно ждать сигналов.
Минхо не торопился. В прежней его резкости было бы проще спрятаться за наглость, за вызов, за игру, но сейчас он вёл себя, как тот, кто боялся сделать лишнее движение и всё испортить, кто хорошо понимал, что ему доверили не просто взаимность, не только желание, а что-то намного более хрупкое, важное и ценное.
Ли выдохнул ему в рот, когда Хан обнял его за шею и неловко, но упрямо притянул к себе. Они оба не сразу поняли, кто первым потерял равновесие, как завалились на мягкие подушки, как запутались в одеяле и раздражённо сбросили его на пол. Комната качнулась, стала тесной, словно стены придвинулись ближе, оставив им только кровать, слабый свет на тумбе и шум океана за окном. Губы ощутимо горели. Воздуха не хватало. Подушечки пальцев покалывало током, избавиться от которого можно было только настоящим прикосновением к чужой коже.
Минхо первым же делом скользнул ладонью под край футболки Джисона, чтобы обвести контур его татуировки на боку так бережно, что у того перехватило дыхание сильнее, чем от поцелуев до. Ли так давно хотел это сделать… Коснуться не случайно, не через ткань, не под видом дурацкой шутки, чтобы смутить и тут же отступить, а по-настоящему. Убедиться, что Хан тёплый, живой, рядом, что отзывается, что не исчезнет, если ощущений станет слишком много.
Джисон смотрел на него снизу вверх, с раскрасневшимися губами, округлившимися от волнения глазами и такой доверчивой смелостью на лице, от которой хотелось одновременно накинуться на него и отодвинуться вовсе, чтобы не разрушить всё своей жадностью.
— Хочешь… — начал Минхо шёпотом, заметив, что голос уже охрип. Сказал так, как будто ему пришлось перепрыгнуть какой-то очередной барьер в собственной голове, сломать его к чёртовой матери.
— Хочу, — перебил и кивнул Джисон, не дождавшись окончания вопроса.
— Хорошо, — шумно сглотнул Ли, коснувшись губами чужого уголка рта. — Я покажу, как.
Он повёл рукой выше, задрав одежду по самые ключицы, осторожно устроился между разведенных ног, совсем слегка, без нажима толкнувшись бедрами. Не нужно было говорить вслух очевидное, Ли прекрасно понимал, что Хан доверял ему свой первый раз, и Минхо просто не имел прав облажаться.
Он склонился ниже, оставив дорожку из бархатных поцелуев на открытой груди. Обвел тёплыми ладонями ребра, когда грудная клетка расширилась на резком вдохе. Джисон попытался спрятать непривычный стон, поджав губы, после даже накрыл их ладонью, но Минхо тут же поднял взгляд.
— Не надо.
— Что?..
— Сдерживаться, — Ли коснулся губами его кожи у солнечного сплетения совсем легко. — Здесь только я.
— За стеной люди вообще-то.
— Эти двое точно переживут.
Джисон фыркнул, но тут же сбился с мысли, когда Минхо снова поцеловал его, но уже не так невесомо. Рот был горячим и мокрым, ладони — уверенными, и каждое новое прикосновение словно открывало в теле секретное чувствительное место, о существовании которого Хан до этого даже не подозревал. Ли сильнее сжал его бока, задержавшись на секунду, ровно в тот момент, когда скользнул кончиком языка по крошечному соску. Хана выгнуло дугой, из горла всё-таки вырвался сбитый звук, а чужие пальцы в тот же миг метнулись к животу, тягуче рисуя неведомые узоры вокруг пупка, лишь усиливая накал.
— Если что… Скажи, — решил всё же озвучить тихо Минхо, с лёгкой улыбкой осмотрев разрумянившегося бельчонка. Тот мелко, коротко кивнул пару раз, подняв свой сверкающий, искрящийся взгляд.
— Продолжай, — неожиданно смело выдохнул Хан и сам подался навстречу, до последнего удерживая зрительный контакт, ткнулся носом в чужой висок и зарылся пальцами в волосы на затылке.
Ли звучно усмехнулся.
Одежда, бельё, складки ткани, резинки — всё это вдруг стало совершенно нелепым и абсолютно лишним. Ладони Минхо скользнули ниже, на пояс чужих шорт, и настойчиво потянули их вниз вместе с трусами, насколько позволяло положение тел. Джисону пришлось слегка приподняться, помогая, на что Ли после ответил новым плавным, размеренным толчком, уложив его обратно на матрас. За этим действием Хан не заметил, как старший ловко поддел большим пальцем свою резинку белья и так же приспустил вниз вместе со спортивными штанами. Осознал лишь, когда они наконец соприкоснулись, плоть к плоти, кожа к коже.
— Хей, — дразняще прошептал Минхо с лёгкой улыбкой, когда заметил, как Джисон зажмурился. — Лучше взгляни.
Ли поднялся выше, опершись одной рукой над чужой головой, и сам с удовольствием бросил взгляд. Свободной ладонью обхватил член Хана крепко, но не грубо, медленно повёл по стволу вниз, вверх, задержался у самой головки, размазав по ней предэякулят. Он будто нащупывал самую подходящую скорость, самую подходящую силу.
— Хён, — задрожал Джисон, впившись пальцами в его плечи. Он то жмурился, то с интересом следил за новым завораживающим взмахом чужой кисти, то смущенно зарывался лицом в чужую взмокшую шею.
Стыдно не было, скорее… странно. Минхо хотел его не абстрактно, не мило, не «когда-нибудь», а прямо сейчас, здесь, и настолько сильно, что это было видно в каждом напряжённом движении.
— Повторяй за мной, — выдохнул он тяжело. — Давай, попробуй.
Слегка потёрся пахом об шёлковую кожу бедра Хана в попытке получить чуть больше. Несдержанно улыбнулся, когда чужие дрожащие пальцы всё же потянулись к нему.
Джисон хотел рискнуть. Правда безумно хотел сделать это. Он опустил руку к чужому члену несмело, почти наугад, но Минхо тут же накрыл его пальцы своими, направил, помог найти нужный ритм и силу. Хан задышал чаще не только от ощущений, но и от того, что теперь делал что-то сам, касался, отвечал, и Минхо отзывался. Вот это окончательно снесло голову. Не собственное удовольствие даже, не жар в глубине, не дрожь в ногах, не сбитое дыхание, а то, как Ли напрягся ещё сильнее от его ласки, как у него сорвался выдох, как он на секунду закрыл глаза, будто тоже не выдерживал.
— Вот так? — спросил Джисон шёпотом.
Минхо кивнул не сразу, сначала провёл губами по его щеке, по виску, потом прижался лбом к его лбу.
— Да, — сказал он хрипло. — Вот так, Сони.
Хан улыбнулся глупо, счастливо, почти растерянно от того, что у него действительно получилось. А после спрятал остаточный страх сделать что-то не так, потянувшись за поцелуем таким отчаянным, таким нуждающимся. Пока их руки, сплетаясь, двигались дальше вместе, в такт, пока сердца стучали в унисон.
Поцелуи становились всё короче, тяжелее, иногда превращались просто в дыхание рот в рот, в тихие звуки, которые они уже не успевали прятать, в рваные выдохи, что терялись в неприметном шорохе. За пределами комнаты никто не смог бы услышать их. Наверное.
Тело буквально трясло от волны удовольствия, которая подкатывала всё ближе, обещая снести собой всё вокруг. Джисон утонул первым, не смог удержаться на поверхности — неожиданно для самого себя кончил в чужую ладонь, обессиленно всхлипнув, запрокинув голову на подушку в попытке вдохнуть и ощутимо сильно впившись свободной рукой в плечо Ли.
Он утянул за собой и Минхо. Тот толкнулся навстречу ещё буквально пару раз, стиснул пальцами простынь, выругался глухо, почти беззвучно и спрятал лицо в шее Хана так, будто сам не готов был показать, насколько сильно его накрыло. До последней капли по чужому животу.
Когда дыхание вернулось в норму, спазм напряжения отпустил мышцы, а тела перестали дрожать, они ещё долго лежали так, не размыкая объятий, не обращая внимания на стягивающие, мокрые ощущения на коже, не желая отпускать друг друга.
Джисон уткнулся в грудь Минхо, пряча раскрасневшиеся щёки и совершенно глупую улыбку. Ли одной рукой лениво гладил его по спине, другой держал за запястье, будто было важно чувствовать пульс под пальцами, знать, что Хан здесь, что не пожалел, не испугался окончательно.
— Ты живой? — хрипло спросил Минхо.
— Кажется, да.
— Жалко.
Джисон слабо ткнул его в бок.
— Не порть момент.
Ли замолчал, но потом вдруг наклонился и поцеловал его куда-то в макушку коротко, неловко, почти грубо от собственной непривычки, но у Хана всё равно перехватило дыхание сильнее, чем от всех минувших событий.
— Не буду, — пробормотал Минхо, и это было, наверное, самое нежное признание, на которое он сейчас был способен.
Впервые они лежали в одной постели, впервые — по-настоящему вместе, без барьеров, без отговорок, без возможности сделать вид, что всё это ничего не значит.
Минхо смотрел в потолок, чувствовал у себя на коже чужое дыхание, и понимал: утром он, скорее всего, снова испугается, захочет сбежать, вспомнит звонки, долги, деньги, билеты, Корею и всё то, что никуда не делось, пока он забылся здесь. Но сейчас Джисон был рядом, и, может быть, на эту одну ночь можно было не быть тем идиотом, который заранее хоронит всё хорошее. Можно было просто остаться рядом и не отпускать.
Утром все повторилось. Поцелуи, объятия, сбитое дыхание, пара торопливых укусов на шее сзади. А после — суета в очереди в ванную и шумные споры на кухне: Джисон отказался резать овощи, Хёнджин на удивление спокойно согласился побездельничать, усевшись прямо на столешницу. Они даже не подрались с Минхо, заваривавшим кофе на всех, после очередных взаимных подколов, разведённые по сторонам смеющимся Кристофером, которому все трое мешали готовить завтрак.
В животах громко урчало. Глаза светились счастьем, пусть и осознанно временным.
***
Прощались они у дверей отеля. Не красиво, как в кино, где люди стоят, держат друг друга за руки и говорят всё самое важное за тридцать секунд до титров. Скорее неловко, устало, с песком в сумках, солью на коже, остатками дыма в волосах и тем странным чувством, когда выходные уже закончились, а никто не успел к этому подготовиться. Минхо и Джисон возвращались из небольшого путешествия на задних сиденьях, поэтому воспользовались шансом на последний короткий поцелуй прямо в салоне авто. Быстрый, почти украденный, с привкусом недосказанности, мятных конфет и той самой последней ночи. Потом всё же расцепили сплетённые пальцы. Кристофер заглушил двигатель, чтобы выйти вслед за Хёнджином и помочь достать их с Ли вещи из багажника. Там же они и застряли минуты на три, не меньше, в крепких, чуть раскачивающихся объятиях. Хван уткнулся носом куда-то в шею Бана, в тёплую кожу под воротом футболки. Так сильно хотелось притвориться, что им просто нужно постоять ещё немного, и тогда время, конечно же, чисто из уважения остановится. Но время, ожидаемо, оказалось бесчувственной сволочью. Оставалось около двенадцати часов до рейса Хана в Корею и всего пара не выкупленных билетов на самолёт. Поднявшись в номер, Хван привычно заказал лёгкий ужин на двоих и бутылку игристого, просто чтобы было чем занять руки, просто чтобы номер не казался таким пустым после того уютного домика. Ли первым занял ванную комнату, пытаясь вымыть из волос привезённые с пляжа песчинки и заодно немного, совсем чуть-чуть обдумать, что именно он испытывал от осознания скорой разлуки с бельчонком. Что он должен был бы чувствовать, если бы всё ещё был прежним собой из прошлой жизни. Прежний он, наверное, уже курил бы у открытого окна, язвил, называл всё это отпускным помешательством и делал вид, что Хан был просто милой, эмоциональной проблемой, которую нужно переждать. Нынешний Минхо стоял под горячей водой, упирался ладонями в кафель и не мог понять, почему от мысли о завтрашнем у него неприятно сводило живот. — Поедем провожать в аэропорт? — тихо спросил Хёнджин, как только Минхо, распаренный до красноты и уставший до головной боли, вышел завёрнутый в белоснежный халат и завалился в свою постель. — Не знаю. Думаешь, надо? — хмыкнул Ли, перевернувшись на спину и уставившись в потолок, будто пытался вообразить себе, что он завтра сможет сделать, сказать, пообещать. — Думаю, тебе надо самому решить, — пожал плечами Хван с мягкой улыбкой и тут же отвернулся обратно к своему телефону. Он сделал ещё один маленький глоток вина, неспешно пролистывая что-то на экране. Вид у него был почти спокойный: голова опущена, плечи расслаблены, бокал между пальцами, новая рубашка уже перекинута через спинку стула, как будто вещи снова начали самовольно расползаться по пространству. Потом он вдруг нахмурился, и улыбка сошла с лица так быстро, словно её стёрли нажатием горячих клавиш. Хёнджин отставил вино на тумбочку, уже не глядя. — Что там? Опять этот урод с работы? — Минхо приподнялся на локтях. Джин неоднозначно мотнул головой, всё глубже погружаясь в изучение. Через мгновение Ли свесил ноги с кровати и одним прыжком перекочевал на чужой матрас, с силой вырвав гаджет из рук Хвана. — Эй! — Ты сейчас выглядишь так, будто там либо налоговая, либо труп, — буркнул Минхо, уже вглядываясь в экран. — Эм… Инстаграм? Страничка какого-то незнакомого паренька. Примерно сотня фотографий, не меньше тысячи подписчиков, миллион лайков, комментариев, эмодзи, сердечек и всего того цифрового шума, от которого Минхо обычно хотелось выбросить телефон в мусорку. Смутно знакомые лазурные пляжи, голливудская улыбка, длиннющие осветлённые волосы, россыпь веснушек на щеках. Парень был красивый, не просто «симпатичный», не просто «милый», а из тех, кто словно существует в чуть более качественном разрешении, чем все остальные: солнечный, лёгкий, с правильной небрежностью в каждом кадре, с глазами, в которых уже было достаточно уверенности, чтобы не просить мир любить его — мир и так, очевидно, справлялся. Ли пролистал публикации вниз минимум на полгода. Взгляд сам зацепился за змейку из хронологических кадров, где на каждом втором мелькал Крис, а на каждом третьем они с незнакомцем были слипшимися слащавыми героями мелодрамы. Объятия на пляже, кофе в одной руке, чужая ладонь в другой. Неловкое домашнее видео, где Кристофер смеялся в камеру так открыто, что у Минхо неприятно дёрнулся уголок губ. От таких парочек его обычно тошнило. Сейчас почему-то захотелось выругаться. — Ты где это откопал? — Ли бросил нечитаемый, колючий взгляд на замершего друга. Делать ему нечего было, сканировать ещё все подписки Бана, будто мало забот и тревог в голове. Будто им всем тут не хватало ещё одного красивого призрака из прошлого, который внезапно решил постучать по стеклу из чужой идеальной ленты. — Он посмотрел мою историю, — фыркнул Хван, прочитав всё на лице старшего. Ткнул стрелочку «назад», открыл короткое видео, которое им снял немногим ранее Джисон. Медленный зум из-за створки двери того домика красиво приближался к валявшимся на траве Джину и Крису. Ничего специфичного, ничего неприличного, просто они, растрёпанные, загоревшие, смеющиеся, лежащие довольно близко друг к другу под вечерним солнцем. Просто искренние улыбки и тихие разговоры о чём-то своём. От этого становилось даже хуже. С неприличным материалом всё было бы проще, а тут настоящая жизнь, маленький кусок, в который кто-то со стороны заглянул и, возможно, узнал там место, где раньше лежал сам. — Повернутый бывший? — предположил Минхо, приподняв бровь. Хёнджин не ответил, но вздохнул. — Ну, пусть смотрит. Или заблокируй. — Да, наверное. Я просто… — Хван растерянно потёр пальцами лоб, привычно скользнул ладонью по волосам, ероша отросший ёжик. Зажевал губу, словно сам не знал, как сформулировать эмоции в слова, или знал, но ему категорически не нравилось, как они звучат. — Не был готов?.. Не хотел влезать куда-то так глубоко. — Планировал оставить всё нейтрально-поверхностным? — сумничал Ли, отложив телефон в сторону и упершись руками за спиной. Хёнджин кивнул медленно, почти виновато. Минхо посмотрел на него внимательнее и не стал добивать, потому что Хван выглядел не смешно, не драматично, даже не ревниво в привычном смысле, где можно картинно закатить глаза, выпить игристое и заявить, что бывшие — это мусор, который сам себя не вынес. Он выглядел уязвлённым не потому, что Кристофер посмел жить до него, а потому что эта его прежняя жизнь вдруг обрела лицо, имя, веснушки, длинные волосы, фотографии, где Бан тоже был тёплым, смешливым, влюблённым, где он обнимал кого-то другого так же естественно, как сейчас обнимал Хёнджина, где у него уже было это «мы», в которое Хван, как выяснилось, вошёл не первым. — Этот Феликс… — тихо, едва слышно выдохнул Джин спустя долгую минуту тишины. — Он же нереально красивый. — Ты красивее, — пожал плечами Минхо, не раздумывая над ответом. Слегка наклонился вбок, шуточно толкнув поникшего друга плечом. — Ну, ты чего? Хочешь, позвони, устрой сцену, скажи «Кристофер, почему твой бывший из рекламы зубной пасты смотрит мои сторис?» — Не смеши, — шикнул Хван, закатив глаза, но отвернулся. Он неуверенно, робко поднял руку к лицу, коснулся подушечками пальцев подбородка, нижней губы, будто сам себя изучал, пытался вообразить со стороны. Сравнить невозможно разные лица, разные линии, разные версии красоты, которые, конечно, не обязаны были иметь между собой ничего общего, но мозг уже вцепился в эту дрянную, бессмысленную работу и отказывался отпускать. Были ли они похожи с тем парнем? Однозначно нет. Было ли это причиной интереса Кристофера к нему? Неизвестно. Имело ли это значение в текущей ситуации? Скорее всего, нет, но под кожей всё равно уже неприятно скребло. Хёнджин вдруг вспомнил татуировку на груди Криса. «Феликс Фелицис». То, как утром после их первой ночи он провёл по ней пальцем и пошутил про ангелов, волшебство, исцеление. Как легко тогда было не думать о том, что это имя не просто набор букв, что за ним стоял человек, история, боль, возможно, любовь, которую Кристофер когда-то тоже считал настоящей. А теперь этот человек смотрел на него, и Хёнджин ненавидел себя за то, что ему было не всё равно. Он не имел права даже спрашивать. У него не было весомых причин ревновать. Он сам обозначил границы их отношений, сам согласился играть по правилам, которые они забыли обсудить. Сам улыбался, когда Крис говорил о двух днях, сам переводил разговоры во что угодно, лишь бы не произносить: «А кто мы друг другу?» Теперь же ненавидел себя за то, что не спросил раньше, за то, что хотел спросить сейчас, за то, что одна чужая страница смогла сделать с ним больше, чем все сообщения бывшего начальника за последние дни. — Он тебе рассказывал? — спросил Минхо уже тише. Хван медленно покачал головой. — А ты спрашивал? Молчание стало ответом. Ли хмыкнул, но без привычной жестокости, потянулся за бокалом Хёнджина, сделал глоток игристого, поморщился и поставил обратно. — Мерзость. — Это дорогое. — Дорогая мерзость. Ещё хуже. Хёнджин почти улыбнулся. — Я не хочу быть придурком, который лезет в прошлое и требует отчётов, — сказал он после паузы. — А кем хочешь? Вопрос Ли получился неожиданно прямым. Джин поднял глаза. Минхо смотрел на него спокойно, уставший, в белом халате, с влажными волосами, всё ещё немного красный после душа, но вдруг до странности взрослый. Не язвил, не торопил, не предлагал простого решения вроде «забей» или «позвони и наори». Хёнджин поджал губы. — Тем, кому он сам захочет всё рассказать однажды, когда придёт время. Ли кивнул. — Тогда дай ему шанс. — А если… — Тогда уже и будешь страдать красиво, как обычно, как ты умеешь. — Спасибо, хён. Ты отвратительный психолог. — Зато честный. Хван тихо выдохнул и снова посмотрел на телефон, лежащий между ними экраном вниз. — Я думал, если ничего не обещать, будет легче, — признался он наконец. Минхо долго молчал, потом усмехнулся одним уголком рта. — Не работает, да? Хёнджин прикрыл глаза. — Вообще нихрена. Сна не было ни в одном глазу. Шёл, кажется, второй час ночи. Даже после выпитого алкоголя, горячего душа, долгого молчания и попыток разойтись по своим кроватям, будто это могло хоть что-то упростить, Минхо и Хёнджин продолжали лежать в темноте без сна. Каждый думал о своём. Хван упрямо не закрывал злосчастную соцсеть, снова и снова сканировал страницу этого Феликса, уходил в старые фотографии, возвращался к просмотрам своей истории, раздражённо блокировал экран, через минуту включал обратно. Свет телефона ложился на его лицо холодным голубым пятном, делал скулы острее, глаза темнее, губы тоньше. Минхо стеклянным взглядом наблюдал за беспорядочным танцем белоснежного тюля. Дверь на балкон они снова оставили настежь открытой, это уже стало маленькой привычкой. Днём австралийская жара набивалась в номер, липла к коже, к простыням, к волосам, зато к сумеркам воздух наконец остывал и давал передышку. Сейчас из темноты тянуло ночной прохладой, запахом мокрого асфальта, далёкого океана и города, который не спал, только приглушил звук. Минхо лежал на спине, закинув руку за голову, и чувствовал, как внутри него медленно, мерзко скручивается что-то похожее на страх. Не такой, от которого вскакиваешь и сразу что-то делаешь, а тот, который подползает под кожу, устраивается между рёбрами и начинает говорить твоим же голосом. Оставалось всего несколько часов, чтобы принять решение, сделать выбор. Ещё можно было забронировать себе место в самолёте. Ещё можно было собрать немногочисленные вещи, как попало бросив их в чемодан: футболки, документы, зарядку, наушники, чужую мятную конфету из кармана шорт, которую Джисон сунул ему днём с видом человека, передающего стратегический запас на случай конца света. Ещё можно было рискнуть, позвонить или написать Хану, сказать что-нибудь небрежное, идиотское, в своём стиле, лишь бы не слишком голо: «Оставь место у окна, бельчонок» или «Похоже, твой ужасный план с билетами всё-таки сработал». Или вообще ничего не объяснять, просто отправить скрин брони и дать Джисону самому визжать, плакать, смеяться, задыхаться от радости где-нибудь в паре кварталов отсюда. Он однозначно был бы счастлив, Минхо знал это так ясно, что стало почти больно. Наверное, это и было главной мечтой Джисона на данном этапе. Не затащить его силой, не купить, не спасти, не прибрать к своей правильной жизни, как очередной проект с проблемной архитектурой. Просто услышать: я попробую, я поеду, я не сбегу. А ещё можно было пойти по уже знакомой тропе. Заблокировать номер, удалить взаимные подписки, стереть приложение, не провожать утром в аэропорт. Вообще больше никогда и нигде не встречаться, чтобы как можно скорее забыть, как звучит его смех, когда он сонный. Как он морщит нос, когда пытается быть серьёзным. Как осторожно касается руки, будто каждый раз спрашивает разрешения не словами, а кончиками пальцев. Как смотрит с таким обожанием, что хочется одновременно умереть, удариться головой о стену и стать человеком, который этого взгляда достоин. Можно было назвать всё это просто опытом, сомнительно полезным, но не менее интересным. Маленьким австралийским безумием, побочным эффектом чужой страны, красивого света, усталости, вина и удачно совпавших ран. Историей, которую потом, может быть, получится вспоминать без тошноты, где-то через год или через пять. Или никогда — тоже вариант, жизнь вообще не обязана быть милосердной. Минхо искренне хотел измениться. Честно. Не так, чтобы потом рассказать кому-то и получить аплодисменты за личностный рост, просто впервые за очень долгое время ему захотелось попробовать, научиться быть… нормальным? Господи, какое отвратительное слово. Будто нормальность выдавали в аэропорту вместе с миграционной карточкой, и он просто пропустил стойку и прошёл мимо. На какой-то миг ему даже показалось, что он и вправду стал мягче, нежнее, заботливее. Что-то в нём за эти дни сдвинулось, не рухнуло, не исцелилось магическим образом, конечно, не будем устраивать тут дешёвую драму с полным перерождением за десять дней у моря. Но сдвинулось. Там, где раньше он бы фыркнул, теперь иногда молчал. Там, где ударил бы первым, теперь хотя бы успевал заметить, что поднимает руку. Там, где сбежал бы без объяснений, теперь лежал во втором часу ночи и думал о билетах. Прогресс, мать его. Многие чувства, которые он испытал за прошедшие дни, были совершенно новыми, незнакомыми, пронзительно яркими и неприятно живыми. Но они усложнялись, росли как на дрожжах день ото дня, и в какой-то момент простое «он мне нравится» превратилось во что-то гораздо более опасное. Во что-то, где уже были деньги, долги, билеты, работа, страна, будущее, необходимость объясняться, показывать документы, брать ответственность за своё дерьмо и не превращать каждую попытку помочь в оскорбление. От одного серьёзного шага к другому, и вот уже перед носом замаячил вопрос. А дальше что? Ли не был готов вернуться в Корею, не так, не сейчас. Он уезжал оттуда не потому, что очень любил приключения и спонтанные решения, как мог бы рассказать кому-нибудь за пивом. Он уезжал, потому что хотел начать жизнь с чистого листа, с нулевого уровня. Может быть, даже имя сменить, если бы это помогло пресечь череду неудач, долгов, неправильных решений и людей, которые знали его слишком хорошо в худшей версии. А в итоге его первым этапом на новой земле стала встреча с Ханом. Он не оборвал нить между ними до того, как зашёл на борт, и вот к чему это привело, бельчонка притащило через океан и пять морей вслед за ним. С его огромными глазами, рабочими созвонами, дурацкой верой в команду супергероев, предложением юриста, билетов и будущего, которое Минхо хотелось потрогать пальцами и тут же оттолкнуть, пока не обжёгся окончательно. А если бы он согласился вернуться с ним? Если бы не все эти обстоятельства, не проблемы, которые потом навалятся с утроенной мощью, не звонки, не люди, которым он должен, не позорное, липкое чувство, что он войдёт в жизнь Джисона не любимым человеком, а чемоданом с чужими бедами. Он справится, наверное, как-нибудь. Всегда ведь решал, плохо, криво, в последний момент, через злость, через стыд, через ночи без сна, но решал. Может быть, получилось бы и сейчас. Может быть, если собрать всю волю в кулак и ещё хотя бы немного постараться, из него всё-таки вышел бы кто-то лучше. Не идеальный — это даже звучало оскорбительно, но хотя бы кто-то, кто в половину стоил бы того, чтобы быть рядом с Джисоном. В половину уже было бы неплохо. Минхо повернул голову к соседней кровати. Хёнджин всё ещё лежал с телефоном, но больше не листал, просто смотрел в экран так, будто тот мог дать ему инструкцию к собственной ревности. На лице застыла неприятная сосредоточенность, и в этом было что-то почти забавное: два взрослых идиота в дорогом отеле, каждый со своим невозможным финалом на другом конце страха. Ли снова уставился в потолок. Времени оставалось катастрофически мало. Минхо не привык долго и нудно мусолить одну и ту же тему, обычно он рубил с плеча без сожалений, уходил, блокировал, обрывал, выбрасывал, делал вид, что так и было задумано. В этом было хотя бы что-то понятное. Резкое движение вместо долгой боли. Рана вместо ожидания. Но в этот раз… В этот раз он был совершенно потерян. Не знал, не был уверен, что делать дальше. Хотелось взять тайм-аут, обдумать всё хорошенько без влияния сторонних факторов, без этих блестящих, восторженных глаз, с обожанием смотрящих на него. Без его «ты мне важен». Без последней ночи, после которой уже невозможно убедить себя, что ничего особенного не случилось. Хотелось попросить у жизни паузу, пару дней, неделю, месяц, хоть что-нибудь, чтобы понять, где заканчивается страх и начинается настоящее желание. Но жизнь, как выяснилось, не работала по кнопке «отложить». На тумбочке рядом коротко завибрировал телефон. Минхо не сразу, но всё-таки протянул руку, разблокировал экран и увидел уведомление от авиакомпании: до вылета оставалось меньше двенадцати часов. Ниже висело непрочитанное сообщение от Хана, всего три слова. «Ты приедешь утром?» Минхо смотрел на экран так долго, что тюль у балкона успел снова качнуться, отельный кондиционер щёлкнул где-то в стене, а Хёнджин на соседней кровати перестал притворяться, что не ждал его решения вместе с ним. Ответить «да» было страшно. Ответить «нет» — тоже. Именно в этом, кажется, заключалась вся его проблема. Гостинцы от мамы Кристофера даже не помещались в чемодан. Хану пришлось с благодарностью, широкой улыбкой и лёгким ужасом запихивать остатки в рюкзак к ноутбуку и документам: несколько аккуратно подписанных контейнеров, пакет с домашним печеньем, какие-то маленькие баночки с соусами, сухофрукты, орехи, ещё один свёрток, который Крис на полном серьёзе назвал «на дорогу», хотя по объёму он тянул скорее на гуманитарную помощь небольшой экспедиции. Все вещи, собранные и запакованные, уже стояли у двери спальни, которую Джисону выделяли на эти неполные две недели. Под вечерними сумерками они с Кристофером в сланцах и накинутых кое-как худи снова побежали до супермаркета под лёгким дождём. Капли мелко били по капюшонам, фонари расплывались в лужах жёлтыми пятнами, асфальт блестел, а район вокруг казался полусонным и слишком мирным для людей, у которых на душе творилось чёрт знает что. В планах было найти что-нибудь маленькое и милое, что-то такое, что смущённый Джисон смог бы подарить своему любимому уличному коту как символ привязанности. Как знак, что он почти на полпути, чтобы приручить его, и следующий шаг — забрать хвостатого к себе домой. Эгоистично, нагло, возможно, но Хан в глубине души мечтал о чём-то подобном ещё с подростковых времён, насмотревшись сопливых фильмов, где люди встречали сложных, колючих, почти невозможных мужчин, любили их достаточно сильно, и всё обязательно как-нибудь налаживалось. Жизнь, конечно, была мерзавкой и такие сценарии обычно не подписывала, но попробовать хотелось всё равно. Выбор пал на парные браслеты из сувенирного отдела. Тонкие, рукодельные, с маленькими металлическими бусинами и зашифрованным под шрифт Брайля посланием. Джисон долго крутил их в пальцах, щурился, пытался понять, не выглядит ли это слишком серьёзно, глупо, подростково, слишком «я уже мысленно поселил тебя у себя дома и купил миску». Крис стоял рядом с пакетом снеков и молча улыбался так, будто отлично всё понимал, но не планировал издеваться. На картонной бирке было написано: «Любовь — не решение. Любовь — чувство». Джисон тогда фыркнул, сказал, что звучит как цитата из очень грустного психологического блога, и всё равно взял, потому что именно эта фраза уколола больше остальных. — Думаешь, он приедет завтра? — шёпотом спросил он по дороге обратно, внимательно рассматривая запакованные украшения под светом уличных фонарей. Пластиковый пакет шуршал в руке, дождь уже почти закончился, но с деревьев всё ещё падали редкие капли. Они шли неспешно, устало волоча ноги по пустой улочке, и обоим, кажется, хотелось растянуть этот момент как можно больше. Не заходить домой, не ставить последние вещи к двери, не смотреть на часы, не считать, сколько осталось до аэропорта. — Ставлю сотню, — широко улыбнулся Крис, перехватив пакет в другую руку и обняв товарища за шею. — Итого будешь две должен. — Я бы тебе ставку хоть на десять умножил, если бы он согласился со мной поехать… — Хан шумно втянул воздух носом и выдохнул ещё тише. — А пока даже не понимаю, что он чувствует ко мне. Крис чуть крепче сжал его в объятиях. Они прошли мимо закрытой кофейни, припаркованного велосипеда, чужого дома, где за занавесками двигались тёплые силуэты. Где-то внутри коротко рассмеялась женщина, звякнула посуда, и этот обычный вечерний звук почему-то сделал всё ещё грустнее. — Чувства — это только половина дела, — попытался мягко пояснить Бан, задумчиво подняв взгляд куда-то вверх, на чернеющее небо. — Нужно учитывать ещё условия и обстоятельства. — Нет, хён. Глупости какие-то… — Джисон нахмурился почти обиженно. Он остановился на секунду, сжал в ладони упаковку с браслетами, будто та была аргументом. — Чувства либо есть, либо их нет. Если их нет, тогда «обстоятельства» оказываются важнее. А если есть… любовь, взаимная тяга, желание быть рядом, готовность весь мир к ногам положить… Тогда ничего уже не страшно, ничто не имеет значения. Крис посмотрел на него с такой усталой нежностью, что Джисону сразу захотелось защищаться ещё сильнее. Не потому, что он не уважал опыт Бана, а потому что очень боялся, что, если старший окажется прав, тогда весь его маленький красивый план с браслетами, билетами, юристом и приручением уличного кота рассыпется от одного взрослого слова «обстоятельства». — Хани… — Кристофер выдохнул медленно. — Сегодня чувства есть, а завтра их след может простыть. Тогда ты вспомнишь мои слова, но менять жизнь уже будет поздно. Останутся лишь руины, и на них придётся строить всё с нуля, заново. Поверь мне. — Ты больше не веришь в любовь? — осторожно, едва слышно спросил Джисон, повернувшись к другу и закусив губу. Крис нахмурился, мотнул головой. Молчал долгую минуту, задумчиво шаркая по мокрому асфальту. В свете фонаря его лицо вдруг стало старше, не по возрасту даже, а по тому внутреннему износу, который обычно прячут за улыбками, хорошими манерами и умением всегда вовремя подставить плечо. — Я верю, что есть химия, симпатия, желание, — наконец сказал он. Шумно сглотнул, поджал губы и виновато обернулся на удивлённого Хана, будто сам услышал, как бедно это прозвучало, как трусливо. Как будто он нарочно обрезал всё огромное, живое и страшное до слов, которыми можно держать на безопасном расстоянии. — У тебя с Джином просто… химия? — скептично нахмурился Джисон, недовольно, даже немного по-детски сложив руки на груди, будто не собирался верить ни единому слову. И правильно делал, потому что у Криса с Джином была не просто химия. Это было видно всем, у кого имелись глаза и хотя бы минимальный контакт с реальностью. Хёнджин рядом с ним становился мягче, живее, смешнее, доверчивее, а Кристофер впервые перестал быть безупречной опорой для всех подряд и превратился в человека, который тоже чего-то хочет до глупости сильно, даже если это иррационально и трудно достижимо. — У меня… — Крис тяжело, вымученно вздохнул, так что его плечи даже устало опустились. Рука, которой он прижимал к себе Хана, отяжелела, словно под весом нахлынувших мыслей. — У меня новый шрам прямо поверх старого не зажившего. В голове постоянно звенит голос Ликса… Что я задавил его своими установками, что сломал его желания и мечты, навязав свои, что я нашу любовь, прекрасную и чистую, убил своей одержимостью и стремлением к идеальной жизни, к книжным отношениям, где всё правильно, красиво, по плану, где никто никого не ранит, потому что я заранее предусмотрел каждую возможность для боли. Он горько усмехнулся, но улыбка не удержалась. — Так, видимо, тоже можно задушить человека. — Он так сказал?! Он сумасшедший? — громко ругнулся Хан, округлив глаза, и тут же накрыл ладонью собственные губы. Его голос в тишине полусонного района прозвучал слишком выразительно. Договорил он уже старательно шёпотом: — Хён, и ты поверил? Да этот парень дурак, честное слово. Спроси у Хёнджина! Я уверен, он в лужицу растечётся, перечисляя, какой ты чудесный. — А потом сбежит, — горько, неестественно улыбнулся Кристофер, остановившись на месте. Лишь на миг взглянул в глаза друга, прежде чем выдохнул и отвернулся. — Так же, как и Феликс сбежал. Джисон открыл рот. — Нет! Он… И замолчал, растерянно захлопал ресницами, опустил взгляд в землю, бессильно сжав в ладони купленный для Ли подарок. Что ответить теперь, он уже не знал, не решался брать на себя ответственность за других, потому что сам был в положении не лучше. Ему тоже хотелось верить, что если чувство настоящее, оно всё выдержит. Что Минхо утром появится в аэропорту, злой, невыспавшийся, с билетом в один конец и выражением лица «только попробуй заплакать, бельчонок». Что браслет окажется не глупым сувениром, а началом чего-то, что они потом будут вспоминать, смеясь. Но всё казалось таким шатким. Слишком многое зависело не от любви, а от страха, от денег, от прошлого, от людей, которые когда-то уже не выдержали чужой заботы или чужой бедности. — Я не говорю, что любви нет, — произнёс Крис уже мягче. — Просто… любовь не решает за нас. Она не покупает билеты, не закрывает долги, не отменяет чужие травмы, не объясняет, где человеку жить и как не потерять себя рядом с кем-то. Она только показывает, в какую сторону больнее всего смотреть. Джисон медленно поднял на него глаза, на секунду вспомнил надпись на браслетах и почувствовал, как внутри неприятно дрогнуло. Любовь — не решение. Любовь — чувство. Какая мерзкая, несвоевременная, точная фраза. — Значит, мы оба неудачники? — спросил он тихо, пытаясь улыбнуться. Кристофер посмотрел на него и всё же выдавил из себя короткий смешок. — Два сапога пара. — И оба левые, — закончил Хан, вздохнув. Они снова медленно пошли вперёд. Где-то в рюкзаке Джисона уже лежали гостинцы от мамы Бана, документы, ноутбук и скоро появится ещё маленькая упаковка с браслетом для человека, который, возможно, так и не придёт.* * *
Утром в аэропорту было на удивление тихо и немноголюдно. На вылет готовилось всего три международных рейса и пара внутренних, поэтому Хан спокойно и быстро прошёл регистрацию на стойке, сдал вещи в багаж и остался стоять с посадочным талоном в руке, будто эта тонкая полоска бумаги была не документом, а приговором. Колёсики чужих чемоданов негромко шуршали по блестящему полу, где-то пищали сканеры, из ближайшей кофейни тянуло горьким кофе и тёплой выпечкой. Всё вокруг было чересчур будничным для такого утра. Друзья с кислыми, грустными лицами топтались рядом у линии таможенного контроля, и каждый из них, кажется, очень старательно делал вид, что сейчас не происходит ничего особенно важного. Просто аэропорт, конкретный рейс, один человечек возвращается домой, где его ждут работа, команда, релиз и нормальная жизнь, которая почему-то больше не казалась такой уж нормальной. — Удачи тебе с завершением проекта. Уверен, всё получилось на высшем уровне, — улыбнулся Хёнджин, выскользнув из-под руки Криса, чтобы первым обнять заметно нервничающего Джисона. Хан тут же вцепился в него чуть крепче, чем требовала обычная дружеская вежливость. От Хёнджина пахло дорогим парфюмом, отельным шампунем и бессонной ночью. Под улыбкой у него тоже что-то трещало, но он держался достойно. — Ох, спасибо. Меня ждёт и правда много работы. Наверное, просижу за ноутбуком весь полёт, — растерянно подтянул уголки губ в ответ Хан, похлопав Хвана по спине и осторожно отстранившись. — Только не забудь поспать. Хотя бы сделай вид, что ты уважаешь свой организм. — Постараюсь. Потом к нему шагнул Кристофер. — Не пропадай, ладно? Звони, как появится свободная минута, — протянул ладонь для рукопожатия Бан, но тут же мягко дёрнул друга на себя и крепко-накрепко стиснул, даже чуточку приподнял, пока младший не пискнул от сдавленных рёбер. — А-а-а, хён, конечно! — зажмурился Джисон, но тут же расплылся в широкой улыбке. Как только подошвы кед вновь коснулись пола, он искренне обнял старшего в ответ, на миг прижавшись щекой к чужому плечу. Крис пах домом, утренним дождём, машиной, тем самым спокойствием, которое Хан за эти неполные две недели успел полюбить почти до боли. — И прилетай ещё, если получится, — хмыкнул Бан вроде бы несерьёзно, но пальцем погрозил по-настоящему. Будто напоминал: не забывай всё, что тут произошло. Наши разговоры, этот дом, кто остался здесь и за кого прежде решил биться до последнего, даже если сам пока не знаешь, как именно. — Обязательно… — кивнул Джисон. Он перевёл взгляд на молчавшего всё это время Ли. Тот, кажется, даже отошёл от них на пару шагов, привычно просунув руки в карманы джинсов и поджав губы. Упрямо смотрел в пол, будто боялся встретиться взглядом. Выглядел злым, невыспавшимся и таким разбитым, что у Джисона на секунду предательски защипало глаза. Минхо всё-таки приехал. Это уже было ответом. Не тем, которого хотелось, но всё же. Кристофер незаметно подтолкнул Хана в нужную сторону, тут же прихватив Хвана за талию и тихо утянув на безопасное расстояние. Такое, чтобы не слышно было чужих слов прощания, не видно подкативших уже слишком близко к горлу эмоций. Чтобы никто из тех двоих не испугался их присутствия и остался собой — без масок, рамок, привычных ролей и идиотской необходимости выглядеть сильнее, чем есть на самом деле. — Хей, — шёпотом позвал Джисон, коснувшись пальцами рукава чужой лёгкой куртки. Даже чуть наклонил голову вбок, пытаясь заглянуть поглубже в бездонно чёрные глаза Ли, но тот всё ещё смотрел куда-то мимо, на пол, на свои кроссовки, на чужие чемоданы, на что угодно, только не на него. — Хей, — приподнял уголок губ в своей фирменной манере Минхо. Так фальшиво, натянуто, разбито. Он вытащил руку из кармана и невесомо, почти наощупь нашёл ладонь Хана, чтобы нежно сжать в своей. От этого простого движения у Джисона внутри всё болезненно перевернулось. После вчерашней ночи, после пляжа, после ссоры, после всех слов и молчания Ли всё равно держал его руку так, будто не умел иначе, хотя наверняка уже ненавидел себя за эту слабость. — Будешь скучать по мне? — едва слышно выдохнул Хан. Даже в такой момент он пытался сдержаться, не рассыпаться на части от нарастающей тоски. Попробовать вызвать искреннюю, самую красивую улыбку на любимом лице, пусть даже за неё пришлось бы потом заплатить собственным сердцем. — Не так сильно, как ты по мне, — хмыкнул тихо Ли, но тут же опустил взгляд и тяжело вздохнул. Он готовился к этому, половину ночи перебирал слова, варианты, интонации, даже какие-то жалкие заготовки, которые в темноте отельного номера казались почти приемлемыми. «Я не могу сейчас», «Мне нужно время», «Я хочу, но боюсь», «Не думай, что это ничего не значило», «Я не знаю, как быть рядом с тобой, но я хочу научиться». Оставалось только озвучить. Но все слова комом встали в горле с такой отчётливой, острой болью, что и проглотить их, и выдавить наружу казалось равносильно смерти. Джисон тоже молчал. Он опустил голову, ещё больше надув очаровательные беличьи щёки, и осторожно приподнял их сцепленные руки. Медленно, боязливо перетянул один из парных браслетов со своего запястья на запястье Ли. Тот рефлекторно дёрнулся, но сразу же замер, наблюдая за чужими действиями. Тонкий браслет лёг на его кожу почти невесомо, смешная нитка, несколько бусин, маленькая зашифрованная фраза. Минхо посмотрел так, будто на него надели не украшение, а вопрос, с которым теперь придётся жить. — Чтобы у тебя осталось что-то… на память обо мне, — Хан постарался не выдать, как спёрло дыхание у него в груди, как задрожали пальцы, лишь крепче стиснутые в ладони Минхо. — Я бы и так не забыл… — сипло выдохнул Ли, сглотнув. Он растерянно оглянулся вокруг, обвёл себя взглядом, будто только сейчас понял, что ему тоже нужно отдать что-то настоящее, не дебильную шутку, не колкую фразу, не это жалкое «увидимся», которое ничего не гарантирует. Задумчиво подцепил из кармана моток своих спутанных наушников и протянул в ответ с мягкой, почти виноватой улыбкой. — Держи. Дослушаешь за время перелёта наконец тот плейлист, что я кидал. Джисон замер. — Ох… А как же ты? — неуверенно забрал гарнитуру свободной рукой и всмотрелся в корпус, огладив его подушечками пальцев. Он знал, как дорога Минхо была эта вещь, знал, что он таскал эти наушники везде: в кармане, в сумке, под подушкой, в руке, когда не знал, чем занять пальцы. Знал, что этот жест был не «для галочки», а почти равносильно тому, чтобы оторвать от Минхо часть тела и забрать с собой. — Отдашь потом когда-нибудь, — пожал плечами Ли, неотрывно глядя на бельчонка. Он сам не верил тому, что говорил. Он врал ему и себе давно, безнадёжно врал. Ему не верилось даже, что они действительно не увидятся завтра, что он не сможет так же легко схватить Хана за руку, потянуть ближе, назвать бельчонком, щёлкнуть по носу, укусить за плечо, сделать вид, что всё это просто игра, хотя давно уже нет. — Надеюсь, это произойдёт как можно скорее, — Джисон громко, с трудом сглотнул и неосознанно шмыгнул носом, хотя слёз, к счастью, не было. Он не хотел запомниться ему таким, не хотел быть мокрым, жалким, дрожащим пятном в аэропортовом свете. — Потому что я уже… с нетерпением жду нашей встречи. Минхо молчал. Смотрел прямо в глаза, будто в душу. Бегал взглядом от одного зрачка к другому, спускался к поджатым, потрескавшимся губам, замирал на каждом новом вдохе чужой грудью. Он видел надежду, страх, упрямство, любовь, которая ещё даже не умела защищаться и потому светилась открыто, ярко, слишком беззащитно. И не мог ответить. Объявили посадку на рейс до Сеула. Голос из динамиков прозвучал мягко, равнодушно, на нескольких языках, и Джисон чуть вздрогнул, будто его коснулись холодной рукой. Время закончилось, не дождавшись, пока кто-нибудь станет смелее. Хан посмотрел в сторону контроля, потом обратно на Минхо. Сжал наушники в ладони, вдохнул глубже и вдруг улыбнулся широко, светло, почти радостно, так, будто ему действительно стало легче от одного только решения больше не прятать самое главное. — Я люблю тебя. Он озвучил это так легко, так просто, без попытки привязать, купить, спасти или заставить. Сказал, как факт, как честность, которую можно взять с собой в самолёт, даже если обратно взамен ничего не дадут. Как маленькую победу над самым-самым главным страхом своей жизни. Минхо не дал себе даже шанса переварить услышанное, не позволил сердцу сбиться с хода, лицу дрогнуть, руке сжаться сильнее, губам раскрыться для настоящего ответа. Сработал быстрее, чем понял, быстрее, чем боль успела стать видимой. — Я знаю. Ответил так, как мог, так поспешно, как только было возможно. Натянул на лицо привычное, самодовольное выражение, будто чужие слова просто-напросто потешили ему эго. Будто они не прозвучали набатом, отдавшись болезненным стуком сердца. Будто не разрушили его под основание. Будто он уже когда-то слышал подобное в свой адрес и теперь имел право быть таким уверенным, небрежным, мерзко красивым в своей невозможной защите. Лжец. Джисон моргнул, и на секунду улыбка у него дрогнула, но не исчезла. Он будто ждал чего-то другого — конечно, ждал, — но всё равно принял даже это, даже эту кривую, трусливую форму ответа, потому что услышал не равнодушие, не насмешку, а настоящую панику, стыд и слишком много невысказанного, застрявшего где-то между зубами. — Спасибо, — тихо шепнул Хан, поднялся на носочки и сам поцеловал его коротко, трепетно, почти целомудренно по сравнению со всем, что было между ними. Минхо не успел даже нормально ответить, только вдохнул резко, поймал его за локоть, задержал на одну лишнюю секунду, а потом отпустил, потому что люди уже двигались к контролю, потому что объявление повторили снова, потому что если он сейчас не отпустит, то, возможно, уже не сможет вовсе. Джисон отступил первым с наушниками в руке, с браслетом на запястье — вторым, парным, оставшимся у него, с посадочным талоном, с рюкзаком, набитым гостинцами, с сердцем, которое явно стало тяжелее ручной клади. — Пока, — прошептал он. Минхо хотел сказать: «подожди», «я приеду», «я тоже». Хотел хотя бы ещё разок назвать его бельчонком, но снова не смог. Только кивнул и смотрел безотрывно, как Джисон проходил контроль, как тот обернулся один раз, потом второй, затем уже за стеклянной перегородкой поднял руку, улыбнулся так, будто сейчас точно расплачется, и скрылся в потоке других пассажиров. Минхо ещё долго смотрел туда, где его уже не было. На запястье непривычно ощущался тонкий браслет, в кармане больше не было наушников, а в груди, кажется, впервые за долгое время болело не от страха. От потери.
