Невинная грешница

Следующая неделя кажется мне воплощением ночного кошмара. Новость о моем… грехопадении распространяется по университету с такой скоростью, что уже к обеду в понедельник я ловлю на себе косые взгляды везде, куда бы ни пошла. Друзья Дани решают по-своему наказать «предательницу» и «изменщицу» и уже к третьей паре мои фото с соответствующей надписью висят во всех коридорах. Они не поленились обойти все этажи, заглянуть в закутки и даже спуститься в подвал, где я пытаюсь спрятаться, чтобы хоть немного порыдать. Но это становится только началом. Всю неделю они клеймят меня, словно на дворе Средневековье и изменщиц как минимум сжигают на костре. Они открыто обсуждают меня, говорят мне гадости при встрече, отбирают мои вещи, ябедничают на меня преподавателям, а однажды даже закрывают в женском туалете до конца учебного дня. К концу недели я чувствую себя настолько уставшей и замученной, что нет никаких сил идти на пары. Единственная надежда, которая у меня остается, что Даня обо всем этом не знает и в этом не участвует. Как удалось узнать Тине, за всю неделю он так ни разу и не появился в университете. Мне хочется верить, что он не взял на душу ни один из этих грехов. В субботу я не нахожу в себе сил даже подняться с постели, а в воскресенье встаю еще до рассвета, потому что хочу поскорее попасть в церковь и поговорить с духовным отцом до того, как приедут родители. Он всегда умел находить для меня правильные слова, и я искренне надеюсь, что и в этот раз беседа с ним придаст мне сил. — Духовный отец, мне кажется, я согрешила, — шепчу, едва увидев его. Утреннее богослужение скоро начнется, и я решаю поспешить. — Я хотела бы исповедаться. — Что тебя тревожит, дитя? — спрашивает он тихим успокаивающим голосом, что мне уже от этого становится легче. Передо мной немолодой седой мужчина, почти старик, но он всегда казался мне таким… величественным и несокрушимым, что я испытывала к нему легкий страх и бескрайнее уважение. — Покайся. Глядишь, и на душе легче станет. Тихим, сбивчивым голосом, я рассказываю ему все, что скопилось у меня на сердце. О Дане, о его брате, об этом нежелательном поцелуе, о том, что происходит в университете. О дурацких мыслях, которые мучают меня в последнее время… — Это Дьявол тебя искушает, дитя, — шепчет духовный отец, мягко погладив меня по голове, которую я так и не решаюсь поднять. Мне стыдно даже смотреть на него. — Но раз ты здесь, то ты еще достаточно сильна, чтобы сопротивляться ему. Вера, да искренняя молитва будут твоей опорой. Молись, дитя, да поможет тебе Господь. — Спасибо, духовный отец, — отзываюсь я охрипшим голосом. Тело едва меня слушается, когда я встаю, чтобы присоединиться к богослужению. Но как только оказываюсь в кругу других прихожан, то замечаю свою мать, которая смотрит на меня так, словно бы… я опять играла с дочерью нашей соседки-атеистки, только в тысячу раз злее. — Нам нужно поговорить, Евангелина, — произносит она строго, первый раз за долгое время произнося мое полное имя, которого я всегда стеснялась. Как бы странно это не звучало, но меня назвали в честь… Евангелия. Интересно, какого — от Матфея или от Луки… Но на этот раз поводов для смеха не остается, поскольку мать грубо хватает меня под руку и выволакивает вон из церкви, словно бы позабыв о богослужении и вообще обо всем. — То, что ты сказала духовному отцу — правда? — спрашивает она прямо, и я широко открываю глаза от неожиданности. Мать смотрит на меня в упор, из-за чего меня одолевает тревога. — Ты подслушивала? — выдыхаю ошарашенно, но это риторический вопрос. Конечно, она подслушивала, иначе бы в ее взгляде не было столько презрения и ненависти. — Разве не ты говорила, что исповедь — это таинство? — А как бы еще я узнала, что моя дочь — потаскуха? — шипит она, и я вздрагиваю. Не знаю, что более неприятно — ее слова или столь грубое и бестактное вторжение в мое личное пространство. — Как ты только могла так низко пасть, Евангелина? Я воспитывала тебя по всем христианским канонам, а ты… — Но, мама… — шепчу я, но прежде, чем успеваю договорить, кожу на щеке обжигает пощечина. На пару секунд меня выбивает из реальности, а глаза застилают слезы. Я накрываю ладонью саднящую кожу и словно бы сквозь пелену смотрю на свою мать, которая в моем воспаленном мозге представляется самим воплощением Дьявола. — Молчать! Ты опозорила всю нашу семью, дешевка! — рычит она, снова замахиваясь, но в этот момент кто-то перехватывает ее руку, оттаскивая от меня. Перед глазами все расплывается от непрекращающихся слез, и я едва могу рассмотреть человека, который пришел мне на помощь. — Ты в порядке? — Глеб минует мою мать, пробираясь ко мне, чтобы коснуться пылающей щеки и заглянуть в глаза. Но я испуганно отстраняюсь от него, ведь понимаю, что теперь станет только хуже. — А вы кто такой? — не унимается мать, пытаясь потянуть мужчину за плечо. Он не реагирует, словно бы не замечая ее. Все его внимание сосредоточено только на мне. Заплаканной, испуганной, сломленной… Я пытаюсь вспомнить какую-нибудь молитву, которая поможет сделать так, чтобы все это закончилось, но такой просто не существует. — А, это вы тот самый Дьявол, который искусил мою дочь? Вы хоть понимаете, что вы обесчестили ее? Кому она теперь такая нужна? — Обесчестил — женюсь, — произносит Глеб жестко, даже не взглянув на нее. От этих слов я вздрагиваю, словно от новой пощечины. Нет, только не это. — Но вы к ней больше и пальцем не притронетесь! Он становится так, чтобы отгородить меня от матери, но из-за его плеча я замечаю, как меняется выражение ее лица. По коже проходится холодок. — Женитесь? — спрашивает женщина уже совершенно другим тоном. От былого гнева не остается и следа, а голос звучит так, словно бы она пришла на деловые переговоры. — Готовы перед Богом поклясться, что возьмете мою дочь в жены? — Мама, нет… — выдыхаю, зажимая рот руками, чтобы не закричать от ужаса. Я усиленно трясу головой, но женщина только бросает на меня уничтожающий взгляд. — Замолчи, Евангелина, — хмурится она, уперев взгляд в Глеба, который поворачивается к ней, оставляя меня стоять за своей спиной. У меня нет сил даже с места сдвинутся, тело окаменело от ужаса. — Это твой единственный шанс очиститься от позора. Ты сама понимала, что творила. Теперь у тебя два пути: либо выйти замуж за этого человека, либо принять постриг и уйти в монахини. Выбирай. — Да лучше в монахини, — бормочу, хоть совсем не уверена, что смогу вести такую жизнь. Во мне нет столько смирения. — Я не хочу за него замуж. Я люблю только Даню. Мама смеется, и ее смех кажется каким-то надрывно-истеричным. Тело покрывается мурашками. — А Даня тебя любит? — хмыкает она, надавливая на самое больное. Я молчу, и она продолжает: — Тебе придется выбрать, Ева. Иначе закончишь, как твоя сестра. Я прикусываю губу, потому что она снова безошибочно попала в самое уязвимое место. Моя сестра умерла от большой, но невзаимной любви, если можно так выразиться. После расставания с парнем она подсела на наркотики, пока не довела себя до передозировки. Врачи не смогли ее спасти, и с тех пор мама не верит в медицину. А еще считает, что это Бог их с отцом наказал, и меня может постигнуть такая же судьба. — Я поклянусь хоть перед Богом, хоть перед Дьяволом, хоть перед Макаронным Монстром, — вклинивается Глеб, перерывая диалог, от которого меня уже начинает трясти. Брат Дани, очевидно, замечает это. — Но сейчас вы оставите нас в покое, — с этими словами он мягко приобнимет меня за плечи, увлекая в сторону своей машины. Я едва могу ему воспротивиться, да и если выбирать между ним и моей матерью, то, пожалуй, он хоть не знает всех моих больных точек. Мама шипит нам что-то вслед, но никто из нас даже не оборачивается. Когда я оказываюсь на пассажирском сидении, то устало откидываюсь на спинку, закрыв лицо руками. Слез больше нет, но и силы иссякли. — Как ты здесь оказался? — спрашиваю первое, что приходит на ум, когда Глеб усаживается за руль. Мне не хочется думать, что он следил за мной. — Я надеялся, что ты будешь здесь, и мы сможем поговорить, — отвечает он спокойно, вытаскивая с заднего сидения прохладную бутылку минералки и протягивая ее мне. Я прикладываю ее к щеке, не сводя с мужчины настороженного взгляда. — Всю эту неделю ты избегала меня, но я запомнил, что в воскресенье ты ходишь на службу и решил подождать неподалеку. А затем стал невольным свидетелем этой отвратительной сцены. Теперь понятно, что ты имела в виду, когда говорила о своей семье. — Спасибо… что пришел на помощь, — произношу, решив, что проигнорировать этот факт будет невежливо. Но выдавить улыбку мне так и не удается. — Но ты ведь это несерьезно? По поводу женитьбы… — Почему? — фыркает он, нахмурившись. По коже снова проходятся мурашки. — Я абсолютно серьезен в своих словах и намерениях. Так что как только все формальности будут улажены, ты станешь моей женой…