Part 7
24 июля 2025 г., 21:57
Уйти пораньше с тренировок у Кристофера не вышло. Отец, хоть и всё прекрасно понимал, хоть и смотрел на сына последние дни с той самой тихой, почти насмешливой мягкостью родителя, который хорошо помнит самого себя молодым, всё же строго настоял на отработке пропущенных смен. Без скандала, без нравоучений, без «ты совсем потерял голову», просто поставил в расписании дополнительные часы и сказал, что любовь любовью, а дети в бассейне сами плавать не научатся.
Крис не спорил. Во-первых, потому что отец был прав. Во-вторых, потому что спорить с отцом, когда тот прав, имело примерно столько же смысла, сколько пытаться убедить океан не шуметь. Да и лишних денег для него теперь не было.
Когда они вдвоём вышли из здания в конце рабочего дня, на телефоне у Криса уже было не меньше пяти пропущенных от Джина. Несколько дурашливых фотографий из их квартирки. Хван кривлялся в новом зеркале, показывал, как заляпал футболку дынным мороженым, потом прислал крупный план какой-то свечи с подписью: «Фу, почему она пахнет как богатая, но печальная женщина после развода?»
Кристофер стоял у машины с влажными после бассейна волосами, полотенцем на плече и улыбался в экран так глупо, что сам бы себя, наверное, осудил, если бы видел со стороны.
Единственное, что напрягало, так это отсутствие сообщений от банка о списаниях средств, хотя Бан уже неделю назад оставил Хвану свою карту и настойчиво уговорил платить хотя бы за продукты и такси. Не потому, что хотел купить себе право заботиться, не пытался решить всё деньгами, просто ему физически было трудно смотреть, как Хёнджин стоит у кассы и тревожно считает в голове остаток на своём счёте.
Но Джин, как и всегда, упорствовал, смущённо посмеивался, целовал Криса в щёку, когда тот ворчал, и всё равно не отступал. Упрямый, как бык. Красивый, как природная катастрофа.
— Когда в гости-то придёте? — хмыкнул якобы недовольно отец, косо глянув на столь идиотское выражение на лице сына, пока тот пролистывал уведомления и писал скорый ответ, что уже выезжает домой. — Мать только и говорит, как хочет познакомиться.
— А, ну… — Бан-младший растерянно потёр затылок, заблокировал экран и шагнул к своей машине одновременно с тем, как мужчина подошёл к своей, стоящей рядом. — Мы пока не обсуждали это.
— Не обсуждали, — повторил отец не с вопросом, скорее тем самым тоном, которым взрослые люди аккуратно поднимают тему, не трогая её на самом деле.
Кристофер выдохнул.
— Не хочу торопиться и давить как-то на Хённи. Потом, ладно?
— Давить? — отец нахмурился, приоткрыв дверцу и опершись на неё рукой.
Он уже знал, что новый парень сына из Сеула. Из семьи куда более традиционной, с натянутыми отношениями и какой-то такой жизнью за плечами, после которой человек не сразу верит, что его можно позвать на барбекю просто потому, что ему рады. Знал, и всё же никак не мог понять, почему они до сих пор даже не виделись, особенно при том, как расцветал в улыбке Кристофер каждый раз, едва его упоминали. Прямо как раньше. Нет, не как раньше. Именно это, пожалуй, и было самым заметным.
С Феликсом рядом Кристофер светился гордо, уверенно, как мужчина, который построил себе идеальную жизнь и теперь показывает миру результат. Рядом с Хёнджином он выглядел живым, иногда растерянным, иногда смешным, иногда до невозможности счастливым от фотографии с испачканной мороженым футболкой.
Отец видел разницу.
— Сейчас ему нужно время прийти в себя, — мягко попытался объяснить Чан, опустив взгляд. — Прийти к себе настоящему. Вернуться к жизни, понимаешь?
Он говорил не только о Хване, не только о его личном переживании, не только об их ещё весьма шатких условностях, на которых они решили построить отношения. Словно им обоим нужен был период, когда во всём мире останется лишь их крошечное гнездо, новая постель с нормальными наволочками, недоеденное мороженое в морозилке и возможность залечить старые раны. Нарастить новые перья на крыльях, чтобы однажды снова попробовать летать.
— Я не хочу повторить старые ошибки, — добавил Крис уже тише.
Отец внимательно посмотрел на него поверх дверцы и кивнул, молча поразмыслив. Затем ободряюще улыбнулся, но в улыбке этой было не только понимание, но ещё и та лёгкая родительская строгость, от которой до сих пор хотелось выпрямить спину, даже если уже давно не был подростком.
— Осторожность — хорошая вещь, сын. Но не превращай её в расстояние.
Кристофер замер.
— Я не…
— Я знаю, что ты не специально, — перебил Бан-старший мягко. — Но иногда люди, которых когда-то обвинили в том, что они слишком сильно любят, потом начинают любить вполсилы, чтобы никого не испугать, чтобы не ошибиться.
Крис отвёл взгляд.
Где-то на парковке хлопнула чужая дверца, мимо прошла женщина со спортивной сумкой, из здания выплеснулся запах хлорки. Всё было обычным, до обидного обычным для разговора, в котором так аккуратно нажали пальцем на место, где ещё болело.
— Хёнджин не Феликс, — сказал отец.
Кристофер медленно вдохнул.
— Я знаю. Он совсем другой.
— Тогда не обращайся с ним как с парнем, которому ты заранее приписал решение уйти.
Крис молчал, потому что возразить было нечем. Он действительно боялся однажды увидеть в глазах Хвана то же самое, что видел в глазах Ликса в конце: усталость от его правильности, планов, любви, которой стало слишком много. Но Хёнджин сам сказал: «Я хочу быть любимым». Сказал сквозь слёзы, с дрожащими руками и таким стыдом, будто признавался в чём-то преступном. А Кристофер всё ещё, оказывается, пытался дозировать чувства чайной ложкой, чтобы не расплескать.
Господи. Идиот.
— Когда я пойму, что мы готовы, — начал вновь он, улыбнувшись тепло в ответ и поймав встречный взгляд отца, — я спрошу у него. Не решу за него, не привезу сюрпризом. Спрошу, и если он тоже захочет познакомиться с вами, мы обязательно заглянем на барбекю.
Отец смотрел на него ещё пару секунд, потом кивнул.
— Вот это уже звучит лучше.
— Спасибо за одобрение комиссии.
— Комиссия пока не вынесла окончательный вердикт. Мама хочет сначала сама посмотреть на мальчика.
Крис закатил глаза, рассмеявшись.
— Мама уже подписалась на него в инста и ставит лайки на все публикации.
— А как нам ещё узнавать о твоей жизни? — мужчина усмехнулся, садясь за руль. Глухо закрыв дверцу, он неспешно опустил стекло, чтобы выгнать жар из нагретого солнцем салона. — Приезжайте в любое время, правда. Не как на финальный экзамен, не как знакомство с родителями, просто поесть. Мать сделает салат, я пожарю мясо, ты будешь делать вид, что всё под контролем, а твой Хёнджин, может быть, поймёт, что семья — это не обязательно место, где от тебя чего-то требуют.
Кристофер почувствовал, как в груди что-то тихонечко сжалось.
— Он не «мой».
Отец уже заводил двигатель, но всё равно успел бросить на него такой взгляд, после которого спорить было просто унизительно.
— Конечно. Пока что.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Крис не выдержал и рассмеялся устало тихо, но счастливо. Они махнули друг другу на прощание, прежде чем разъехались по домам, в разные стороны по параллельным улицам.
— Я дома, — выдохнул Кристофер, захлопнув дверь и стряхнув с плеча спортивную сумку.
Он уже с порога не мог перестать улыбаться от одной только мысли, что Хёнджин вот-вот привычно выскользнет из спальни босиком или выбежит из ванной с пеной от шампуня на голове, лишь бы поскорее впечататься в него с объятиями и сбивчивой болтовнёй о прошедшем дне. О новой серии сериала, о том, что сосед сверху ходит, как носорог, о том, что в ближайшем магазине продают абсолютно оскорбительные авокадо за бешеные деньги.
К подобному ведь быстро привыкаешь. Но в этот раз было как-то… чересчур тихо.
— Хённи? — чуть громче позвал Бан, и в голосе сама собой появилась лёгкая нотка тревоги.
Он опустил ключи на тумбочку рядом, на ходу разулся, чуть не споткнувшись о собственные кроссовки, потому что, конечно, именно в момент паники тело решило стать максимально бесполезным. Заглянул в первую комнату, но постель была пустая и измятая, ровно такая, какой они оставили её с утра: одеяло сбито на один край, подушка валяется поперёк, на тумбочке забыта книга, которую Хван уже третий день открывал на одной и той же странице и так ни разу не прочитал дальше.
Крис толкнул дверь в ванную. Тоже нет. Сердце сделало глупое сальто в груди, больно ударив по рёбрам, хотя мозг упорно настаивал, что рано пугаться. Хёнджин мог выйти на балкон, мог уйти в магазин и забыть телефон, ключи, голову, здравый смысл — нужное подчеркнуть. Но всё равно страх оказался быстрее логики.
Только тогда Бан услышал глухой бит, словно из-под толщи воды, приглушённую мелодию, немного искажённую, будто через плотную изоляцию наушников. Следом до него добрался запах. Из кухни пахло чем-то подгоревшим, а ещё тёплым, плотным, почти сладковатым — как запах зажжённой свечи, вина, масла на сковороде и чужой попытки сделать обычный вечер особенным, даже если эта попытка уже явно полетела к чертям.
Кристофер шагнул ближе и замер в дверях. Хёнджин, стоявший у плиты, его не заметил. Он был полностью поглощён готовкой чего-то, что едва ли ещё можно было спасти. Стол оказался завален продуктами: открытая пачка пасты, помидоры, зелень, кусок сыра, какие-то упаковки специй, которые явно покупались с уверенностью от просмотра одного рецепта и решения мгновенно стать мишленовским поваром.
Любимая домашняя футболка — вообще-то футболка Криса, большая Джину размера на три, — свисала с оголённого плеча и закрывала только до середины бедра. Голова с огромными наушниками ритмично покачивалась, пока губы едва внятно напевали текст, который он вряд ли знал дословно. Ноги расслабленно пританцовывали по нагретому покрытию пола, голые пятки то и дело отрывались от плитки, а в одной руке покачивался бокал с вином. Его любимым сухим игристым, которое Хёнджин называл «спасением цивилизации», когда был в хорошем настроении, и «единственным достойным вкладом человечества», когда был в плохом. Сейчас, судя по всему, был первый вариант.
Джин тихонько смеялся сам над собой, глядя на катастрофу на сковороде, и выглядел абсолютно счастливым. Не красивым, не собранным, не эффектным, не тем Хваном, который умеет держать подбородок так, будто весь мир должен извиниться перед ним за свою недостаточную роскошь. Просто счастливым. Наслаждающимся моментом, музыкой, вином, собственным нелепым ужином, тем, что можно дышать свободно, жить просто и не бояться, что за это придётся расплачиваться.
А Крис… Он физически почувствовал, как его отпускает тревога. Усталость, разрозненные воспоминания, бессмысленные страхи вновь потерять — всё это медленно отступило, как вода после прилива. На их месте теперь разливалось неподдельное тепло. Не восторг даже, не страсть, не то резкое, ослепляющее чувство, от которого в первые дни хотелось бросить всё, обнять, удержать, выпросить себе ещё час, ещё ночь, ещё одно «пожалуйста». Нет. Это было глубже.
Кристофер просто стоял и смотрел, как живёт свою обычную жизнь человек, которого он любит. Как он дышит, когда никто не смотрит. Как чувствует, не боясь осуждения. Как наслаждается тем, что кто-то другой мог бы назвать сущей мелочью, глупостью, бытовым пустяком. Бан вдруг понял, что именно этого ему и хотелось. Не идеальных сцен, не красивых обещаний, не правильных поступков и не доказательств, что теперь всё обязательно получится.
Кристофер подошёл сзади бесшумно, незаметно. Его руки аккуратно, почти невесомо скользнули по чужой талии и тут же крепко, надёжно обвили. Щека сначала прижалась к отросшим волосам, которые всё ещё отдалённо пахли краской, а потом по ним мазнул кончик носа и уткнулся в тёплую кожу где-то за ухом, задев пластик гарнитуры.
Хёнджин вздрогнул, чуть не уронив деревянную лопатку, но тут же заулыбался, спешно отставил всё на столешницу, снял наушники и ловко повернулся на месте, оставаясь в кольце чужих рук.
— Прости, не услышал… — прошептал он, буквально сияя, засмеялся и виновато покосился на плиту. — Я… пытался приготовить ужин.
Крис медленно перевёл взгляд на сковороду, потом обратно на него.
— У тебя всё получилось.
— Это должно было стать пастой.
— Потрясающе. Пахнет прекрасно.
— Не смейся!
— Я не смеюсь.
— Твоё лицо говорит иначе.
— У меня радостное лицо. Я сейчас безумно счастлив, Хённи.
Хёнджин моргнул как-то очень быстро, будто такая простая фраза попала куда-то глубже, чем должна была.
— Правда?
Кристофер не сказал ни слова, только медленно, неспешно улыбнулся в ответ, не в силах скрыть своё восхищение. Потянулся и поцеловал его в уголок губ очень осторожно, будто впервые, словно время замерло на этой кухне, в этом моменте, среди запаха подгоревшего масла, дыма от свечи, вина, тёплой кожи и их маленького, ещё хрупкого дома.
Хёнджин тихо выдохнул ему в губы, обвив руками за шею.
— Я хотел, чтобы ты пришёл с работы, а тут… ну… красиво.
— Очень красиво.
— Крис…
— Что?
— Там всё нахрен сгорело.
— Я видел.
— И всё равно говоришь красиво?
— Ты здесь, в нашем доме, в моей футболке. Поёшь, танцуешь и сжигаешь ужин, потому что хотел меня накормить, — Кристофер улыбнулся шире. — Поверь, это лучшее, что я видел. Даже представить лучше себе не смог бы.
Хёнджин смотрел на него так, будто не знал, куда деть внезапную нежность. Потом, конечно, спрятался привычным способом, фыркнул, закатил глаза и несильно толкнул его в грудь своей.
— Ты невыносимый.
— Я голодный.
— Закажем пиццу?
— Нет, я съем это.
— Нет! И ты никому не расскажешь, что я проиграл итальянской пасте.
— Никогда.
— Особенно твоей маме.
Крис замер буквально на долю секунды, очень маленькую, почти незаметную, но Джин уже научился замечать такие вещи.
— Что? — спросил он тихо.
Кристофер посмотрел на него, на растрёпанные чёрные волосы, на оголённое плечо, на испачканный подол футболки, на лицо человека, который ещё недавно плакал в машине от своего признания, а сейчас стоял перед ним посреди кухни и сам строил именно ту жизнь, о которой боялся мечтать.
— Ничего, — мягко сказал Бан. — Но я всё равно расскажу ей как-нибудь потом… потому что ты невероятно милый, чудесный и прекрасный, и я не могу держать в себе это необъятное чувство восторга.
Хёнджин закусил губу на миг, смущённо рассмеялся и сам поцеловал его коротко, но мягко, с привкусом вина и дыма от подгоревшей катастрофы на плите. Потом уткнулся носом ему в шею, обнял крепче и замер так, словно неосознанно проверял, правда ли можно остаться вот так, сейчас. Правда ли никто не требует немедленного ответа. Правда ли эта квартира, эта жизнь, этот человек и это счастье не исчезнут, если он позволит себе поверить в них.
В этот вечер они всё-таки заказали пиццу и открыли окна настежь, чтобы выветрить запах гари. Хёнджин долго возмущался, что вытяжка в квартире «очевидно неправильно настроена». Кристофер послушно кивал и ловил себя на том, что улыбается почти без остановки.
Потом они ели прямо на полу у дивана, среди новых подушек, коробок, пакетов и свечей, одна из которых действительно пахла, как богатая женщина после развода. Хёнджин показывал ему смешные старые фотографии со времён студенчества, рассказывал, как пытался однажды присверлить крючок в ванной в плитке и едва не снёс половину стены, а Кристофер слушал, смеялся и думал: вот оно. Не идеальное, не безопасное, не гарантированное, но настоящее.
В тот день они оба впервые поверили, что у них есть завтра. Не вечность, не готовый план, не красивая сказка, которую никто никогда не испортит. Просто завтра, в котором можно будет проснуться рядом, спросить ещё раз, если страшно, ответить честно, если не готов, и остаться не потому, что обязан, а потому что хочется. И это больше не пугало, напротив, они ждали будущего с тихим, почти детским нетерпением и неудержимым желанием узнать… А что будет дальше?
* * *
Не было сил даже пройти ежедневные задания в любимой игре. Не хватало ресурса дойти до кровати, что уж говорить об освежающем душе, чистой пижаме и всех прочих задачах. Джисон, по ощущениям, объехал половину города. Взял внеплановый отгул на работе — проект всё равно был окончательно завершён, команда могла хотя бы один день пожить без его тревожного надзора, а если не могла, значит, проблема была уже не в нём. Подключил Чанбина для помощи, вызвонил того агента, выслушал длинную тираду о рынке аренды, пробках и владельцах, которые считают свои подвалы будущими арт-пространствами. Посмотрел не меньше десяти вариантов локаций. Три отфильтровал как допустимые, в одно объявление бесповоротно, по уши влюбился. Небольшой угловой объект на первом этаже с большими окнами. Улица не центральная, но живая, с хорошим пешеходным потоком, офисами поблизости, жилыми домами за спиной и маленьким сквером через дорогу, где наверняка уже жили наглые, откормленные коты. Внутри пахло пылью, старой краской и чужими неудавшимися планами, но Джисон стоял посреди пустого помещения, смотрел на свет, падающий через витрины на бетонный пол, и видел не бетон. Светлое дерево, бежевые стены, растения у окна, старую итальянскую кофемашину за стойкой. Минхо, который фыркает на очередного клиента, неправильно произнёсшего название напитка. Боже. Джисон окончательно спятил. Он отправил знакомому маркетологу материалы посмотреть по части проходимости и рекламы, юристу — прототип договора аренды на предмет подводных камней. Чанбину скинул голосовое длиной почти в пять минут, где бессвязно объяснял, почему «это место буквально оно», на что получил короткое: «Хан Джисон, если ты сейчас пытаешься купить человека, я тебя прибью». Джисон ответил: «Я не покупаю. Я инвестирую в свои будущие отношения». И, на всякий случай, всё же внёс залог на бронь. В десятом часу ночи он только переступил порог своих апартаментов, где и растянулся прямо в одежде на диване в просторной гостиной. Куртку бросил рядом, обувь снял кое-как, одной пяткой наступив на другой кед, и даже не убрал. Телевизор включил для визуального шума, хотя громкость сразу убавил в ноль. По экрану молча бегали какие-то идеально красивые люди в идеально освещённом шоу, и это было ровно то количество бессмысленной картинки, которое его мозг ещё мог переварить. Он потянулся за телефоном, чтобы лениво поскролить ленту обновлений. Может быть, пролайкать новые фотографии друзей на каком-нибудь пляже солнечной Австралии. Может быть, получить новое сообщение от Ли или даже голосовое. От этой мысли в груди всё ещё глупо, болезненно щемило, хотя за последние дни они уже говорили куда больше, не как раньше, а легко, жадно, постоянно. Минхо прислал договор, потом ещё какие-то документы, затем фотографию помятого листа с подписью «это тоже надо?», будто Джисон работал его личным секретарём, юристом, терапевтом и психологом одновременно. Каждый раз, когда на экране появлялось его имя, Хан чувствовал одно и то же: облегчение, страх, надежду, желание немедленно сделать всё правильно и ужас от того, что «правильно» в их случае вообще никто не прописал. Он открыл приложение почти машинально и замер. «Меньше километра до вас». Так иронично, так знакомо, так невозможно. Хан не смог сдержать смешка, даже сделал скриншот экрана, чтобы зайти в чат и отправить его Минхо. Всё же приложение настолько сильно глючило, что следовало составить баг-репорт и отправить разработчикам, желательно с пометкой: «психологический ущерб пользователю не возмещается». Но в переписке вперед него выскочило сообщение от Ли: «Крис дал мне твой адрес, но без номера квартиры. Подскажешь?» Дыхание спёрло в груди. Как и какими силами Джисон подорвался с подушек, приняв сидячее положение, он сам не знал и не успел даже заметить. Мир на секунду стал слишком резким, холодный свет телевизора, край журнального столика, собственные руки, дрожащие над экраном, браслет на запястье, который вдруг будто впился в кожу всеми своими маленькими бусинами. Пальцы запорхали над клавиатурой, хотя в миг он и сам забыл нужные цифры. Собственной квартиры. Собственной, мать её, квартиры. Он до последнего не верил, что прочитанное не сон, не галлюцинация, не жестокий пранк и не искусственный фейк, созданный вселенной специально для того, чтобы добить человека после десяти просмотренных помещений и одного внесённого залога за мечту, о которой владелец мечты ещё даже не догадывался. Тишину квартиры прорезал оглушающе настойчивый дверной звонок. Один, следом сразу второй. Хан не стал дожидаться третьего, сорвался с места, почти врезался плечом в стену у прихожей, запнулся о собственный ботинок и рвано дёрнул внутренний замок. Дверь открылась. На пороге стоял Минхо. Волосы чуть растрёпаны, под глазами тени, на губах сухая трещинка, куртка помята, взгляд чёрный, тяжёлый и живой. Настолько живой, что Джисон несколько секунд просто не мог вдохнуть. — Это не можешь быть ты… — помотал головой он, встретившись взглядом с глазами напротив. В этот раз он даже не позволял себе мечтать. Не до того, как они хоть как-то подобрались бы к этому разговору, не до суда, не до документов, не до первых нормальных сообщений без страха, не до какого-то взрослого, адекватного, постепенного процесса, который Джисон уже почти расписал у себя в голове, чтобы не сорваться и не ждать невозможного. Он не осмеливался воображать себе подобный момент даже перед сном. Минхо не сказал ни слова. Они, наверное, и не требовались. Он молча шагнул вперёд, не дожидаясь приглашения, и захлопнул за собой дверь. В следующее же мгновение вцепился в Джисона, как в последний шанс, как в ответ, которого сам пугался, как в человека, к которому всё-таки приехал, хотя мог ещё тысячу раз передумать по дороге. Поцелуи вышли поспешными, неровными, неуклюжими, слишком жадными и сбитыми, но абсолютно искренними. Джисон только успел схватить ладонями его лицо и прошептать сквозь смех и слёзы: — Ты серьёзно приехал?.. — Мне следовало сделать это ещё тогда. Вместе с тобой, — шумно сглотнул Ли и уткнулся лбом в чужой, устало прикрыв глаза. — Я идиот. — Немного… — Эй. — Прости. Ты правда здесь, поэтому я, наверно, временно глючу. Минхо коротко, почти беззвучно рассмеялся, и этот звук ударил Джисону прямо под рёбра, туда, где последние дни было пусто и холодно. Они ещё несколько секунд стояли в прихожей, среди брошенной обуви, чужой куртки и собственного неверия. Хан всё гладил его лицо пальцами, будто проверял: настоящий, тёплый, здесь, не исчезнет, если моргнуть. Ли держал его в объятиях крепко, словно сам боялся, что его сейчас выкинет обратно в аэропорт, в самолёт, в тот момент у линии контроля, где он сказал «я знаю». Когда дыхание стало менее сбивчивым, а руки перестали дрожать, Хан поймал момент. Неудачный, конечно, абсолютно не романтичный, но если не сейчас, Джисон мог просто струсить потом. Он зажмурился, глубоко вдохнул и выпалил, словно от этого зависело всё, словно на кон было поставлено слишком много. — Послушай, я… предлагаю тебе договор. Руки Ли обессиленно разомкнулись и повисли вдоль тела. Минхо сделал шаг назад, посмотрел прямо в глаза, приподнял бровь медленно, опасно, почти красиво, и у Хана от этого чуть земля не ушла из-под ног. Больше всего он боялся именно этого, что Ли даже не станет слушать или что выслушает, но вновь разозлится, что бросит его и уйдёт, пожалеет о своём решении вернуться ещё до того, как успеет снять обувь. — О чём ты? — было видно, каких усилий ему стоило удержать тон ровным. Физически ощущалось, как потяжелел его взгляд, как сузились зрачки. Вот она, граница, та самая, за которой помощь превращалась в унижение, забота — в подачку, а любовь — в клетку из добрых намерений. Джисон поднял подбородок. — О твоём бизнесе. Я буду твоим спонсором. Сказал решительно, твёрдо, будто это было даже не предложение, а утверждение, будто в этот раз он не собирался упрашивать, умолять, юлить или прятать смысл за мягкими словами. Он для себя уже всё решил, определил свою часть этой истории. — Джисон… — прошептал Минхо, нахмурившись, и резко отвернулся, словно его ударило под дых. — Ты же понимаешь, что я не могу это просто принять. Я не… — Давай поставим условия, — быстро вставил Хан. Он начинал чувствовать рычаги давления на Ли, потихоньку понимал, как подобраться ближе, как построить их диалог кирпичик за кирпичиком, чтобы Минхо не услышал «я тебя покупаю», а понял то, что Джисон на самом деле пытался сказать: я верю в твою мечту достаточно сильно, чтобы рискнуть вместе с тобой. — Договор официальный. Финансирование твоего проекта с полным покрытием. Помещение, ремонт, оборудование, запуск, первые месяцы расходов — всё прозрачно, через документы, юриста, счета. Мне доля с дохода. Скажем, десять процентов на десять лет? Минхо вскинул брови, задумался и это уже было маленькой победой. Он успел до того мысленно запланировать года два работать полностью на возврат всей суммы, что мог потратить на него Хан, отдавать всю чистую прибыль в ноль. Даже если не выстрелит, даже если сам будет стоять за стойкой без выходных, питаться списанными продуктами и жить там же в кладовке, как самый жалкий кофейный призрак Сеула. Но такой расклад… Десять процентов. Десять лет. Не подарок, не милостыня, не «возьми и будь счастлив, бедный мой уличный кот». Сделка. Несправедливо щедрая, конечно, но всё же сделка. Минхо смотрел на Джисона очень долго, потом вдруг хмыкнул. Уголок его губ приподнялся в привычной, родной манере, той самой, от которой Хан в аэропорту чуть не развалился на части и потом четыре дня собирал себя обратно. — Десять лет с тобой быть из-за этого? — спросил Ли. Джисон зачарованно захлопал ресницами, рассматривая любимое лицо напротив, и тихо, чуть смущённо посмеялся. — Может, и больше. Кто знает… Вдруг мы поладим? — Сомневаюсь. Ты чересчур пафосно заботишься. — А ты непозволительно драматично сопротивляешься. Джисон улыбнулся шире, но всё равно видел, что Минхо ещё не согласился. Он просто не убежал, а для них это уже было почти чудом. — Послушай, — продолжил Хан тише. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным мне. Я правда… хочу быть партнёром. Тем, кто вложился, потому что верит в проект и в человека за стойкой. Ты будешь отвечать за концепцию, меню, музыку, название, всё. Я могу помогать с документами, цифрами, продвижением. Могу бесить тебя таблицами и спрашивать, почему вдруг расходы на зерно выросли. Но это будет твоё место, хён. Не моё. Минхо молчал. Джисон сделал шаг ближе. — Пожалуйста, дай мне попробовать помочь так, чтобы это не отнимало у тебя чувство собственного достоинства. Они стояли так несколько секунд посреди прихожей. За окнами сиял Сеул. В гостиной беззвучно мелькал телевизор. На телефоне Джисона, брошенном на диване, всё ещё горело приложение для знакомств. Минхо вдруг протянул руку и коснулся его щеки неловко, почти слабо от усталости, но бережно. — Я не обещаю, что не буду беситься и срываться. — Я знаю. — И что не ляпну что-нибудь мерзкое в тот или иной момент. — Я тоже могу ответить что-нибудь мерзкое. — У тебя не получится. — Я потренируюсь. — Не надо. Джисон улыбнулся. Минхо звучно, протяжно выдохнул, будто сдавался не ему, а кому-то внутри себя, кто уже давно хотел перестать считать любую помощь ловушкой, любовь — долгом, а счастье — временной ошибкой системы. Потом тихо хмыкнул: — Хван тебе растрепал? Джисон замер, буквально перестал дышать. — Он хотел помочь… предложил, кстати, стать нашим дизайнером на полставки. — Я уволю его ещё до открытия. — Я инвестор. Могу нанять его ещё раз. — Капец. Значит, буду терпеть. Джисон поднял голову и увидел на чужом лице усталую, колючую, до невозможности родную улыбку. Ту самую, ради которой, кажется, действительно стоило объехать половину города, внести залог, пережить четыре дня молчания, один аэропорт, тысячу страхов и всё равно открыть дверь, когда звонок прозвучал второй раз. — Добро пожаловать домой, хён, — прошептал он. Минхо фыркнул, но не поспорил, только наклонился и поцеловал его снова уже медленно, без паники, с привкусом перелёта, усталости, табака и первого осторожного согласия. А где-то между ними, тонко и почти незаметно, как нитка браслета на запястье, наконец натянулась новая договорённость. Не спасать, не покупать, не убегать. Пробовать. Минхо проснулся от едва уловимого шума. То ли голос, то ли шорох, то ли тихий скрип пластика — всё перемешалось в сонной тишине раннего утра, в полумраке спальни, где за шторами уже просачивался бледный, молочный свет. Подушка пахла Джисоном. Сквозь полуприкрытые ресницы Минхо сразу заметил его у кровати. Хан сидел на полу, поджав под себя голые ноги, в одной только рубашке, свободной на плечах и слишком домашней для того, кто, судя по экрану, сейчас руководил маленькой цифровой армией. На телефоне у него было открыто не меньше десяти окон с лицами коллег. Классика рабочих видеосозвонов: кто-то пил кофе, кто-то выглядел так, будто душой давно покинул команду, кто-то что-то оживлённо доказывал, размахивая рукой близко к камере. — …ага, а ты роуд-мэп видел? Мы так не впишемся в дедлайн спринта, — сказал Хан тихо, одной рукой удерживая гаджет перед собой, а другой быстро что-то печатая на ноутбуке на коленях. — Посмотри ещё раз техническое задание, я же все прописал в карточке таска. Голос у него был хрипловатый, но бодрый, странным образом уверенный, почти строгий. Минхо удивленно приподнялся на локте, взъерошил растрёпанные волосы и потёр щеку с видимым следом от шва наволочки. Хотел что-то недовольно проворчать о том, что нормальные люди в такое время ещё спят, но вместо этого просто перевернулся набок. Два, а может, даже три часа ещё лежал так и молча смотрел, сначала лениво, почти из вредности, потом внимательнее, будто оторваться уже не мог. Он слушал, как работал Джисон, наблюдал, как тот морщил лоб, когда спорил, как невольно улыбался, если получал одобрение, как метафорично чёркал по экрану пальцем, будто коллеги могли увидеть эти нервные линии через вызов. Иногда Хан поднимал глаза и ловил взгляд Ли, улыбался широко, искренне, чуть виновато — мол, прости, я правда скоро закончу, — так, что у Минхо начинало приятно тянуть под рёбрами. Джисон был не просто милым бельчонком, который краснел от каждого прикосновения и путался в собственном дыхании. Он был взрослым, умным и собранным, тем, кого слушали, кто мог ранним утром, сидя на полу в рубашке и с голыми коленями, спокойно разрулить чужую панику, поставить задачи, раздать замечания, похвалить кого-то за хороший фикс и на секунду стать настолько деловым и уверенным, чтобы у Минхо внутри щёлкнуло что-то странное. Гордость, наверное, и немного желание. Очень много желания, если уж совсем честно. Созвон закончился резко, даже без явных прощаний и договоренностей обсудить всё позже. Просто один щелчок, и Джисон, ни секунды не раздумывая, захлопнул ноутбук, отложил всё на пол, с лёгким размахом запрыгнул на кровать, забрался на Ли сверху и посмотрел на него вниз. — Нам пора собираться, — с тихим смешком выдал он. — Куда? — Минхо приподнял бровь. — Ну-у… — Джисон вздернул нос, забавно надув губы. — Сначала покажу тебе помещение. Потом встреча с обжарщиками кофейных зерен на производстве с дегустацией. После обеда — банк. А вечером у нас свидание! Ли хмыкнул. В глазах его мелькнуло что-то между растерянным удивлением и искренним азартом. — Свидание? — переспросил он показательно лениво. Медленно, с удовольствием обвил одной рукой шею Джисона, потянув ближе к себе, а другой с нажимом прошёлся по спине до поясницы и скользнул ладонью на ягодицу, мягко сжав. Тепло чужого тела тут же сбило остатки сонной невозмутимости. — Я пока не планировал вылезать из кровати… Он действительно думал, что бельчонок привычно смутится, захлопает ресницами, вспыхнет алым от груди до ушей, отмахнётся. Быть может, даже шлёпнет его показательно возмущенно по плечу и начнёт бормотать что-нибудь про расписание, встречи, банк и «хён, ну мы же взрослые люди». Всё почти так и было. Хан густо покраснел, шумно вдохнул… но при этом не отстранился, только наклонился ещё ниже так, что их губы едва не коснулись, и широко улыбнулся. — А это… сразу после, — прошептал он едва слышно. — Всё по плану. Минхо замер, прищурившись. — Тогда поменяем первый и последний пункт местами, — усмехнулся он и рывком подался вперёд, впечатавшись в податливые губы напротив. Поцелуй сначала получился шумным, жадным, с грохотом, как и их падение в подушки. В одно мгновение Джисон оказался под ним, прижатый к матрасу и залитый блёклым светом из окна. На краткий миг Минхо даже растерялся, утонув в теплом моменте, пока осматривал его искреннее, разнеженное, румяное лицо, по-утреннему небрежное, по-настоящему счастливое. А потом Хан сам смело потянулся к нему, и всё оказалось куда проще. Касания губ стали медленнее, тягучее, чувственнее. Будто самостоятельно дышать было труднее, чем ловить чужие неровные вдохи-выдохи. Минхо почти невесомо скользнул руками под ткань рубашки, приподнял край, позволил себе прикоснуться к ребрам, груди, плечам, как будто трогал впервые. Джисон крупно вздрогнул, терпеливо замер, по-прежнему позволяя старшему вести. Ли был осторожен и внимателен. Он шептал, направлял, гладил, словно учил новому языку. Хан послушно повторял за ним, скользил подушечками пальцев по обнаженной спине, бокам, груди. Едва ощутимо цеплялся за его плечи, вжимался в него всем телом, поддаваясь навстречу, терялся в собственных ощущениях и всё равно чувствовал себя в безопасности. — Ничего не болит после ночи? — шепнул Минхо в самое ухо, и даже так Джисон уловил его довольную ухмылку. Пальцы Ли уже скользнули под чужую резинку трусов и настойчиво потянули ткань вниз, оголив бедра. — Немного, — хрипло признался Хан, приподнявшись, рвано выдохнул все остатки смущения, поджал губы и так же настойчиво стянул белье с Минхо. Они перекатились набок, не размыкая объятий, и Ли удобнее закинул ногу младшего себе на талию, широко огладив ладонью покрывшуюся мурашками кожу. — Потерпи еще разок, — тихо посмеялся он и, глядя прямо в глаза замершего Джисона. — А потом, быть может, поменяемся. Хан приоткрыл рот, удивленно моргнув, но смог лишь сдавленно простонать в ответ, крепко зажмурившись. Мелькнувшие под прикрытыми веками возможные образы будущего обдали жаром по всему телу. Оно само, неподконтрольное разуму, отзывчиво выгнулось навстречу первым неровным, осторожным толчкам. Они двигались в ритме дыхания, сбивчивом и тихом, под тёплым и ленивым утренним солнцем, в тесных, исцеляющих объятиях среди спутанных простыней, хриплого шепота и смазанных поцелуев. Уже не было стыда, неуверенности или борьбы. Были только «мы», теперь по-настоящему. — Знаешь, — вдруг выдохнул Джисон, когда с первым раундом их утренней катастрофы было покончено, а Ли завалился на спину, по-кошачьи потянувшись и откинув голову на подушку. — Я бы сказал, что ты — самая сложная стратегия, в которую я когда-либо играл. Минхо повернул к нему голову. Волосы растрепались, губы раскраснелись, на шее остался след от чужого поцелуя. Выглядел он неприлично довольным собой. — Я столько раз чуть не продул, — продолжил Хан, глядя в потолок с таким выражением, будто действительно анализирует провальную игровую механику. — А тогда, в кафе… я вообще подумывал сдаться, когда ты сидел напротив с этой своей усмешкой в пол-лица. Очень токсичный босс-файт, честно говоря. Никаких подсказок, урон по самооценке, фаза ярости без предупреждения. Ли довольно прищурился и медленно облизал губы, прежде чем расплылся в улыбке. — И какой у тебя теперь уровень? — Кажется, сейчас сезон наград, — пожал плечами Хан, едва сдерживая лёгкий, беззаботный смех. — Чувствую, что у меня по меньшей мере ранг мастера. Теперь ежедневные задания типа: «поцеловать сооснователя», «вытащить его из постели» и «не сожрать всё сладкое до открытия кофейни». — Последнее провалишь. — Я могу поспорить. Ли фыркнул, перекатился и уже через секунду навис над ним, уложив Джисона обратно на лопатки. Матрас под ними жалобно скрипнул, простыня сбилась где-то у колен, а утренний свет расползался по комнате, по подушкам, по их разгорячённой коже, будто тоже хотел остаться и посмотреть, чем закончится эта идиотская стратегическая сессия. — Звучит как дорогое дополнение к основной версии, — хмыкнул Минхо низко. — Это всё включено в стартовый пакет? Или ты читеришь донатами? — Э-э-э… каюсь, купил несколько фич, — Хан состроил невинное лицо, но уголки его губ дрогнули. — Кстати, никогда раньше не спал со своими бизнес-партнёрами. Минхо приподнял бровь. Усмешка стала опаснее. Он подцепил пальцами чужой подбородок, заставив смотреть на себя, а не прятаться взглядом куда-то в сторону. — Никогда раньше не получал финансирование через постель. Джисон шумно вдохнул, покраснел мгновенно густо, красиво, от шеи до ушей, как будто Минхо не просто произнёс это вслух, а аккуратно поставил печать прямо на его остатках деловой репутации. — Ну, получается, теперь мы оба сняли флажок с этих достижений, — уже не так смело хохотнул он и всё же осторожно опустил ладони на бёдра Ли, не для того, чтобы остановить, скорее чтобы удержаться. Под пальцами чувствовалось напряжение, тепло, живая тяжесть чужого тела, и от этого весь его заранее расписанный день — помещение, обжарщики, банк, свидание — начал опасно расплываться. Минхо чуть качнулся ближе, наклонился к нему с упором на руки, приложил лоб к его лбу и замер так на несколько секунд, будто тоже слушал, как между ними меняется воздух. Утром всё ощущалось иначе. Не отчаянно, как ночью после возвращения, не горько, как в аэропорту, не осторожно, как в первый раз, когда каждому прикосновению приходилось пробираться через стыд и страх. Теперь в этом было что-то почти домашнее. Как будто они уже имели право шутить о десяти процентах, совместном бизнесе, ежедневных заданиях и постельных бонусах, потому что под всеми этими шутками больше не пряталась паника. Или пряталась, но уже не управляла ими целиком. — Ты понимаешь, — прошептал Минхо едва слышно, почти мурлыча, — что если идея провалится, я буду винить тебя? — За что?.. — Отвлекаешь от работы. — Но я инвестор! Имею право проверять свои активы. Ли на секунду замер. — Хан Джисон. — Что?.. — Ты становишься ужасным человеком. Эти шуточки… — Учусь у лучшего. — Пфф. Джисон рассмеялся, но тут же сбился, когда Минхо склонился ниже и поцеловал его уже без прежней поспешности, без той голодной, перелётной, почти болезненной жадности. С удовольствием, с каким-то новым знанием, что торопиться, вообще-то, необязательно. Хан ответил сразу, робко только первые пару секунд, по старой памяти, а потом смелее. Обнял за шею, потянул ближе, позволил себе не думать, насколько это укладывается в расписание. Позволил себе забыть, что через пару часов им нужно делать вид, что они два взрослых деловых человека, а не влюблённые идиоты, которые не могут выбраться из кровати из-за слишком удачно составленного «стартового пакета». Минхо отстранился первым, совсем чуть-чуть. — Забирай свою последнюю награду, — прошептал он. Джисон растерянно моргнул. — Последнюю? Почему? — На сегодня. — А завтра? — Завтра будут новые задания. — Сложные? Минхо склонил голову набок, глядя на него так, будто ответ был оскорбительно очевиден. — Очень. Хан зажмурился, тихо рассмеялся и сам потянул его обратно к себе. — Ладно, я постараюсь выполнить все. За окном просыпался Сеул. На полу возле кровати беззвучно мигал ноутбук с новыми рабочими уведомлениями. Где-то в телефоне уже ждали адрес помещения, заметки по обжарщикам, сообщения от юриста и, вероятно, парочка голосовых от очень взволнованного Хвана. Но всё это могло подождать хотя бы ещё немного, потому что впервые за долгое время ни один из них не пытался убежать вперёд или отступить назад. Они были здесь, в одной постели, в одном городе, и, кажется, этого пока было достаточно.
* * *
Хёнджин нарушил данное Крису обещание почти сразу. Не хотел, правда, даже честно пытался делать вид, что живёт в настоящем: набирал деловито продукты в магазине, спорил о выборе телеканала, пил кофе на балконе, целовал Кристофера у раковины, пока тот пытался чистить зубы, и смеялся так легко, будто в мире не существовало ни билетов, ни старых квартир в Сеуле, ни родителей, ни будущего, которое всё равно когда-нибудь должно было войти в комнату без стука. Но ничего не смог поделать с собой. Считал каждый прожитый день. На пальцах отмерял, сколько ещё у них осталось. Две недели пролетели так быстро, словно он лишь на миг прикрыл глаза, умостившись в тёплых объятиях Бана в их новом гнёздышке, а когда открыл, дата уже висела над душой с мерзким выражением: «ну что, пора решать». Это был первый своеобразный чек-пойнт. Срок, достигнув который, Хван ясно осознал только то, что ещё не готов принимать никаких решений, не готов анализировать, был ли прогресс в их отношениях. Боги, конечно же, был. В том, как Кристофер перестал спрашивать «можно?» перед каждым касанием, потому что Хёнджин сам теперь тянулся к нему первым. В том, как Джин перестал вздрагивать от своих же слов «потом» и «посмотрим». В том, как однажды поймал себя на том, что выбирает не себе одежду на день, а Крису, учитывая, в чём тому будет удобнее, а что подчеркнёт его притягательную внешность. Не готов был и закончить всё, вернуться в Корею, захлопнуть эту маленькую австралийскую дверь и сказать себе: «ну вот, было красиво, достаточно». Теперь это априори казалось невозможным. Поэтому он молча отправил своему агенту просьбу продлить аренду его квартиры ещё на месяц или найти новых жильцов и так же продлил оплату стоянки для машины. Никакого громкого объявления, никакой красивой сцены, никакого драматичного «я остаюсь». Просто пара сообщений, несколько подтверждений, списание с карты и тихое, почти трусливое облегчение где-то под рёбрами. Второй границей подсознательно был обозначен ожидаемый звонок от друзей. Как только у них подошли бы к завершению все дела по открытию кофейни, Хёнджин собирался полететь к Минхо, чтобы быть рядом в такой важный момент. Чтобы помочь всем, чем сможет, даже если для этого придётся подружиться со сложной кофемашиной, таскать коробки с посудой, ругаться с подрядчиками или позировать для смешных, глупых видео в соцсетях, потому что кто-то же должен был придать этой кофейне визуальный уровень, а не оставить всё на совести двух людей, один из которых называл «концепцией» миски для котов, а второй был готов это финансировать. Но Хан и Ли, к неловкому счастью Хвана, по прошествии ещё месяца так и не позвонили. Они по уши увязли в ремонте, юридических мелочах, спорах о вывеске и, судя по редким фотографиям, в каком-то отдельном жанре совместной жизни, где любовь выражалась через сметы, пыльные кроссовки, сваренный в два ночи кофе и подпись «он опять назвал меня богатым паразитом». А Бан, терпеливый и заботливый, даже не брался за потенциальные разговоры об их будущем, не спрашивал, когда Хёнджин собирается уезжать, не спрашивал, что и кто они теперь, не спрашивал, сколько ещё продлится это «пока». По привычке, по наитию они продолжали жить настоящим, и, может быть, именно поэтому оно впервые не казалось ловушкой. — Помимо сегодня ещё пятница и суббота выходные, — улыбнулся Крис, сверившись со своим графиком в телефоне, и скрылся в ванной комнате, чтобы умыться. За шумом воды вновь послышался его голос. — Чем хочешь заняться, солнце? — А ты? — хмыкнул из спальни Хёнджин, неторопливо разбирая свои вещи в шкафу, чтобы выбрать подходящий погоде образ. — Ты никогда не говоришь, чего ты хочешь, Кристофер! Температура воздуха становилась всё ниже, но солнце по-прежнему не оставляло и шанса замёрзнуть. Привыкший к эталонной сеульской бледности Хван уже не мог не смеяться со своего идеально ровного бронзового загара. Австралия, видимо, решила не просто изменить ему жизнь, но и перекрасить в человека, который выглядит так, будто умеет отдыхать. Смешно. — С тобой хоть на край света, Хённи, честно. Мне вообще всё равно, — посмеялся в ответ Кристофер, войдя в комнату с полотенцем на шее, на ходу вытирая лицо. Хёнджин сначала показательно недовольно цыкнул, бросив на него колючий взгляд, но после поджал губы и вернул всё внимание выбору одежды. Интересно, если бы они оказались в той ситуации, как Хан и Ли, только наоборот, если бы он предложил Бану поехать с ним в Корею… согласился бы он? Согласился бы бросить работу, дом, семью, привычные улицы, бассейн с детьми, отца с его барбекю и мать, которая всё ещё не видела Хёнджина, но уже, по словам Криса, «точно его обожала»? Или это была та самая граница, о которую однажды разобьётся их красивая, уютная, пахнущая аромасвечками и чистым бельём жизнь? — Вечно только я выбираю, — всё же выдохнул Хван, натянув лёгкую льняную рубашку и принявшись за пуговицы. — Совсем меня разбаловать хочешь? За спиной мелькнуло движение, и уже через секунду Крис остановился рядом, сложив руки на груди и опершись плечом о шкаф. Он задумчиво опустил взгляд, не решаясь озвучить что-то вслух. Хёнджин заметил сразу. Раньше, возможно, пропустил бы, ведь слишком занят был собой, тревогой, внутренней паникой, собственным телом в пространстве. Но за это время, что они жили вместе, он успел привыкнуть к Бану рядом и теперь, уже не ослеплённый первой волной ярких чувств, начинал подмечать за ним разные мелочи: как тот складывает руки, когда не хочет просить; как улыбается чуть шире, если собирается что-то спрятать; как отводит глаза не из слабости, а из страха снова стать чересчур настойчивым. Хёнджину совсем не нравилось то, как много Кристофер всё ещё прятал в глубине себя, хотя они договорились ещё в самом начале быть честными. — Говори, я же вижу, — старательно приулыбнулся Джин, склонив голову набок. — Я… — Крис тоже улыбнулся, но уклончиво. — Я не хочу заставлять тебя делать что-то заведомо обременительное или неинтересное. Он будто сам поймал себя на мысли, что закрылся даже телом, поэтому спешно расцепил замок из рук и потянулся к Хвану с объятиями. — Сначала предложи, а я уже сам решу, хочу ли я это делать, — тихо усмехнулся Хёнджин, прикрыв глаза, стоило только прижаться к чужой груди и обмякнуть, устроив подбородок на ключице Бана. Добавил уже тише, едва слышно вздохнув: — Милый, я не умею читать мысли, к сожалению. Но я умею чувствовать, когда ты что-то недоговариваешь. А отношения — это работа двух людей, а не угода в пользу одного, знаешь ли. Крис молчал несколько секунд. Джин чувствовал, как поднимается и опускается его грудь, как пальцы лежат на талии чуть напряжённее обычного, как Бан словно сам себя уговаривает не отступить. — Я просто полтора месяца у родителей не был, — вздохнул вдруг совсем тяжело Кристофер, сдавшись. Он обвил руками Хвана, но тот, напротив, отстранился, чтобы взглянуть ему в лицо. Брови чуть нахмурены, губы поджаты. То ли Джин был таким невнимательным, даже эгоистичным, то ли его видение семейных ценностей просто не ложилось на ситуацию с семьёй Бана. Хван своих родителей в лучшем случае навещал два раза в год, ограничиваясь сообщениями и короткими звонками, сопутствующими перечислениям денег. Семья для него давно стала чем-то вроде старого договора: обязательства есть, тепло по остаточному принципу, если повезёт. Но он ведь знал, что Кристофер совсем не такой, что он искренне привязан к дому, что его «мама спрашивала» и «отец сказал» не были пустыми бытовыми вставками, а частью жизни, которую Бан временно отодвинул в сторону, чтобы не давить на него. — Ты чего? Конечно, поезжай, — растерянно, виновато засмеялся Хёнджин и несильно шлёпнул его ладонью по плечу. — Тысячу раз ещё успеем погулять вдвоём. Он отошёл на шаг, разомкнув объятия, и уже собирался обратно снимать рубашку, чтобы вернуться в домашнюю одежду, но Кристофер крепко схватил его за запястье, не дав уйти, и настойчиво притянул обратно. Терпеливо дождался, когда Хван посмотрит ему в глаза, шумно сглотнул и добавил: — Я хочу вас познакомить. Хёнджин застыл. — Что? — Они давно уже зовут в гости, только я всё не решался приглашение передать, — Крис осторожно приулыбнулся, боязливо сощурившись. Джин замер, зацепившись взглядом за выступившую ямочку на чужой щеке. В груди сначала стало тепло, потом страшно, потом очень глупо. Так глупо, что мозг, конечно же, тут же выбрал худшую возможную защиту. — Ты всех своих парней домой водил? — совершенно неуместно, неловко отшутился он, закусив губу. Брови Кристофера дёрнулись, уголки губ опустились, хват пальцев на руке ощутимо ослаб. — Нет, — коротко ответил он. Но совершенно неуверенно отвёл взгляд, тихо выдохнув спёртый в груди воздух. Не от обиды, не от самой усмешки даже, просто внутри что-то защёлкнуло, заклинило. Старый механизм, который Крис уже ненавидел в себе: любое сравнение, любое невольно брошенное «до меня», любое напоминание о прошлом, и вот он снова не здесь. — Всего лишь второй раз в жизни, но… Молчание повисло в воздухе. Хёнджин почувствовал, как сильно зубами впился в свою губу. Какой же он дурак. Он ведь знал, что на это минное поле лучше не наступать. Этот Феликс, это прошлое, этот не произнесённый до конца страх… Кристоферу всё ещё было больно вспоминать пережитый опыт, а самому Хвану было больно осознавать, что его возлюбленный испытывал подобные чувства по отношению к другому. На деле же Бан боялся наступить на те же самые грабли, повторить те же ошибки, что приведут к уже изученному концу истории. Он не хотел ни в коей мере влиять на отдельные решения Джина в частности и его жизнь в целом. Не хотел приводить его в семью, как в следующий пункт плана. Не хотел, чтобы обычное приглашение стало для Хёнджина ещё одним «ты должен», только завернутым в запах мяса, родительскую улыбку и тёплые австралийские объятия. Он просто знал фундаментально одно — хотел быть частью его жизни, столько, сколько это будет возможно. И хотел, чтобы Джин стал частью его. — Я хочу познакомить дорогих мне людей друг с другом. Это всё, — едва приметно пожал плечами Крис, всё же озвучив вслух своё искреннее, настоящее желание. То, что осознанно давил в себе. То, что Хван уже несколько раз интуитивно пытался вытянуть наружу, пусть и сам того не понимал. Хёнджин молчал некоторое время, прежде чем аккуратно протянул руку и коснулся пальцами его щеки. — Прости, — сказал он тихо. — Это было мерзко. Кристофер шумно выдохнул. — Нет, малыш, ты— — Я испугался и решил укусить первым. — Возможно. Но я не хотел пугать тебя. — Не защищай меня от меня же самого, — Хёнджин криво улыбнулся. — Я знаю, что сделал. И это было мерзко. Бан посмотрел на него внимательнее. В этом тоже был прогресс, ведь раньше Джин отшутился бы, залез бы в шкаф, сменил тему, сказал бы что-нибудь про рубашку, погоду, завтрак, секс, что угодно. А сейчас стоял напротив и не уходил, а проговаривал вслух. — Я… с радостью, — робко улыбнулся Хёнджин, звучно сглотнув. — Правда. Я совсем не думал об этом, но… звучит чудесно. И страшно. Он не произнёс это вслух, но Кристофер услышал. Хван перевёл взгляд на их руки, мягко высвободился из хвата и сам уже крепко взялся за чужую ладонь, переплетая пальцы. Поднял голову, заглянул в глаза напротив. Колебался не меньше минуты, будто проверял собственную смелость на прочность, и всё же озвучил своё короткое условие. Единственное. — Но сначала, пожалуйста, расскажи мне всё… о том, что было у тебя до нас. Крис замер от того, что вопрос оказался именно таким, не ревнивым «кем он был для тебя?», не болезненным «ты всё ещё его любишь?», не требованием отчёта за жизнь, в которую Хёнджин не входил. А просьбой впустить внутрь, дать контекст, сделать прошлое не призраком в углу комнаты, а историей, которую можно рассказать вслух и перестать спотыкаться о неё каждый раз, когда кто-то произносит неудачную шутку. — Всё? — уточнил Кристофер тихо. — Что захочешь, — Джин тоже понизил голос. — Я не хочу лезть туда, где тебе больно, но я… хочу понимать, а не угадывать. Я хочу знать, что именно тебя ранило, и что ты теперь так боишься повторить со мной. Крис безотрывно смотрел на него, на самого потрясающего парня на свете, которого только встречал. Красивого, немного нервного, драматичного, смелого ровно настолько, насколько нужно, чтобы не сбежать. Парня, которого он так сильно теперь боялся потерять, который испытывал то же самое по отношению к нему и именно потому готов был расти, углубляться в эти отношения, даже если всё вокруг было таким непонятным, а будущее туманным. — Я не планирую быть его противоположностью специально, — продолжил Хёнджин, слова давались ему всё легче. — И не хочу пытаться доказать, что у нас всё будет иначе. Я просто хочу быть рядом с тобой. Крис немного растерянно, но искренне улыбнулся, и Джин вдруг понял, что не ошибся ни в словах, ни в своих чувствах, ни в принятом решении. Ему действительно хотелось поехать и познакомиться с людьми, которые сделали Кристофера таким, не идеальным, ладно, пусть тот сколько угодно спорит, но добрым, цельным, настоящим. Хотелось увидеть дом, где он вырос, брата и сестру, о которых Бан столько рассказывал, маму, которая уже наверняка придумала, чем их накормить, и отца, который будет рассказывать самые постыдные истории из детства детей. Хотелось войти туда не тенью после Феликса, не новым парнем, которого привели на место старого, а человеком, который понимает, что до него была жизнь, чувства, боль и ошибки. И всё это не отменяет того факта, что сейчас Кристофер держит именно его руку. Бан был готов сделать что угодно ради Хвана, и в этом заключалось его личное счастье. Но Хёнджин со всей благодарностью был готов отплатить в ответ своей искренней любовью. Не послушанием, не долгом того, кого спасли, а любовью, способной спрашивать, слушать, держать крепко и быть рядом. Они не стали говорить об этом сразу. Джин ясно чувствовал, что сроки и давление — не их метод, поэтому он оставил просьбу висеть в воздухе, как открытую дверь, в которую можно будет войти, когда Кристофер почувствует, что готов. И он вошёл спустя два дня после первого разговора, в оговорённую прежде пятницу, на которую они запланировали поездку к родителям. По наступлении вечера они сидели в машине перед домом, уже припарковались, уже заглушили двигатель, уже выключили музыку, но всё ещё не выходили. В салоне пахло недавно выпитым приторным безалкогольным мохито из пластикового стаканчика. За приоткрытым окном мерно шумел приглушённый город, в котором, как ни странно, всё равно оставалось место для тишины. Где-то неподалёку хлопнула калитка, в соседнем дворе залаяла собака. За лобовым стеклом дом Банов светился тёплыми окнами. Хёнджин нервничал. За последний час он успел трижды проверить ворот рубашки, дважды спросить, не слишком ли резко пахнет его парфюм, и один раз всерьёз предложить купить по дороге ещё какой-нибудь «нейтральный подарок», хотя уже держал на коленях аккуратный букет цветов. Кристофер каждый раз мягко улыбался, отвечал, что всё хорошо, но сам тоже не спешил открывать дверь, и тогда Хван понял, что дело было не только в знакомстве с родителями. — Мне двадцать семь сейчас, а было двадцать четыре, когда мы с ним познакомились, — сказал Крис наконец, не глядя, просто в пространство перед собой, в начищенное до блеска стекло, где отражалось бледное пятно его лица. Хёнджин замер, даже дышать стал тише. — Его имя Феликс, — продолжил Кристофер. Хван не перебивал, только смотрел сбоку мягко и нежно, ощущая, как сердце сжимается не от ревности или по крайней мере не только от неё. От боли в голосе рядом. От того, как аккуратно Крис произнёс это имя, будто до сих пор боялся задеть им что-то острое внутри себя. — Всё было очень быстро, наверное, — Бан медленно провёл большим пальцем по шву на руле. — Даже слишком. Он как-то сразу стал частью моей семьи, моего дома, моих привычек. Мы… нет, я… я стал жадно, ненасытно стараться сделать всё правильно, чтобы всё было стабильно, неизменно. Чтобы у нас был план, понятное будущее, общие выходные, поездки, праздники, родители, дом, кольца, потом свадьба, потом… не знаю. Дальше я уже видел только хорошее. Он слабо усмехнулся. — Я почти на двести процентов был уверен в нём. Думал, что буквально встречу однажды с ним свою старость. — Ты был влюблён, — осторожно, едва слышно выдохнул Хван. — Это нормально. Крис улыбнулся устало, но благодарно. — Да. Но отвратительно то, что я и его пытался убедить, что мы всё делаем верно, что так и нужно. Жить вместе, отдыхать где-то только вдвоём, двигаться к следующему шагу, потому что предыдущий уже вроде бы пройден. Когда я собирался сделать ему предложение, друзья говорили, что он не удивится, ведь уже ждёт и знает наверняка, что это скоро произойдёт. У меня даже на миг не возникало мысли, что он может… Кристофер замолчал и сжал руки на руле крепче, как будто так можно было удержать собственные эмоции на месте, не дать им расползтись по салону, не испортить этот вечер до того, как они вообще войдут в дом. — Что он может сомневаться, — договорил он тише. — Что у него может быть своё мнение, которое не совпадает с моим. Что в какой-то момент он может понять, что хочет уйти. Не к кому-то другому даже, просто уйти. Понять, кто он такой вне этих отношений, без опоры, без моего расписания, без моей семьи, без меня. Хёнджин склонил голову, припав виском к прохладной ткани подголовника, и едва слышно сглотнул ком в горле. Феликс вдруг перестал быть красивым мальчиком из инстаграма, светлым призраком с веснушками и длинными волосами, чужим именем на коже Криса. Он стал реальным человеком, молодым, возможно, напуганным, возможно, слишком рано попавшим в чужую прекрасную, тёплую, идеально организованную жизнь, из которой потом пришлось выбираться, как из ловушки. Джину стало вдруг неприятно и не потому, что он злился на Феликса за боль Криса, а потому, что впервые понял, что боль там была не только у одного. Бан повернулся и впервые за разговор встретился с ним взглядом. Продолжил ещё тише, почти шёпотом: — Я уважаю его выбор, правда. С течением времени я многое осознал. Не сразу, конечно, сначала было очень обидно. Хван чуть заметно вздрогнул. — Крис… — Но я не хотел, чтобы с тобой получилось так же, — перебил тот мягко, будто боялся, что если остановится сейчас, то уже не продолжит. — Что я полюблю тебя, привыкну к тебе, впущу тебя внутрь, во все свои маленькие планы, а потом ты однажды поймёшь, что… И исчезнешь. А я… Он выдохнул неровно. — Я не выдержу второго раза. Говорил тебе, что смогу, но нет. Я солгал. Хёнджин молчал. В груди стало тесно. — Вот почему я откладывал всё это, — Кристофер посмотрел на него прямо, без защиты, без своей привычной улыбки. — Не потому что сомневаюсь в тебе или сравниваю с ним, а потому что не уверен, что сам делаю всё, как надо. Я не всегда понимаю, где забота, а где контроль, где любовь, а где страх потерять. И я очень не хочу однажды стать для тебя проблемой, от которой нужно срочно спасаться. Хёнджин всё ещё не знал, что сказать, и, возможно, говорить сразу было и не нужно. Он просто подался вперёд медленно, внимательно, и притянул Криса к себе чуть неловко, насколько позволяли сидения, руль, букет на коленях и вся эта дурацкая машина, ставшая на десять минут исповедальней. Коснулся губами его виска, положил ладонь на щёку, скользнул по шее, остановился на груди там, где билось сердце, всё ещё немного встревоженное. — Спасибо, что рассказал, — шепнул Джин. Крис прикрыл глаза, на секунду просто позволив себе это мгновение. Хёнджин не сказал «это не твоя вина», не бросился убеждать его, что теперь всё точно будет иначе, что он никогда-никогда не уйдёт, что любовь всё исправит и прошлое можно забыть. Именно поэтому рядом с ним вдруг стало легче дышать. Хван отстранился совсем чуть-чуть, заглянул ему в глаза и ласково улыбнулся, едва-едва. Кажется, уши у него даже немного порозовели, пока он раздумывал, раскрыть ли принятое накануне решение. Пальцы неосознанно стиснули ткань футболки Бана, а голос всё же немного дрогнул в начале: — Я не гарантирую, что у нас всё будет идеально. Кристофер замер. — И не хочу утверждать, что никогда не струшу. Я испугаюсь ещё много раз, скорее всего. Буду злиться, ругаться, говорить глупости, делать вид, что мне всё равно, хотя мне вообще, абсолютно точно не всё равно, Крис. Хёнджин глухо хмыкнул, но глаза у него оставались серьёзными. — Но я обещаю, что у нас всё будет по-другому. Не потому, что я лучше него, и не потому, что ты теперь всё понял и больше никогда не ошибёшься. А потому что мы уже говорим об этом, знаем, на что обратить внимание, и понимаем, что порезаться не страшно, главное кровь вовремя остановить. Кристофер смотрел на него, не моргая. — Скоро… — Джин сглотнул. — Я планирую вернуться в Корею. Челюсть Бана едва заметно напряглась, но он не перебил, не отступил, только слушал дальше, затаив дыхание. — Помогу немного Минхо с делами. Хочу быть рядом, когда они будут открывать кофейню. Заодно выставлю на продажу свою недвижимость, рассортирую и запакую вещи, чтобы отдать в грузоперевозку. Сделаю все необходимые документы, закрою счета, разберусь с машиной, поговорю с родителями… наверное. Хван поморщился. — С этим пунктом будет особенно сложно. — Хённи… — Тшш, я ещё даже не начал страдать красиво, — попытался пошутить Хёнджин, но улыбка вышла дрожащей. Потом он снова стал серьёзным. — Не знаю, сколько времени это займёт. Может, пару недель, может, больше. Может, я в какой-то момент сорвусь и начну опять депрессовать или истерить. Хёнджин слабо улыбнулся. Кристофер шумно выдохнул, будто именно эта пауза была тем самым местом, где что-то внутри него наконец отстегнулось от старого страха и рухнуло куда-то вниз, но без грохота, боли и разрушений. Хван сжал его руку в своей. — Ты поедешь со мной? Вопрос повис между ними. Вроде бы простой, а вроде огромный, до смешного взрослый после всех этих «с тобой хоть на край света» и «мне всё равно, солнце». Теперь это уже не было высокопарной фразой, это был настоящий шаг: самолёт, другая страна, чужая квартира, возможно, даже родители Хёнджина, его старые вещи, вся прошлая жизнь, которую придётся не просто увидеть, а выдержать, распихать по коробкам и забрать с собой. Домой. Кристофер медленно выдохнул, словно сбросил всю накопленную тяжесть с плеч и камень с души. Не смог удержаться — подтянул уголки губ, прикрыв глаза. Сначала слегка, неприметно кивнул, потом повторил ещё раз и ещё, уже увереннее, решительнее. Улыбка стала шире и вскоре перешла в тихий, искренне радостный смех. — Да, — сказал он. Хёнджин удивлённо моргнул, но вскоре уже тоже улыбнулся в ответ. — Да? И всё? Вот так просто? — Просто да. — Ты даже не спросишь, где мы будем жить, сколько дней, как с твоей работой, что сказать родителям, сколько вещей можно брать, будет ли вай-фай? — Спросить? — Нет, дурачок, уже поздно, ты согласился! Господи! Крис рассмеялся и притянул его ближе, звонко чмокнув в кончик носа. — Я поеду с тобой, Хённи. Познакомлюсь с твоей жизнью и помогу упаковать её в коробки. Буду рядом, если разговор с родителями станет тяжёлым. Буду молчать, если тебе нужно будет говорить самому. Буду ждать под дверью, если попросишь. Всё, что нужно. Всё, что угодно. Хёнджин прикусил губу. — Не превращайся в идеального снова. — Хорошо, — Кристофер широко улыбнулся. — Тогда ещё буду жаловаться на долгий перелёт, тоскливо скучать по океану и подолгу ворчать, что ты взял слишком много ненужной одежды. И, наверное, вскользь добавлю, что твоя прошлая квартира стала уютной только с моим появлением. — Вот теперь похоже на настоящие взрослые отношения. — Йехху! Они засмеялись оба тихо, с облегчением, с тем странным, почти детским ужасом перед будущим, который не исчез, но впервые перестал казаться приговором. Крис наклонился и поцеловал Джина не жадно и не отчаянно, а тепло, нежно и благодарно, будто этим поцелуем подписывал не сказочную вечность, а готовность попробовать ещё раз поверить не в идеальную любовь, где никто никого не ранит и не ошибается, а в живую, местами неудобную, временами пугающую. В окнах дома всё ещё горел тёплый свет, и одна из занавесок легонько покачнулась. — Пойдём? — спросил Хёнджин шёпотом, смущённо бросив взгляд в сторону лобового. Кристофер улыбнулся, кивнув. — Угу. Готов? — Да. Я… нормально выгляжу? Волосы не слишком торчат? — Просто потрясающе. — Это не ответ, Крис. Что с моей причёской? Надеть кепку? — Малыш, ты выглядишь так, что моя мама непременно захочет немедленно накормить тебя и оставить у них ночевать. Причём меня положат где-нибудь на диване в гостиной, а тебе отдадут лучшую комнату с тремя одеялами и ортопедическим матрасом. Папа, наверное, завтра же повезёт тебя на рыбалку или ещё чего придумает. Сестра зафолловит во всех соцсетях и будет слать огоньки на все твои публикации. Брат, должно быть, попробует отговорить тебя встречаться со мной, потому что ты слишком красив, а я похож на уродливую картофелину. Берри… она уже тебя обожает, ты знаешь, фрисби в парке подкупил её. — Господи… ты шутишь. — Нет. Я предупреждал. Баны от тебя уже без ума, поэтому даже не волнуйся. Представь, что это не первый раз, а просто… наша рандомная пятница, обычная и привычная. Хёнджин закрыл ладонью рот, глухо хихикнув с милым прищуром глаз, но тут же старательно глубоко вдохнул, медленно выдохнул, расправил плечи и взял букет цветов. Кристофер вышел первым, обошёл машину и открыл ему дверь не потому, что Джин не смог бы сам, просто иногда забота была обычной заботой. Не клеткой, не планом, не попыткой удержать. Хван принял протянутую руку, шепнул своё неизменное чуть смущённое, но искреннее «спасибо», и на этот раз Бан не испугался. Он был готов поверить в любовь ещё раз.
