Run away

      В машине по дороге обратно в город ехали молча.       Кристофер ритмично постукивал пальцами по обивке руля в такт тихой мелодии по радио. Хёнджин придирчиво выбирал для публикации фотографии из их выходной поездки, раскинувшись в кресле и упершись одной ногой в нагретую панель спереди. Минхо сзади, не пристёгнутый ремнём, растянулся на сидении и всматривался в люк на крыше. Погода была чудесная, из тех, когда небо кажется слишком голубым, солнце слишком щедрым, а мир слишком наглым в своём равнодушном «ну что вы опять драматизируете». Настроение оценить это не позволяло.       — Заедем в магазин по пути? — Хван обернулся к Бану и мило склонил голову к плечу, словно выпрашивал, как будто австралиец когда-то мог ему отказать в чём-то. Джин дурачился теперь каждый раз, когда у него появлялась возможность поиграть в мягкого, нежного и пушистого.       Ли недовольно поморщился и приподнялся на локтях, осмотрев друга так, будто видел впервые и не был уверен, что готов жить в реальности, где Хван Хёнджин умеет строить глазки без капли стыда.       — Конечно. Чего тебе хочется, солнце? — сразу разулыбался Крис, отвлекшись от дороги на краткий миг, чтобы протянуть руку и ласково погладить по подставленной щеке.       Минхо готов был поклясться, что ещё чуть-чуть, и Хван бы точно замурчал.       — Подумал, можно взять что-нибудь вкусненькое и отправиться втроём на пикник. Во сколько у тебя сегодня тренировки? — Хёнджин расплылся в мечтательной улыбке и потянулся за телефоном Бана на магнитном креплении.       Ли даже не удивился, что Хван уже наизусть знал чужой пароль и нужное приложение с расписанием работы. Конечно. Ещё пару дней, и будет знать, где у Криса лежат запасные ключи, а какие кружки у его родителей любимые.       — Посмотри, пожалуйста, вроде вечером что-то, — Кристофер даже не дёрнулся, задумчиво пытаясь вспомнить точное время, только включил поворотник, повернув в сторону уже на подкорке выбитого маршрута к их отелю.       Минхо рывком сел, спустив ноги вниз, пролез в сланцы и наклонился к окну, высматривая относительно знакомую улочку.       — Так, женатики, высадите меня вон там, на светофоре, — он постарался изобразить невозмутимость, какую-то бодрость, хлопнул как ни в чём не бывало по плечам обоим, когда Бан нахмурился, а Хван удивлённо обернулся.       — Куда ты собрался? Я думал, мы теперь…       — Что? Будете меня нянчить? Нет, спасибо, — Ли не дал ему договорить, нетерпеливо замотав головой и усмехнувшись.       Дождался, когда Крис перестроится в крайнюю левую полосу и остановится у пешеходного перехода. Привычно отсалютовал от виска и выбрался из салона так быстро, будто кто-то и вправду мог погнаться за ним. Последнее бросил он уже перед тем, как захлопнуть дверь:       — Счастливого денёчка.       В салоне повисла тишина. По радио невнятно бормотал что-то диджей утренней передачи, машины шуршали по асфальту, где-то на переходе пищал светофор, а Хёнджин смотрел через боковое зеркало, как фигура друга стремительно удаляется от них неведомо куда. Плечи у Минхо были подняты, руки в карманах, шаг слишком быстрый. Не прогулка, побег.       Кристофер тактично выжидал, изредка поглядывая на взволнованного Хвана, в конце концов не выдержал, потянулся к нему и мягко положил ладонь на бедро, привлекая внимание.       — Не переживай. Он взрослый парень, — постарался улыбнуться Бан, когда тот всё же повернулся к нему, поджав губы. — Ему наверняка нужно время побыть одному.       — Когда он один, постоянно делает какие-то глупости, — ответил Джин, не имея в виду ничего конкретного, но сам же нахмурился только сильнее. Договорил уже тише. — Ты видел, с каким лицом Джисон ушёл на посадку?       — Зачем ты подсматривал за ними, Хённи? — шуточно слегка щипнул Кристофер его чуть выше колена, сразу же мягко погладив.       Хван обиженно насупился и уставился на свои пальцы, перебирая их, заламывая, будто там внезапно нашлось что-то страшно важное. Крис заметил.       — Наверное, у них такой язык любви, — добавил он уже спокойнее, но серьёзнее. — Вероятно, этим двоим важнее сказать вслух, услышать, чем почувствовать физически. Может быть, их отношения пока ещё куда более… невинные, изучающие. Первые настоящие.       — Любви?.. — Хёнджин разомкнул губы, удивлённо приоткрыв. Всмотрелся в глаза напротив, будто там мог быть ответ, объяснение, инструкция, как вообще произносить это слово и не чувствовать, что земля под ногами становится неустойчивой.       — Хани собирался признаться сегодня, — Кристофер тоже перешёл на тон ниже, тише, и откинулся на подголовник, тяжело вздохнув, будто выдал чужую тайну. Но Джинни совершенно точно не был чужим в этой истории, и его волнение за друзей было искренним, чтобы наказывать его молчанием.       — Боги, — неожиданно засмеялся Хван, покачав головой.       Минхо мог громко крикнуть на улице, что любит жёсткое порно. Мог на спор сказать на камеру, что любит текущего президента. Всегда говорил, что любит себя, но родителям не озвучивал подобного даже на день рождения. Бывшим парням и девушкам уж тем более.       — Джисона трудно переубедить. Да и зачем? — Бан устало прикрыл глаза и прошептал тише. — Он огромный молодец, точно знает, чего хочет. Он самый смелый из нас всех, правда.       Хёнджин задумчиво перевёл взгляд на затихшего австралийца. Прикусил губу, осмотрев чужое лицо, словно не успел ещё за все предыдущие дни разглядеть его до последней реснички, до самой крошечной веснушки. Будто у них, в отличие от друзей, не было ещё ровно столько же времени — целые две недели, которые с каждой минутой всё меньше походили на подарок и всё больше на отсрочку.       — А ты?.. — сорвалось у Хвана, хотя он до последнего не решался спросить. — Ты знаешь, чего ты хочешь?       Кристофер распахнул глаза, сразу же столкнулся с внимательным ответным взором и резко вдохнул, словно воздуха перестало хватать. Его давно уже закручивало в воронку неподъёмных чувств, которые никак не вписывались в принятые категории. Раньше, до разрыва помолвки, до Феликса, до решения отпустить всё и жить «как получится», он бы с готовностью назвал это любовью, не задумываясь, без страха, почти гордо. Теперь слово казалось опасным.       — Я…       — Извини, я не должен был так переводить стрелки, — неловко, невнятно хмыкнул Хван, отстранившись и отвернувшись. Даже словно бы хотел убрать его руку со своего бедра, но не решился. — Забудь. Глупость сказал.       — Нет, не глупость.       — Крис…       — Я хотел бы попробовать по-настоящему, — без промедлений, твёрдо ответил Бан и тяжело выдохнул, лишь крепче сжав пальцами ногу Хвана через тонкие брюки. — Если бы только таймер над головой не тикал, как бомба замедленного действия, я бы обязательно попробовал настоящие отношения с тобой, Хённи. Неспешно, медленно, свидание за свиданием. Чтобы по утрам просыпаться в одной постели, ездить вместе за продуктами, планировать совместный досуг. Может быть, даже съехаться. Познакомиться с родителями. Спорить из-за того, кто снова забыл купить молоко. Смотреть идиотские фильмы и засыпать на середине. Жить. Просто… жить рядом.       Хван открыл рот, чтобы что-то сказать, но смог выдать только непонятное:       — О…       Если бы он услышал что-то подобное там, в Корее, он был бы неимоверно счастлив. Если бы хоть раз ему сказали это те немногочисленные поклонники, что увязывались за ним после клубов и разовых встреч, он бы не поверил, конечно, но хотя бы порадовался столь сладким речам. Отшутился бы, но запомнил, потом прокрутил бы перед сном раз двадцать, презирая себя за слабость.       Но здесь… Именно от этого человека. Сердце готово было разорваться от противоречивых чувств. Это было почти невыносимо.       — Звучит как мечта, — прошептал Хёнджин, опустив глаза, и положил поверх ладони Криса свою, неуверенно очертив подушечкой пальца выпуклые венки. — Удивительно. Просто удивительно, как ты за столь короткий промежуток времени разгадал меня так просто.       — Разгадал? — Кристофер нахмурился, склонив голову в попытке поймать чужой взгляд. Что-то неприметное, незнакомое звенело в голосе Хвана, будто он не хотел до конца верить услышанному, не позволял себе даже вообразить, поставил блок мгновенно, почти профессионально.       — Ты же специально говоришь это… Я понимаю, — кивнул сам себе Джин и тихо посмеялся, отмахнувшись, словно вся ситуация, все сокровенные слова были сущим пустяком. — Ты добрый. Ты видишь, что я расстроен, нервничаю, и говоришь именно то, что мне нужно услышать. Это очень мило, правда.       — Нет.       Слово прозвучало жёстко, даже слишком. Хёнджин удивлённо моргнул.       Крис сильнее свёл брови до чёткой складки на лбу. Нога младшего под его крепкой хваткой заметно тряслась, и это расстраивало всё сильнее. Не сама дрожь — нет, а то, как быстро Хван попытался обесценить услышанное, как будто, если назвать чужую искренность простым утешением, потом не будет так страшно вспоминать об этом.       — Не делай этого, — сказал Кристофер.       — Что?       — Не превращай мои слова в заботливую ложь только потому, что тебе страшно.       Хёнджин замер, но через мгновение резко усмехнулся.       — А тебе не страшно? — спросил он тише, но уже с колючим тоном. — Ты сам-то слышишь, что говоришь? «Съехаться», «родители», «жить рядом». Мы знаем друг друга две недели, Кристофер. Две. Недели. Это даже не срок. Это отпускной психоз с красивым видом на океан.       — Я знаю, сколько прошло времени.       — Тогда почему ты говоришь так, будто всё просто?       — Я не говорю, что просто.       — Именно что говоришь, — Хёнджин отдёрнул руку, сжал её в кулак на собственном колене. — Ты говоришь так, будто стоит мне захотеть, и всё. Можно остаться. Можно начать новую жизнь. Можно проснуться другим человеком. Можно перестать бояться денег, работы, родителей, осуждения, зависимости, того, что я однажды проснусь и пойму, что снова кому-то обязан всем. Обязан тебе.       Крис молчал, а Джин уже не мог остановиться. Его голос становился всё тише, быстрее, злее не на Бана даже, а на себя. На то, как сладко было слушать, как нестерпимо хотелось поверить, как мерзко было признавать, что его мечта действительно звучит именно так: продукты, дом, постель, родители, молоко, чужая рука на пояснице утром.       — Мне не пятнадцать, — продолжил он, судорожно вдохнув. — Я не могу просто сказать «о, отлично, красивый австралиец хочет меня любить, значит, отменяем все проблемы». У меня там жизнь какая-никакая. Родители, вещи, обязательства, деньги, которые заканчиваются. Я работу потерял, если ты не забыл. И я не могу просто пересесть тебе на шею, потому что ты милый, надёжный и у тебя комплекс спасателя размером с этот чёртов океан.       — Это не комплекс, Джинни.       — А что тогда?       — Я правда хочу быть рядом.       — Это звучит одинаково, когда человек вроде меня не умеет ничего стоящего, кроме как выживать, — почти прошипел Хёнджин и тут же сам испугался своих слов.       Он отстегнул ремень из крепежа, осторожно убрал руку Криса со своего бедра и потянулся за почти пустой пачкой сигарет в бардачке.       — Не надо было мне начинать. Всё и так слишком… сложно, верно? Я просто очень расстроен. Мне кажется, что Минхо в какой-то степени из-за меня тут остался, и я чувствую вину, хотя не должен. И эта неизвестность будущего тоже… меня пугает всё это. Я нервничаю из-за отсутствия работы, из-за денег, из-за нас. Ну, честно, не будет эта сказка вечной, и я рад, конечно, что ты так заботишься обо мне, говоришь приятные слова, но…       Кристофер впервые не сдержался. Порядком измятую упаковку «Мальборо» и дешёвую зажигалку из магазина он вырвал из пальцев Хвана так быстро, что тот не успел среагировать, и бросил на крошечную полку у коробки передач, но от удара сигареты отпрыгнули от пластика и упали куда-то вниз под сиденье. Доставать уже было глупо.       Хёнджин сглотнул и уставился на коврик под ногами, как провинившийся ребёнок. Повисла тишина.       — Прости… — Бан поднял руки в жесте необъятного волнения, почти дрожащего, звенящего в ушах. Тяжело вздохнул, пытаясь взять себя обратно под контроль, выжал ногой тормоз и нажал на кнопку, чтобы заглушить двигатель. Сейчас он точно не собирался возвращаться на дорогу. Сейчас точно была крайняя точка и крайне неудачное место, чтобы наконец договорить до конца, но удачные места у них, кажется, уже не было времени искать.       — Я не хотел быть грубым, — сказал он.       — Поздновато как-то, — Хёнджин попытался усмехнуться, но голос предательски дрогнул.       — Прости, пожалуйста.       Хван потянулся к ручке двери. Именно это ударило сильнее. Крис понял, что если Хёнджин выйдет хотя бы на пять минут, эта тема больше никогда не поднимется. Он вернётся уже с улыбкой, с шуткой, с предложением купить вино, съездить на пикник, обсудить что угодно, только не их отношения. Кристофер снова станет аккуратным, правильным, терпеливым, и будет ждать, пока всё само как-то решится, хотя сам только что говорил, что так дальше нельзя жить.       — Не сбегай от меня, — попросил он.       Хёнджин застыл.       — Я не могу сейчас… Я задыхаюсь.       — Тогда дыши здесь, — резко ответил Крис, но тут же смягчился. — Со мной. Пожалуйста. Прошу тебя.       Хван медленно повернулся к нему. В глазах уже блестело. Он ненавидел это, было ясно видно, ненавидел, что его поймали в моменте, когда броня не закрылась до конца. Ненавидел, что Кристофер звучал почти отчаянно, потому что с этим нельзя было спорить привычным способом. Нельзя было сказать «ты просто слишком хороший для меня» и уйти.       — Хёнджин, меня уже бросали. Прямо после помолвки, знаешь? Когда даже кольца и смокинги куплены были, — Крис горько усмехнулся, когда Хван всё же робко обернулся к нему, заглянув удивлённо в глаза и затаив дыхание. — Меня уже не пугает подобное. Это правда ерунда.       — Не ерунда.       — Для меня уже да. Я пережил это. Не героически, не быстро, не без дерьма в голове, но пережил, — он сглотнул. — Знаешь, чего я правда боюсь?       Хёнджин молчал.       — Жить вслепую. Как ты живёшь, как Минхо. Он бежит от настоящего, потому что «раньше было лучше», будто ему всё ещё восемнадцать и вся жизнь впереди. Ты сидишь и покорно ждёшь, что всё само как-то изменится к лучшему, когда-нибудь потом, чьими-нибудь руками. Тратишь на это свою молодость, словно у тебя ещё одна запасная есть.       Джин побледнел.       — Не надо об этом…       — Надо, малыш.       — Кристофер.       — Я попытался, как вы, — продолжил Бан, уже не отступая. — Знаешь, был уверен, что получится, что мне хватит даже двух дней с тобой, чтобы классно провести время и пойти дальше. Так я хотел, правда. Я не планировал вот это всё, не планировал влюбляться в человека, который живёт на другом конце мира, боится будущего, курит слишком много и обесценивает каждое честное слово, если оно подходит близко к сердцу.       Хёнджин сжал губы.       — Не говори так со мной.       — А как мне говорить? — голос Криса тоже сорвался, впервые за всё время. — Нежно? Аккуратно? Так, чтобы ты смог снова улыбнуться и сделать вид, что ничего не услышал? Я уже пробовал, мы оба. И каждый раз, когда становится страшно, ты уходишь в сигареты, алкоголь, шутки, секс, телефон, вакансии, что угодно, только не в разговор.       — А ты? — резко бросил Джин. — Ты уходишь в заботу, в «я рядом», «я помогу», «я всё решу». Думаешь, это лучше? Думаешь, я не вижу, как ты сам себя душишь этим желанием быть правильным? Ты хочешь меня любить или спасти, Крис?       Вопрос ударил точно.       Кристофер замолчал.       — Я не знаю, где эта граница, — признался он наконец после пары минут тишины.       Хёнджин моргнул.       — Что?       — Между любить и спасать. Не знаю. Но я точно понимаю, что не хочу решать за тебя. Ты сам должен определиться, чего хочешь. Выбрать не что безопаснее, не то, чего от тебя ждут. Ты. Чего сейчас хочешь ты, Хённи?       У Хёнджина задрожали губы. Он резко отвернулся к окну, но слёзы уже стояли в глазах.       — Ты не понимаешь, насколько это жестокий вопрос.       — Понимаю.       — Нет, — он коротко, сорванно рассмеялся. — Нет, не понимаешь, потому что для тебя всё это — что-то нормальное… А для меня… постыдное.       — Что, например?       — Не надо, Крис…       — Хённи, пожалуйста.       — Я прошу, не надо.       — Например? — повторил Кристофер уже тише, без ощутимого давления.       Хёнджин крупно вздрогнул, моргнул ещё раз, и ещё, сглотнул спешно, старательно, как будто можно было прогнать слёзы одной только дисциплиной. У психолога он давно уже не появлялся, но именно такой была его постоянная реакция на сессиях. Всё триггерило. Родители — слёзы, истерика до сорванного голоса. Работа — затяжная депрессия, длящаяся годами. Отношения? Проще было их даже не начинать, чтобы не погружать кого-то так глубоко в свои переживания и не добавлять новых забот. А теперь Крис озвучил вслух то, что Джин даже мысленно боялся признавать.       — Это звучит как мечта, — едва разборчиво, шёпотом начал он. — То, что ты сказал. Это звучит как моя давняя мечта, Кристофер.       Бан не двигался, даже дышал теперь тише.       — Заботиться о любимом человеке, создавать уют дома, деловито мотаться по магазинам в поисках каких-нибудь милых подсвечников… Висеть часами на трубке, отвлекая тебя от дел. Ждать, пока ты вернёшься с работы, и ругаться, что ты опять не поел нормально. Если бы была такая работа, если бы можно было найти своё призвание, я бы правда… хотел быть домохозяином. Этаким манерным, наряженным в шелка геем, который только снимает красивые истории в инстаграм, выбирает посуду под цвет сезона и ждёт мужа с работы.       Он закрыл лицо рукой, смеялся и плакал одновременно, тихо, некрасиво, по-настоящему.       — Боже, как жалко это звучит.       — Это не так.       — Так, Крис, — всхлипнул Хёнджин. — Звучит так, будто мне не двадцать с лишним, а я какой-то избалованный идиот, который устал от взрослой жизни и хочет, чтобы его взяли на ручки. Но я не хочу… быть сильным. Не хочу добиваться чего-то. Не хочу строить карьеру, доказывать, конкурировать, продавать себя, выжимать из себя эффективность, как сок из лимона. Я просто хочу быть любимым. Вот так, по-идиотски. Чтобы мне можно было быть симпатичной мордашкой, бесполезным, смешным, капризным иногда, домашним. Чтобы мне не надо было это заслуживать каждый день.       Он судорожно вдохнул, но воздуха всё равно не хватало.       — Но мне так страшно. Я боюсь осуждения, боюсь быть зависимым, боюсь однажды услышать: «Я для тебя всё сделал, а ты мне что?» Боюсь, что ты устанешь, что тебе понравится заботиться обо мне только первые две недели, а потом я стану обузой. Что все окажутся правы: надо было работать, надо было строить карьеру, надо было быть нормальным человеком, а не… не этим.       — Посмотри на меня, — попросил шёпотом Крис.       — Не могу.       — Хёнджин, пожал—       — Я сам себя загнал, я прекрасно понимаю, — перебил он, уже не останавливаясь. — Но как в один миг бросить всё и начать заново? Мне всю жизнь внушали со всех сторон, что и кому я должен. Родителям должен, работе должен, себе должен, будущему должен. Всегда должен быть умнее, сильнее, богаче, тоньше, красивее, успешнее. И никогда никто не спрашивал, чего хочу я.       Он наконец повернулся с красными глазами, без улыбки.       — А я хочу… просто быть любимым, Крис.       Тёплые ладони легли на его мокрые щёки. Кристофер притянул Хёнджина к себе так жадно, отчаянно, будто кто-то мог силой разлучить их прямо сейчас. Они соприкоснулись лбами, из-под полуприкрытых век безотрывно глядя друг на друга, вдыхая и выдыхая один воздух, которого в салоне машины, казалось, становилось всё меньше.       — Это не постыдно, — сказал Бан глухо. — Слышишь? Хотеть любви, дома, поддержки и защиты — не стыдно. Не хотеть ломать себя карьерой — не преступление.       Хёнджин вновь всхлипнул.       — Ты так говоришь, потому что хочешь меня.       — Да, — ответил Кристофер сразу. — Хочу очень сильно и поэтому могу быть нечестным, несправедливым, могу ошибаться, могу сильно торопиться. Но я не вру тебе сейчас.       — А если ты передумаешь?       — Тогда я скажу об этом прямо.       — А если я передумаю?       Крис сглотнул.       — Тогда ты сразу скажешь мне.       — И всё? Мы просто закончим это и продолжим жить дальше, раненые ещё больше?       — Будет больно, — Бан горько улыбнулся. — Но честно по отношению к самим себе. Лучше рискнуть и потом не жалеть, чем наоборот.       Хёнджин закрыл глаза. Это почему-то оказалось страшнее любых клишированных красивых обещаний.       — Дай нам эти две недели, — прошептал Крис. — Пожалуйста, Хённи. Прекрати искать вакансии, отмени предварительную бронь на самолёт. Давай снимем квартирку где-нибудь, оставим ключи от отеля Минхо. Попробуем по-настоящему, не ради интереса, не как отпускную интрижку. Словно мы просто случайно встретились в пассажирском терминале аэропорта и я… влюбился в тебя, как дурак.       Он осторожно, мягко коснулся кончиком носа щеки Джина, опалил его припухшие губы горячим дыханием и замер в волнительном, тревожном ожидании ответа.       — А если у нас не получится? — еле слышно прошептал Хван, почти невесомо, нежно обхватил пальцами чужое запястье и сильно зажмурился, будто хотел напрочь выдавить все застывшие слёзы.       — Тогда мы не будем делать вид, что ничего не было, — ответил Кристофер. — И если получится, и если нет… в любом случае без прикрас, стыда, сожалений, страха честно скажем друг другу, что чувствуем, и уже вместе решим, что делать дальше. Не бывает безвыходных ситуаций. Бывает, что мы просто не смотрим в сторону выхода.       Хёнджин глубоко вдохнул, старательно расслабился и обмяк в его руках. Загипнотизированно смотрел в его глаза, будто всё ещё ждал подвоха, но уже слишком устал сопротивляться.       — Я не обещаю быть простым, — прошептал он.       — Я знаю.       Хван фыркнул сквозь слёзы.       — Я правда могу быть ужасно невыносимым, Кристофер.       — Тоже заметил.       — Сейчас надо было соврать.       — Я за честность, малыш.       Хёнджин впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему, маленькой, мокрой, смущённой улыбкой.       — Ты идеальный, знаешь? Я до сих пор не верю, что встретил такого человека, как ты, в самый странный период моей жизни…       Крис замер. Слово на секунду привычно кольнуло где-то под рёбрами, но не ударило, не раздавило, не прозвучало упрёком, не напомнило обиженным голосом любимого, которому он когда-то готов был дать всё и всё равно оказался неподходящим. Сейчас это признание было другим.       Хёнджин сам потянулся ближе, сам первым поцеловал, вложив в это крошечное действие столько смысла, сколько не могли вместить в себя слова. Кристофер ответил не сразу, на долю секунды задержался в этом ощущении, позволяя себе поверить, что «идеальный» может значить не «ты задавил меня своими ожиданиями», а «ты именно тот, о ком я боялся даже мечтать».       Феликс просто не понимал или понимал как-то по-своему. Их мечты не совпали, их любовь стала тесной, болезненной, неправильной не потому, что кто-то был монстром, а потому что Кристофер пытался подарить одному человеку жизнь, которая для другого оказалась бы настоящим чудом.       «Это просто был не твой человек», — сказала мама ему полгода назад. Тогда он разозлился, тогда это звучало слишком просто, почти жестоко, как будто многолетнюю любовь можно было списать одной фразой, как неудачную покупку. Теперь, сидя в заглушенной машине у обочины, с Хёнджином в руках, с его мокрыми щеками под ладонями и его «я хочу быть любимым» всё ещё звенящим в груди, Кристофер впервые подумал, что мама, возможно, была чертовски права.       Твой человек не обязательно придёт вовремя, в нужный тайминг. Не обязательно будет подходить под список, который ты составил себе в голове. Может быть, он окажется полной противоположностью всем твоим стандартам: нервным, сломанным, смешным, капризным, слишком дорогим для собственного спокойствия, с пачкой сигарет в руке и страхом зависимости размером с целую вселенную.       Но если он твой, то даже его неправильность не будет казаться проблемой, которую нужно исправить. Она будет частью человека, которого ты хочешь любить. До последней капли.

***

      «Я приземлился! Ох, ну и холодрыга же тут. Уже соскучился по вам всем, но по тебе, хён, особенно…»       Минхо почти не выходил из номера последние четыре дня.       Стоило только Хвану выкатить за дверь свой чемодан и, виновато закусив губу, махнуть на прощание, Ли сразу же повесил на ручку знак «не беспокоить». Сдвинул кровати, сделав одну большую, широкую, как будто пустота рядом от этого должна была стать менее заметной. Задёрнул плотно шторы, свет не включал вовсе — лишь в сумерках по нескольку раз выходил на балкон покурить и снова возвращался в постель, в липкую прохладу кондиционера, в мятую простыню, в собственное вонючее болото из табака, бессонницы и упрямого молчания.       Он почти не ел, фактически не спал, не брал трубку ни на чьи звонки. Молча перелистывал в телефоне многочисленные трогательные сообщения от Джисона, читал их снова и снова, до боли в глазах, до тошноты, до злости, но не отвечал. Не знал, как. Не знал, для чего. Не знал, зачем вообще теперь это всё было нужно.       «Ты покушал?» «Я слушаю твой плейлист. В самолёте не смог уснуть, просто гонял его по кругу.» «У тебя необычный музыкальный вкус, хён, но мне нравится.» «Надеюсь, у тебя всё хорошо.» «Мне тебя не хватает.»       Город за окном уже не казался перспективным, он был чужим, пустым, равнодушным. Шум улиц раздражал. Еда, которую приносили в номер, остывала нетронутой, превращаясь в безвкусную массу под крышками контейнеров. Идея подработки выглядела безнадёжной.       Австралия, ради которой он так красиво и гордо сбежал, вдруг стала просто страной с жарким воздухом, дорогими сигаретами и огромным номером, где никто больше не смеялся в соседней кровати, не шарил босыми ногами по ковру, не включал телевизор с сериалами на английском. Ли не ожидал, что его так намертво раздавит тишина, что без этого болтливого бельчонка всё вдруг потеряет краски, что Джисон утащит с собой смысл дальнейшего привычного существования. Украдёт половину сердца, будто имел право, будто Минхо сам не отдал её, просто поздно это заметил.       Это злило до тремора рук, до скрежета зубов, до обидного бессилия и ненависти к самому себе. До паршивого стойкого ощущения, что, кажется, окончательно всё просрал. А ведь он был на двести процентов уверен, что справится, что переживёт, что снова станет собой прежним, колючим, неприступным. Тем, кто умеет отрезать, уходить первым, не смотреть назад и не делать из нескольких дней у моря трагедию всей жизни.       Но прежний он почему-то не возвращался. Вместо него на кровати валялся жалкий, небритый идиот с чужим браслетом на запястье, без наушников в кармане и с телефоном в руке, который уже четвёртый день подряд читал чужое «мне тебя не хватает» так, будто это была молитва, приговор и насмешка одновременно.       Джисон, напротив, почти не вылезал из офиса. С одной стороны, ситуация доводила до бешенства: заказчики то и дело вносили правки, требовали глупые отчёты и демонстрации, а подчинённые, хоть и старались, выглядели до противного расслабленными и распоясанными за его отсутствие.       Кто-то перепутал версии сборки, кто-то отправил не тот файл, кто-то на ежедневной встрече с абсолютно невинным лицом сказал, что «в целом всё под контролем». Джисону пришлось буквально вцепиться пальцами в край стола, чтобы не спросить, в чьём именно воображаемом мире это «в целом» существовало.       С другой стороны, всё это позволяло отвлечься хотя бы на час-два. Не думать о Ли, о том, почему сотня сообщений в мессенджере висела без ответа, словно Хан разговаривал сам с собой. О том, почему они так резко и основательно откатились назад, будто и не было последних двух с половиной недель.       Рутина забот уже не приносила привычной радости. Джисон озирался на часы на стене по десять раз за десять минут, и к вечеру у него начинала болеть не только голова, но и шея, и руки, из которых он никак не выпускал телефон, и ноги, которыми он нервно, тревожно дёргал под столом, пока кто-нибудь из команды рассказывал про тестовые сценарии, баги, дедлайны и прочую нормальную рабочую жизнь, которая раньше казалась ему любимой, живой, своей. Теперь она просто шумела вокруг.       Браслет на запястье обжигал холодом крошечных каменных бусин, отдалённо, смутно напоминал ледяное прикосновение чужих пальцев. Или это Хан уже совсем крышей поехал — тоже вариант, вполне заслуженный после четырёх дней переписки с человеком, который был «в сети», но молчал так эгоистично.       На этот раз отвлёк глухой стук упавшей на пол ручки. Джисон растерянно опустил взгляд вниз и только тогда заметил, как замылено было его зрение, как отчаянно хватались за ресницы крупные слёзы обиды, которую он упорно давил в себе все прошедшие дни. Откинув устало гаджет под монитор компьютера, он тщательно растёр пальцами веки.       Такой наивный. Он так боялся, что Минхо не полетит с ним, что даже ни разу не предположил, что может никогда больше его не увидеть и не услышать. Что его опять так легко обманут этой кошачьей ухмылкой. Что все эти «потом», «когда-нибудь» могли оказаться просто красивыми, намеренно нежными словами того, кто не собирался ничего обещать.       Рука против воли настырно потянулась обратно за телефоном. Хан вновь зашёл в диалог. Пальцы дрожью настрочили лишь одну фразу, последнюю, которая вертелась в мыслях весь крайний день, пока он сидел на созвонах, проверял отчёты, пил остывший кофе и делал вид, что у него не разваливается что-то важное прямо внутри грудной клетки.       «Я больше ни о чём не попрошу, ведь… Ты не обязан ничего чувствовать по отношению ко мне. Но, пожалуйста… Будь счастлив наедине с собой».       Он нажал «отправить» и сразу пожалел не потому, что написал неправду. Как раз наоборот. Это была правда в самой унизительной, голой форме. Последняя попытка любить человека не как вещь, не как мечту, не как уличного кота, которого можно приручить и забрать домой, а как отдельного, взрослого, сломанного мужчину, который имел полное право ничего не дать в ответ. Даже если от этого хотелось лечь прямо под офисный стол и больше никогда не вставать.       История повторялась, ходила по кругу, спиралью, цикл за циклом, пока её герои ничему не учились, никак не менялись. Они, кажется, были так поглощены происходящим, что даже не успевали рефлексировать, а как только остались наедине с собой, чувства обрушились на них лавиной и потопили без надежды на спасение.       Глупо было ждать помощи со стороны. Рядом уже не было друзей, которые бы дали совет. Рядом уже не было руки, которую можно было бы волнительно схватить и сжать в своей, не отпуская. Остались лишь воспоминания, ноющая душа и вибрирующий на новом входящем телефон.       Джисон подавился вдохом и сжал корпус так сильно, словно боялся, что на том конце передумают и сбросят. Имя на экране расплылось перед глазами, но он узнал его сразу, конечно. Узнал бы даже без имени, даже по одному этому внезапному, невозможному, почти жестокому звонку после четырёх дней молчания.       Поднёс телефон к уху обеими руками и шумно сглотнул.       — …Алло?       На том конце сначала было только дыхание, сиплое и неровное, слишком приближенное к срыву. Потом Минхо сказал:       — Я не знаю, как жить эту грёбаную жизнь.       Голос у него был усталый, надломленный, словно он выкурил за раз три сигареты, прежде чем всё-таки нажал чёртову кнопку вызова. Будто впервые признался самому себе в первую очередь, что оказался не прав, что облажался, что не справился, что все его колючие защитные барьеры оказались бесполезным мусором перед одной фразой: «будь счастлив наедине с собой».       — Я не знаю, что мне делать, — продолжил он глухо. — Ты всё ещё хочешь выслушать мою историю до конца?       Джисон не ответил сразу, только зажмурился и прижал свободную ладонь ко рту, чтобы не издать какой-нибудь совсем жалкий звук. В груди всё сжалось.       — Хочу, — прошептал он наконец. — Конечно, хочу.       Минхо молчал ещё несколько секунд. Наверное, курил. Наверное, сидел на полу или на краю кровати в этом проклятом номере, где они когда-то завтракали по ключ-карте Хвана, где проснулись на соседних кроватях.       — Только не перебивай, — сказал Ли с грубой ухмылкой.       — Не буду.       — И не жалей меня.       Джисон всхлипнул и тут же нелепо, сорванно рассмеялся.       — Постараюсь.       Минхо выждал пару долгих, растянутых минут, прежде чем терпеливо, медленно начал, почти шёпотом, еле слышно. Рассказал всё: про маски, про разочарования, про все те переживания, которыми никогда и ни с кем не делился. Про долги и про неудачный бизнес. Про то, как за своей резкостью прятал страх, за острым языком — неуверенность и неумелость. Как притворялся, что у него есть контроль над собственной жизнью, что он «тот самый мужчина», сильный и стойкий, но на деле просто боялся провалиться в работе, в дружбе, в отношениях. В любой ситуации, где кто-то мог увидеть, что под красивым фасадом у него нет никакого плана, кроме как кусаться первым и убегать до того, как попросят объяснений.       Джисон слушал. Сначала сидя за офисным столом, под холодным светом ламп, среди мониторов, стикеров, кружек и чужих голосов где-то за стеклянной перегородкой. Потом, когда понял, что больше не может находиться среди людей, вышел в пустую переговорку, закрыл за собой дверь и сел прямо на ковролин, прижавшись спиной к стене.       Он слушал, словно всегда был к этому готов, будто их и не разделяли тысячи километров, будто Минхо говорил не в телефон, а ему в плечо, в волосы, в ту самую тёплую точку рядом с шеей, где Джисон чувствовал его дыхание.       — Я никогда не менялся, — признался Ли в конце, почти теряя голос. — Я притворялся, хотел хоть каплю тебе соответствовать, ведь ты… ты светишься, Джисон. Ты настоящий. Ты добрый. Ты хотел дать мне всё, а я… не заслужил. Я не умею принимать и не умею любить.       Снова повисла тишина. Только дыхание, только стук сердец по ломаной линии телефонной связи.       Джисон зажмурился. Старой обиды было много, она никуда не исчезла волшебно от одного звонка, она всё ещё сидела где-то под рёбрами: за каждое непрочитанное «ты покушал?», за каждое молчаливое «в сети», за аэропортовое «я знаю», за четыре дня, в которые он успел мысленно похоронить всё, что между ними было. Но рядом с этой обидой теперь возникло другое чувство. Чуткая привязанность, сопереживание и тихое, почти упрямое желание не дать Минхо снова спрятаться в собственную клетку.       — Мы договорились тогда, — прошептал Джисон, проглотив ком в горле. — Будем учиться вместе. Помнишь? Ты обещал.       Минхо молчал.       — Ты не обязан сразу стать успешным в этом нелёгком деле, — добавил Хан осторожно. — И я не прошу тебя завтра вернуться другим человеком. Правда. Я просто… я хочу, чтобы ты перестал решать за меня, что ты мне не подходишь.       На другом конце болезненно выдохнули.       — Я не подхожу.       — Вот видишь. Опять.       — Джисони…       — Нет, хён. Я тоже умею быть упрямым, если надо, — голос у Хана дрогнул, но он продолжил. — Ты можешь бояться, злиться, можешь не знать, что делать. Но не забирай у меня право самому решать, чего я хочу.       Минхо не ответил.       Хан осторожно, нежно добавил:       — Пришли мне договор, пожалуйста. Начнём с него, ладно? Нужно сделать только первый шаг, потом будет намного легче. Доверься мне.       — Я не хочу быть твоей проблемой, — еле слышно сказал Ли.       — Тогда будь моим любимым человеком, у которого есть некоторая проблема.       Снова долго висела тишина.       — Ты слишком красиво говоришь для компьютерного задрота, — наконец хрипло выдавил Минхо.       Джисон улыбнулся сквозь слёзы.       — А ты слишком много драматизируешь для брутального мужика.       — Я тебя заблокировать могу. Просто и быстро.       — Можешь. Но сначала пришли договор.       Ли выдохнул и почти рассмеялся. Силы иссякли после такой случайной исповеди. Он уже физически не мог говорить, просто кивнул, хотя Хан этого не мог увидеть, но тот понял, почувствовал, как понимал иногда раньше по дыханию, паузе, едва слышному звуку в трубке, по тому, что Минхо не сбросил звонок, не отшутился, не исчез.       Робкая улыбка тронула его губы. Искорка надежды зажглась в груди.       — Я буду ждать, — сказал Джисон тихо. — Но не затягивай, пожалуйста.       Минхо зажмурился на другом конце, звучно усмехнувшись.       — Ненавижу, что ты весь из себя вдруг такой разумный.       — Привыкай.       — Не командуй, бельчонок.       — Пришли договор, хён.       — Сейчас, — выдохнул тихо Ли и сбросил звонок.       Как же несправедливо, как нелепо была устроена эта жизнь.       Родственные души, как правило, раскидывало по разным материкам, будто вселенная сначала находила для человека самого нужного, самого невозможного, самого точного, а потом из вредности ставила между ними океан, визовый режим и несколько тысяч километров. Случайные встречи в самый неподходящий момент оборачивались судьбоносными. Тяжёлые испытания, вопреки всякой логике, иногда с большим опозданием приносили счастье.       Деньги зачастую оказывались в руках у тех, кто не знал, как ими распоряжаться, и почти не замечал их веса. А те, кому хватило бы совсем немного, чтобы выдохнуть, поднять голову и перестать жить в режиме вечного выживания, почему-то годами собирали себя по кускам, считая каждую мелочь, шанс и воспринимая чужую попытку помочь, как потенциальное унижение.       И наоборот.       Власть и средства, которыми одни распоряжались почти небрежно, в чужих руках могли стать не оружием, а возможностью помогать и делиться. Непреодолимая тяга к другому человеку не знала ни границ, ни барьеров, ни здравого смысла. Она не спрашивала, вовремя ли, не уточняла, есть ли деньги, работа, план, смелость, свободное место в чемодане и хотя бы минимальная эмоциональная готовность не сломать всё к чёртовой матери.       Даже за крошечный миг счастья почти всегда приходилось платить, причём очень дорого. Сном, гордостью, привычной безопасностью, старыми версиями себя, правом больше не притворяться, что ничего не болит. Иногда — билетом в один конец. Иногда — отменённой бронью. Иногда — одним звонком, который страшнее любого признания.       А знакомства… Нет. Они точно никогда не случались просто так.

* * *

      Экран телефона лениво моргнул предупреждением о низкой зарядке. Где-то на другом конце приняли запрос на видеозвонок, и уже через мгновение появилось уставшее лицо Джисона.       Казалось, он лишь минуту назад вышел с нудного, затянувшегося совещания: волосы взъерошены, глаза красные от монитора, на лице выражение, будто с утра уже трижды объяснил взрослым людям разницу между «срочно» и «невозможно». Для полноты картины не хватало только раздражённо ослабленного галстука, благо, Хан никогда их не носил, потому что даже ради корпоративной серьёзности не был готов добровольно душить себя.       — Это вы где там? — всё же мягко хмыкнул он, когда изображение с той стороны тоже с заминкой подгрузилось.       Кристофер держал гаджет перед собой вытянутой рукой, пока Хёнджин за его плечом копался в какой-то огромной корзине с декоративными подушками. За ними тянулись стеллажи пледов, арома-свечек, коробок с посудой и прочих предметов, которые превращали любой «мы просто быстро заедем посмотреть» в двухчасовую бытовую экспедицию.       — В магазине. Нам не понравилось то постельное, что оставили арендодатели, — тихо посмеялся Бан, склонив голову набок.       Он словно рассматривал что-то за спиной Джисона, хотя там всё было стандартно: типичный офис, приглушённый свет, чашка кофе прямо на каких-то распечатках со схемами, рабочий беспорядок и унылая серая стена, которую никакой фильтр не смог бы сделать уютнее.       — В том ряду были наволочки? Надо вернуться, — донеслось из-за плеча Криса возмущённо. — Я не собираюсь начинать новую жизнь с оскорбления своей кожи лица.       — Конечно, малыш, идём, — сказал Кристофер с абсолютно серьёзным видом.       — Хоть у кого-то жизнь идёт по плану. Рад за вас, честно… — Джисон выдохнул и замолчал.       Проследил за тем, как Хёнджин подошёл ближе и бережно опустил какие-то покупки в и без того забитую тележку, на которую опирался Крис. В этой картинке было что-то почти невыносимо, до зависти уютное. Бан с телефоном в руке и мягкой улыбкой, Хван рядом в свободной льняной рубашке, хмуро сосредоточенный в выборе декора для обустройства их нового дома.       — Удалось поговорить с ним? — осторожно поинтересовался Хван, закусив губу и приблизившись к экрану.       Только тогда Хан запоздало заметил перемену во внешности парня. Короткие блондинистые волосы были перекрашены обратно в чёрный. Из-за этого Джин стал выглядеть ещё моложе, мягче, почти беззащитнее — хотя, возможно, дело было вовсе не в причёске. Возможно, просто за эти дни с него сошла часть той выжженной офисной брони, в которой он приехал в Австралию. Теперь они с Баном выглядели ещё гармоничнее, как два человека, которые уже спорят о цвете простыней и, судя по лицу Кристофера, планируют проиграть этот спор в пользу Хёнджина.       — Да, — сипло выдохнул Джисон, потерев растерянно лоб. — Минхо рассказал мне немного, но я… на самом деле хотел ещё расспросить тебя, Хёнджин. Может, вы обсуждали с ним эту его ситуацию с бизнесом.       — Ох, — Хван чуть стушевался, аккуратно забрал телефон из рук Бана и, задумавшись, побрёл дальше по торговому ряду.       Австралиец тактично отвлёкся на изучение упаковки какого-то диффузора с ароматом цитрусовых, хотя по тому, как чуть напряглись его плечи, было ясно, что он прекрасно слышит каждое слово и тоже держит за Минхо кулаки, даже если делает вид, что его сейчас больше волнует «бергамот и морская соль».       — Не переживай, я не расскажу ему о нашем разговоре, — быстро добавил Джисон. — Я просто хочу помочь. Мы уже разобрали документы с юристом, пара дней, и отправим в суд. Хён согласился.       Он поджал губы, хотя в душе был невероятно горд этим крошечным достижением. Минхо согласился. Не убежал, не заблокировал, не превратил всё в шутку и не сказал своё проклятое «мне не нужны подачки». Просто отправил документы молча, с подписью «только не ори», будто Джисон вообще мог орать в такой момент, а не сидеть и улыбаться так глупо, что его, наверное, надо было немедленно увольнять за служебную непригодность.       Хёнджин заметно выдохнул.       — Какое облегчение! Если удастся это решить, он сможет вернуться, — почти шёпотом поделился он, чуть прикрыв рот ладонью, словно это был большой секрет, словно если сказать громче, судьба услышит и из вредности снова всё испортит.       — Знаю, — одними губами промолвил Хан.       Потом опустил взгляд на стол, где перед ним лежали распечатки, заметки, какие-то старые рендеры, которые он откопал в файлах, присланных вместе с договором. На одном — странная вывеска, на другом — схематичный интерьер, холодный и безликий, будто кто-то пытался сделать «модную кофейню», не понимая, что Минхо мечтал вовсе не об этом.       — Кстати, я видел старые материалы… Прототип вывески и прочее, перечень поставщиков и меню. Но ощущение, что это всё не его, не тот стиль, — осторожно начал Джисон. — Я нашёл агента, который коммерческими помещениями занимается, и подумал, может… поехать посмотреть парочку. Что думаешь?       Хёнджин резко остановился на месте. Где-то за его спиной Кристофер наконец положил диффузор в тележку, посмотрел на него внимательнее и тоже замер. Хван медленно-медленно расплылся в ответной улыбке, словно понял всё до последнего кусочка. Пазл сложился.       — Слушай, Хани… — Джин неопределённо взмахнул рукой, крутанулся со скрипом подошв кед, подарив долгий искрящийся взгляд наблюдавшему за ним Крису. Тот чуть приподнял брови, будто спрашивая: «Что ты опять придумал?»       Хёнджин вновь посмотрел в экран и облизал губы, тут же закусив.       — Да, он говорил как-то раз. Не прямо план, скорее… знаешь, как человек рассказывает о чём-то, во что сам уже почти не верит, но голос всё равно становится другим.       Джисон замер.       — Описывал небольшое помещение, где-нибудь на углу перекрёстка, — продолжил Хван тише, уже почти на ходу, проходя мимо полки с керамическими кружками. — С большими окнами, чтобы внутри было естественно светло. Не эта неоновая корейская стерильность, а мягкий дневной свет. Из палитры что-то светлое, белое, бежевое. Сочетания со светлым деревом. Живые растения везде, цветы, но без перебора, не оранжерея богатой тётки.       Хан коротко, нервно рассмеялся и тут же начал быстро записывать.       — Буквально парочка десертов на витрине, — Хёнджин задумчиво повёл телефоном, едва не задев экраном стопку пледов. — Не двадцать пять позиций, не «у нас есть всё, только ешьте», а несколько хороших. Классическое меню с альтернативным молоком, нормальный фильтр, хороший эспрессо. За стойкой качественная старенькая итальянская кофемашина, такая, чтобы выглядела, будто у неё характер хуже, чем у владельца. На фоне тихо, едва слышно его любимый плейлист, не ради атмосферы даже, ради него самого.       — Вау, — выдохнул Джисон, сглотнув.       Он будто увидел всё это вживую, словно кто-то показал ему сцену из возможного будущего: Минхо за стойкой, в чёрном фартуке, с закатанными рукавами, раздражённый на слишком бодрого клиента, но всё равно делающий лучший кофе в районе. Светлое дерево, бежевые стены, растения у окна, маленькое меню.       — И… парочка милых мисок с водой и едой для животных у входа, да?       — Ага, — рассмеялся Хёнджин, кивнув головой. Он склонил её к плечу точь-в-точь, как Крис делал обычно. От этой маленькой, случайно перенятой привычки у Джисона почему-то тепло кольнуло в груди. — И табличка в виде мультяшного котика «к нам можно с людьми».       — Это уже звучит в его стиле.       — Он ужасен, но концептуален, — серьёзно подтвердил Хёнджин, а потом стал спокойнее и мягче. — Если захочешь, чтобы я выкрал его паспорт, только скажи. Завтра собирался как раз навестить его, растрясти немного.       — Договорились, напарник, — улыбнулся Хан, показав рукой «класс».       Хотел ещё что-то сказать, может быть, поблагодарить, может быть, спросить, как там сам Хёнджин держится, не передумал ли, не страшно ли ему, не кажется ли иногда, что счастье не похоже на арендованную мебель и может закончиться вместе с договором. Но связь резко оборвалась, стоило только экрану выдать ошибку из-за севшего аккумулятора телефона Бана.       Джисон несколько секунд смотрел на чёрный дисплей, а потом фыркнул, тихо посмеявшись.       — Ну конечно. Австралийская организованность, — пробормотал он себе под нос и решительно поднялся на ноги, схватив куртку со спинки своего кресла.       Уже на пути к лифту, несмотря на середину рабочего дня, открыл браузер и лихорадочно стал искать объявления. Стоимость аренды его совершенно не волновала. Вернее, он понимал, что должна бы волновать, где-то там, в рациональной части головы, которая отвечала за бюджеты, отчёты, сроки и здравый смысл. Но сейчас всё это отступило на второй план перед картинкой, которая уже ярко встала перед глазами: маленькая кофейня на углу перекрёстка, большие окна, миски для уличных котов и сам Минхо — живой, злой, упрямый, наконец-то не убегающий от собственной мечты.       Джисон планировал открыть лучшую точку во всём Сеуле. Не подарить её Минхо, не купить его, не разрулить за него жизнь, а построить место, к которому тот сможет подойти, посмотреть через окно, презрительно фыркнуть и всё равно улыбнуться.       Этот проект обещал стать самым большим и ключевым в жизни Хана. Даже если его в итоге не примут, даже если Ли разозлится, даже если придётся десять раз объяснять, что любовь — не решение, да, но иногда любовь становится причиной впервые начать искать решение всерьёз. Джисон был готов рискнуть. Хотя бы попробовать.

* * *

      Хёнджин сидел на заднем сиденье машины, прижавшись виском к прохладному стеклу. За окном медленно тянулись улочки, полупустые с утра, с ещё сонными прохожими, тусклым светом витрин, кофейнями, где только начинали поднимать роллеты. Машина мягко покачивалась, где-то впереди негромко щёлкал поворотник, водитель зевал в кулак, а пальцы Хвана всё теребили край рукава толстовки, будто в этой несчастной нитке можно было найти хоть какой-то ответ.       Стоило только Кристоферу уехать на работу получасом ранее после их совместного незатейливого завтрака, как Джин залез в спортивки, накинул первую попавшуюся толстовку и вызвал такси до отеля. Без макияжа, без укладки, без привычного образа, за который можно было спрятаться, если разговор пойдёт не туда.       Он нервничал сильнее, чем хотел себе признаться. Не был уверен, что поступает правильно, что имеет право влезать, что Минхо вообще захочет его слушать. Что не пошлёт его к чёрту прямо с порога, потому что Ли был именно таким человеком: мог полжизни быть тебе самым близким, а потом всё равно ощетиниться, если решит, что его пытаются спасать без разрешения.       Но Хёнджин всё равно ехал, потому что, если честно, устал смотреть, как они оба называют заботу вмешательством, любовь — слабостью, а шанс на счастье — чем-то подозрительным, непрактичным и наверняка не для них.       Едва он поднялся на нужный этаж и подошёл к двери, как та открылась сама собой, без стука.       — Чёрт, — испуганно выдохнул Джин, схватившись за сердце и машинально отступив на шаг.       Минхо оказался прямо перед ним. Чёрная футболка, собранный рюкзак за плечами, чемодан в руке, влажные после душа волосы, лицо бледное от недосыпа, но глаза ясные, упрямые. Он не выглядел растерянным или разбитым человеком, которого нужно было вытаскивать из номера за шкирку, кормить, трясти и объяснять, что жизнь не закончилась. Он выглядел настроенным и готовым уехать.       — Ты уходишь?.. — Хван даже не успел переключиться, как будто с запозданием понял, что ещё пара минут, и они бы разминулись. Он бы даже не узнал, куда его друг исчез и где его искать. Хотелось бы верить, что маршрут был обратным, домой, к Хану, к тому самому «потом», которое они все так боялись произнести вслух.       Минхо смотрел на него долго, потом криво усмехнулся, не как обычно, не ядовито, а почти виновато.       — Я не хотел, чтобы из-за меня ты улетел, и у вас не получилось с Баном, — хрипло проговорил он сразу, без приветствий.       Хотел озвучить вслух то, что они оба не решались сказать прежде, будто это могло быть действительно настоящей, искренней причиной его побега. Оправданием, в которое можно было бы спрятаться с головой: я остался не из страха, не из гордости, не потому что опять всё испортил, а ради тебя.       Хёнджин замер. Несколько секунд просто смотрел на него, на чемодан, на рюкзак, на тонкий браслет на запястье, выглядывающий из-под рукава. На лицо мужчины, который за последние дни, кажется, постарел на пару лет, но всё равно наконец сделал шаг в сторону, а не просто лёг поперёк собственной жизни и велел всем обходить.       Хван резко шагнул вперёд и обнял его сильно-сильно, так крепко, словно хотел передать всё за один этот жест: поддержку, благодарность, нежность, злость, облегчение, ту боль, которую они оба переживали так по-разному и так одинаково. Минхо сначала напрягся по привычке, но потом выдохнул медленно и одной рукой прижал его к себе в ответ, не выпуская ручку чемодана из другой.       — Я не хотел, чтобы из-за меня ты остался здесь без Хана, — отозвался Хёнджин, улыбнувшись сквозь щемящее тепло. Уткнулся носом ему в плечо и добавил тише. — Ты тоже заслуживаешь быть счастливым, Минхо. Даже если тебе кажется, что уже поздно.       Ли молчал так долго, что где-то в коридоре успел звякнуть лифт, за стеной хлопнула чужая дверь, а горничная в конце этажа деликатно отвернулась к своей тележке, сделав вид, что не видит двух идиотов, которые обнимаются посреди гостиничного прохода так, будто один из них сейчас уезжает на войну, а не в аэропорт.       Минхо отстранился первым, но недалеко, только чтобы посмотреть в лицо Джину.       — Как ты?       Хван растерянно моргнул, но тут же слегка стушевался.       — Купил вчера нам парные кружки, пижамы, тапочки и даже зубные щётки. Я псих, скажи?       Минхо коротко хмыкнул, и на секунду в его лице мелькнуло что-то прежнее, ленивое, язвительное, но живое.       — Страшно?       Хёнджин посмотрел чуть в сторону, улыбнувшись ещё шире.       — До усрачки.       — Переживаю за твой зад.       — Ой, заткнись.       Они оба рассмеялись не потому что стало легче, просто иногда смех оставался единственным способом не рухнуть прямо на месте.       — Не прощаемся, — пробормотал Минхо тихо, будто предупреждал их двоих и саму судьбу.       Никто не знал, что ждало их в будущем: суды, долги, билеты, разлука, попытки, срывы, возможные провалы, возможные возвращения. Но одно было известно наверняка — эту дружбу они обязаны были сберечь, даже если жизнь снова раскидает их по разным материкам, даже если любовь будет требовать от каждого невозможного, даже если они ещё тысячу раз захотят сбежать.       — Угу. Всё равно скоро увидимся, — просто ответил Хёнджин и пожал плечами, словно это была самая обыденная истина на свете.       Минхо нахмурился, и в его взгляде проскользнуло непонимание. Он почти готов был потребовать объяснений, но Джин уже молча отступил, оставив всё так, как есть, без лишних слов, без спойлеров, без подробностей.       — Ты что-то задумал, — прищурился Ли.       — Возможно. А, может, и нет.       — Хван Хёнджин.       — Позвони, когда приземлишься.       Минхо ещё секунду смотрел на него подозрительно, потом махнул рукой, будто решил оставить этот разговор будущему себе. Тому самому, который уже через сутки будет стоять в Сеуле, невыспавшийся и растерянный.       Ли выдохнул, коротко кивнул и пошёл к лифту. Хван остался стоять в коридоре, пока двери не закрылись, пока цифры над ними не начали медленно меняться, пока внутри грудины не стало странно пусто и одновременно тепло. Он опустил взгляд в пол и вдруг запоздало понял, что чудом успел застать друга на пороге и сказать не то, что планировал на самом деле, но то, что они оба, наверное, желали услышать.       Минхо вновь ехал в аэропорт, где бывал уже не раз, но сейчас дорога ощущалась как настоящий вызов. В прошлый раз это было местом, где он не смог сказать «я тоже», где отдал наушники, получил браслет и спрятался за самым трусливым «я знаю» в своей жизни. Теперь он ехал туда же, но впервые за долгое время не чувствовал, что бежит назад. Он не возвращался в Корею поверженным, не сдавался прошлому, не отменял Австралию, новый лист своей истории и всю эту красивую идею начать заново.       Минхо смотрел в окно такси на утренний город, сжимал в кармане телефон и впервые двигался навстречу чему-то новому. Возможно, себе. Возможно, будущим «им». А на другом конце рейса о его прибытии ещё не знали, но в глубине души ждали.