Невинная грешница

Я отрешенно разглаживаю складки на длинной темно-коричневой юбке, затравленно глядя в зеркало на свое отражение, которое теперь вызывает у меня только отвращение. Девушка в нем бледная, осунувшаяся с темными тенями под глазами и искусанными, покрытыми маленькими кровоточащими ранками губами. Она бездумно, словно бы механически, заплетает длинные каштановые волосы в толстую косу и в последний раз поправляет бежевую, украшенную вышивкой блузку. Затем берет свою сумку и выходит из комнаты, негромко закрывая за собой простенькую деревянную дверь комнаты общежития, которое вот-вот перестанет быть ее домом. Игнорируя лифт, выбираю лестницу, спускаясь по ней нарочито медленно, растягивая каждую секунду до неизбежности. Вспоминаю, что на улице сегодня довольно прохладно, и останавливаюсь посреди пролета, раздумывая над тем, чтобы вернуться в комнату за пальто, но затем понимаю, что если сделаю хотя бы шаг назад, то уже не смогу сдвинуться с места. Поэтому молча продолжаю путь, воспользовавшись очередной возможностью поиздеваться над собой, причинить боль, что я снова и снова делаю на протяжении последней недели. У меня руки в синяках, а пальцы в порезах, потому что я постоянно случайно бьюсь о предметы и забываю о правилах безопасности, когда берусь за нож… Возле входа в общежитие уже ожидает большая черная машина, рядом с которой курит Глеб. При виде меня он выбрасывает сигарету и останавливается напротив, чтобы окинуть меня задумчивым взглядом. Я невольно опускаю глаза вниз, как делаю всегда рядом с ним. — Я ведь купил тебе платье. Почему ты не надела его? — спрашивает он, слегка нахмурившись. Я вспоминаю об элегантном платье-футляре насыщенного красного цвета, которое так и осталось лежать в коробке в шкафу. Прямо рядом с туфлями, золотым браслетом, новым телефоном и… обручальным кольцом, что я так и не открыла. Единственное, на что хотя бы взглянула, это коллекционное издание книг Джейн Остин. Но я не решилась взять хотя бы одну. — Оно мне не нужно. Мне ничего от тебя не нужно, — произношу в очередной раз за это неделю, и он уже привычно морщится, словно бы я отвесила ему пощечину. Мой голос звучит тихо и безжизненно, но я все равно стараюсь выглядеть решительной. Глеб неодобрительно качает головой, но вместо бесполезных пререканий открывает передо мной дверцу автомобиля, и я молча усаживаюсь на пассажирское сидение, прижимая к груди сумку в попытке отгородиться от него. В столь тесном пространстве я чувствую себя до ужаса неуютно. Последняя неделя была изматывающей. Все вокруг, включая духовного отца и даже Тину, без конца твердили, что брак с Глебом будет для меня лучшим вариантом. Что это мой шанс на хорошую жизнь, способ искупить грехи, возможность… обрести покой. Больше всех старалась моя мать, напирая на то, что Дане я все равно буду не нужна — опороченная, грязная… испорченная… В университете меня продолжали травить, а в церкви даже монахини поглядывали косо, ведь мама обо всем им рассказала. В конце концов, я решила, что мне все равно. Если Господу угодно, чтобы я отдала тело и душу на растерзание тому, кто испортил мне жизнь, то пусть будет так, ведь иначе он наверняка не дал бы мне это испытание. Я должна пройти через него с достоинством и, может, тогда у меня будет возможность обрести покой на небесах. Мне всегда казалось, что я не настолько помешана на религии, как хотели бы того родители, но… если моя земная жизнь уничтожена, то остается уповать только на загробную. Может быть, хотя бы там Даня меня простит… Автомобиль останавливается рядом с домом Орловских, и я чувствую, как по спине проходится дрожь. Когда Глеб сказал, что его родители пригласили нас на предсвадебный ужин, я была уже настолько измучана и обессилена, что даже не смогла отказать. Но сейчас, оказавшись здесь, понимаю, как много счастливых воспоминаний связывают меня с этим домом, и насколько сильно я не хочу запятнать их, появившись вместе с Глебом в качестве его невесты. Он, похоже, даже не догадывается о моих мыслях, потому что молча выходит из машины, чтобы открыть мне дверцу и подать руку. Но я игнорирую ее, еще крепче вцепившись в сумку. — Почему именно здесь? — шепчу, глядя на него повержено и затравленно. Глеб приподнимает бровь. — Почему мы не могли поехать куда-нибудь? Почему не могли собраться… у тебя? — Потому что ты не говорила об этом, — хмыкает он, мягко, но настойчиво обхватывая мою ладонь своими пальцами. Я вздрагиваю. — Ты вообще со мной почти не говорила всю эту неделю. Глеб забирает у меня сумку, отставляя ее на приборную панель, и чуть крепче сжимает ладонь, выразительно взглянув на меня. Я понимаю, что упрямство будет ребячеством, поэтому молча принимаю его помощь и вылезаю из машины, чтобы шагнуть на дорожку. В столовой к нашему приезду уже накрыт стол, во главе которого восседает отец Глеба. Кажется, его только позавчера выписали из больницы, поэтому он еще очень слаб. Мама суетится вокруг, отдавая распоряжения горничной, которая доносит недостающие блюда. — Вы как раз вовремя, — улыбается женщина, и я выдавливаю вежливую улыбку в ответ. Тело едва меня слушается, а руки начинают потеть, пока в голове снова и снова возникают мысли о Дане. — Присаживайтесь, пожалуйста. У меня все готово. Я опускаюсь на указанное место, и Глеб усаживается рядом, словно надзиратель, который боится упустить своего узника. Он обменивается парой фраз с родителями, но они звучат, словно сквозь толстый слой ваты, потому что я никак не могу оторвать взгляд от того места, где раньше сидел Даня. Сегодня там пусто. Родители Глеба не спешат засыпать меня вопросами, как это обычно бывает, когда происходит знакомство с предполагаемыми избранниками их детей, ведь они и так прекрасно все обо мне знают. Мне неоднократно ужинали так вместе, вот только раньше за столом не было такого тягостного неловкого молчания. — Так когда свадьба? — спрашивает отец Глеба, и я вижу, как тяжело ему далась эта улыбка. Из-за этого мне становится совсем неуютно, словно бы я заставила его присутствовать здесь. — Через неделю, — отвечает Глеб, и я роняю вилку, которой до этого бесцельно ковыряла салат. Я и не думала, что все случится так скоро. — В загсе пошли нам навстречу. Тишина за столом становится еще более тягостной, почти невыносимой. В этот момент слышится сигнал духовки, и мама Глеба вскакивает из-за стола. — Ева, поможешь мне с уткой? — ее улыбка натянуто вежливая, а голос кажется металлическим. Медленно кивнув, я встаю и направляюсь за ней в кухню, понимая, что ничего хорошего меня там не ждет. Когда я захожу следом, женщина уже достает утку и, похоже, неплохо справляется с ней и сама. Но я все равно прикрываю за собой дверь и медленно подхожу ближе, скрестив руки на груди в защитном жесте. — Ты ведь понимаешь, что этот брак не будет долгим? — гневно шипит она, оборачиваясь ко мне. Я даже невольно отшатываюсь, встретив ее горящий от злости взгляд. — Не знаю, как ты околдовала моего сына, но я сделаю все, чтобы он как можно скорее понял: решение жениться на тебе было ошибкой. И ты ни копейки не получишь после развода. — Марина Евгеньевна, я… — начинаю было, но она резко хлопает ладонью по столу, призывая меня замолчать. Я вздрагиваю от неожиданности, но все равно тихо заканчиваю: — Мне ничего не нужно. — Ты это Глебу рассказывать будешь, а я тебя уже разгадала, — фыркает она с ядовитой усмешкой, с каким-то садистским удовольствием разрезая утку. Я нервно сглатываю. — Что, решила отхватить жениха побогаче? Сперва в Даню уцепилась, но потом появился кусок пожирнее, да? А с виду сама невинность… Но знаешь, я своему старшему сыну жизнь испортить не позволю, хватит того, что младший уже сам не свой… Я всем покажу, какая ты на самом деле… Дрянь! Бросив мне это в лицо, она забирает блюдо с уткой, и направляется прочь из кухни. Я же молча прислоняюсь спиной к кухонной тумбе, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы бессилия. Не представляю, как буду со всем этим жить… Времени на рыдания у меня не остается, ведь я не хочу, чтобы Глеб нашел меня в таком состоянии. Поэтому беру себя в руки и встаю, решившись выйти из кухни. Но как только открываю дверь, то едва не врезаюсь в… Даню. Боже мой, а я уж думала, что этот вечер не может стать еще хуже. — Привет, — выдыхаю, засмотревшись в его глаза, который стремительно наполняет обида. Сердце колотится где-то в горле, а тело само по себе тянется к нему. — Даня… Но прежде, чем я успеваю хоть что-нибудь сказать, он резко разворачивается и убегает в сторону лестницы. Мне остается только шепнуть вслед невысказанное «прости», после чего я бессильно закрываю лицо руками, чувствуя на языке привкус крови из заново прокушенной губы. — Все в порядке? — Я дергаюсь, когда Глеб осторожно касается моих рук. Отвожу их от лица и качаю головой. — Что он тебе сказал? — Ничего, — шепчу, понимая, что больше ни секунды не смогу оставаться в этом доме. Его родители и так меня ненавидят, а Даня… я навсегда его потеряла. — Я просто… я… Сама не знаю, что сказать, поэтому молча разворачиваюсь и направляюсь прочь из этого дома, даже не попрощавшись с родителями Глеба и Дани. Мне хочется бежать как можно скорее, прямо как в тот день, когда вся моя жизнь пошла под откос. Вперед, не разбирая дороги и не останавливаясь, пока в легких не иссякнет кислород… Но Глеб догоняет меня уже за воротами… — Ты специально это подстроил? — вспыхиваю, резко разверчиваясь к нему. Глеб вскидывает брови, но, кажется, совсем не пугается моего выпада. — Ты говорил мне, что его сегодня не будет с нами, но… Ты ведь знал, когда он возвращается, да? — Конечно. Ты и сама это знаешь. В восемь у него заканчивается тренировка, а ужин был запланирован на семь тридцать, — отмечает мужчина равнодушно, и я чувствую одновременно обиду, злость и отвращение к самой себе, ведь как я могла забыть, во сколько Даня обычно приходит домой. — Зачем? — лепечу непослушными губами, не зная точно, к кому обращаюсь — к нему или к себе. Глеб пожимает плечами. — Потому что он все равно узнает. Не сейчас, так на нашей свадьбе. Ему пора повзрослеть и смириться с тем, что ты станешь моей женой, — последние слова он произносит с легким нажимом, и я чувствую, как внутри меня вспыхивает целый ураган из эмоций. Глаза застилает пелена гнева. Не сумев справиться с собой, я бросаюсь к мужчине и замахиваюсь, чтобы отвесить пощечину, но он успевает вовремя перехватить руку, резко рванув меня на себя. Я оказываюсь прижата к нему вплотную и беспомощно смотрю в почерневшие злые глаза, которые буквально прожигают меня. — Это тебе пора повзрослеть, — шиплю, дернувшись в его руках. Но он только крепче сжимает меня в объятьях. — Повзрослеть и перестать издеваться над братом, меряясь с ним игрушками. — Ты не игрушка, Ева, — мое имя он произносит с какой-то особенной нежностью, от которой невольно теряюсь. Он приближает свое лицо вплотную к моему, и я чувствую его дыхание на своих губах. — Ты значишь для меня больше… Гораздо больше… В следующий момент он чуть грубо обхватывает меня ладонью за подбородок и прижимается болезненным поцелуем к губам…