Невинная грешница

Дыхание заметно учащается, когда Глеб приближает свое лицо к моему, а затем медленно, но в то же время настойчиво целует. Его руки опускаются к моей талии, прижимая к себе и лишая путей к отступлению, из-за чего я чувствую, как внутри нарастает паника. Упираюсь ладонями ему в грудь, но мужчина не отстраняется, лишь слегка ослабляет напор, касаясь уже нежнее и мягче. Я вздрагиваю, когда он касается моего плеча, осторожно стягивая вниз бретельку и поглаживая обнаженную кожу, которая мгновенно покрывается россыпью мурашек. Чувствую, как мелко дрожу в его объятьях, что совсем не кажутся мне согревающими. Мысленно я пытаюсь заставить себя успокоиться, но только сильнее впиваюсь пальцами в ткань на его рубашке. Когда он перерывает поцелуй, я невольно выдыхаю, но в следующий момент горячие губы Глеба оказываются на моей шее, из-за чего дрожь только усиливается, а к горлу подкатывает легкая тошнота. Я ощущаю, как начинаю задыхаться и рассеянно обвожу взглядом комнату, пытаясь отыскать в полумраке хоть что-нибудь, что поможет мне отвлечься. Пламя свечей вместо огня в его взгляде, который словно бы прожигает меня, аромат розовых лепестков, а не запах его парфюма, заполняющий собой все пространство вокруг нас, легкость ткани моего платья взамен его прикосновений, которые с каждой секундой становятся только настойчивее… Но я слишком быстро понимаю, что все попытки абстрагироваться тщетны. Наоборот, все в этой комнате начинает давить на меня. Аромат роз кажется удушающим и навязчивым, свет свечей ослепляющим, а ткань моего платья перестает быть защитой, когда оказывается на полу возле кровати рядом с его рубашкой. Я невольно отшатываюсь назад, но запинаюсь о кровать, из-за чего мне приходится на нее сесть. В глазах Глеба отражается звериный блеск, когда он смотрит на меня сверху вниз, а затем снова обхватывает за подбородок, прижимаясь поцелуем к губам и укладывая на мягкие подушки. Отстраняясь, он шепчет мне что-то глупое и вроде бы успокаивающее, но голос тонет в звуках музыки, которая уже не кажется легкой и нежной. Она слышится мне оглушающей, заполняющей собой все пространство его спальни. Мне хочется свернуться в комок и закрыть уши руками, но тело словно бы окаменело, перестало мне подчиняться, превратившись в безвольную игрушку в его руках. С каждой секундой ощущения кажутся мне все более ускользающими и обрывочными. Мягкие прикосновения его пальцев к коже, поцелуи, слова — все это короткими мгновениями проникает в измученное сознание, которое как сломанная гирлянда — загорается и тут же гаснет. — Ева… Посмотри на меня, — голос Глеба звучит, словно сквозь толстый слой ваты. Я поднимаю потяжелевшие веки и с трудом фокусирую на нем взгляд. — Ты в порядке? Мне продолжать? Я делаю неопределенное движение головой, чувствуя, как внутри борются липкий ужас и принятие неизбежного. Это ведь все равно случится — не сегодня, так в другой день. Все ведь никогда не будет так, как я этого хочу, это невозможно. Мне не суждено сделать это с тем, с кем действительно хочется, ведь я должна быть хорошей верной женой. Жить по церковным законам, слушаться мужа — именно это мне внушали с самого детства, превращая в установку. Поэтому я делаю то, что, как мне кажется, должна — молча киваю, инстинктивно покрепче цепляясь за край простыни, ведь точно знаю, что последует дальше. Но ни интернету, ни Тине, в красках описавшей мне свой первый раз, не удается подготовить меня к той жуткой боли, которую я чувствую, когда Глеб оказывается ко мне так близко, как никогда не должен был стать… В этот момент отчаяние накатывает с такой силой, что я невольно сжимаю зубы, и лишь по щекам скатываются две беззвучных слезы. Глеб тут же убирает их поцелуями и снова шепчет что-то тихое и нежное, совершенно не осознавая, что я не слышу его, мысленно умирая от внутренней агонии. Тело горит, и в этом пламени навсегда сгорает моя душа, которой уже нет спасения. Как иронично — он обещал мне небеса, но на деле подарил мой личный ад, и из него уже никогда не выбраться… Слезы продолжают катиться даже когда боль отходит на второй план, а Глеб отстраняется. В этот момент я понимаю, что плачу вовсе не из-за телесных ощущений, а оплакиваю прошлое, свою нормальную жизнь, и призрачное будущее, которого уже никогда не будет. Глеб крепко обнимает меня, прижимая к себе и поглаживая по спутавшимся и местами влажным от слез волосам, но это не приносит ни успокоения и облегчения. Просто в какой-то момент силы покидают меня, и я, в очередной раз всхлипнув, проваливаюсь в темноту… Когда я просыпаюсь на следующее утро, Глеба нет рядом, и мне всего на секунду кажется, что все случившееся было сном. Но когда я осматриваюсь по сторонам, то понимаю, что все еще нахожусь в его квартире, а простынь подо мной испачкана кровью, из-за чего меня начинает мутить. Я тут же вскакиваю и бросаюсь в ванную, где меня рвет в его дорогущий унитаз. После этого я опускаюсь на холодную кафельную плитку и сижу так несколько минут, ожидая, что появится желание жить или хотя бы пройдет отвращение к самой себе. Но этого так и не случается, поэтому я безучастно принимаю душ, умываюсь, а затем возвращаюсь в спальню, чтобы снова увидеть чертову простынь. Не выдержав, я стаскиваю ее с кровати и бросаю на пол, но затем сгребаю в охапку и выхожу в коридор, решив отнести в кухню, где вроде как мельком видела стиральную машинку. Именно там я встречаю Глеба. Он сидит за столом с чашкой кофе и планшетом в руках. Когда я захожу внутрь, мужчина отвлекается от своего занятия и вопросительно приподнимает бровь, взглянув на простынь в моих руках. — Решила стирку устроить, — бросаю я, заталкивая простынь в машинку. Рядом на полке обнаруживается порошок и даже отбеливатель. — Если ты, конечно, не хочешь созвать всех своих родственников, чтобы показать им, какая правильная жена тебе досталась. — Мне это было не принципиально, — фыркает он, отхлебывая глоток из чашки. Меня это почему-то невероятно раздражает. — Гораздо больше бы меня устроила разговорчивая жена. Которая бы просто сказала, что не настроена на секс вместо того, чтобы рыдать так, словно я как минимум убил всю ее семью, а затем отключиться у меня в руках. — Будто бы ты принял отказ, — хмыкаю, скрестив руки на груди в защитном жесте. Щеки горят от злости, смущения и ощущения унижения, ведь я совсем не просила его меня успокаивать. Более того, мне было бы куда легче, если бы он просто ушел и не видел меня в таком состоянии. — Представь себе, — отзывается мужчина, ничуть не изменившись в лице. Он откладывает планшет и смотрит прямо на меня. — Я не знаю, является ли это частью твоей религии, но ты будто бы нацелена на страдания. Словно специально ищешь способы оказаться в роли жертвы, а затем упиваться этим… Эти слова становятся последней каплей, переполнившей без того полную до краев чашу моего терпения. Я срываюсь с места и бросаюсь к нему, чтобы отвесить пощечину. Но на этот раз не чувствую из-за этого раскаяния, наоборот, мне кажется, что удар был слишком слабым, и я могла бы врезать ему еще раз. — Если ты надеешься на ответный жест, то его не будет, — ухмыляется вдруг Глеб, потерев покрасневшую щеку. Я хмурюсь. — Я не доставлю тебе радость домашнего насилия и не стану тем тираном, о котором ты мечтаешь. — Разве не для этого ты женился на мне? — бурчу я, чувствуя, как после удара рука начинает немного саднить. Но я стараюсь не обращать на это внимания. — Чтобы стать моим личным тираном. — Я женился на тебе, чтобы помочь, — отзывается мужчина, и с моих дрожащих губ срывается нервный смешок. Помочь? — Чтобы спасти тебя от твоей чертовой семьи, идиотских убеждений и той дерьмовой жизни, которая наверняка тебя ожидала, свяжись ты с кем-то, помимо меня. Как видишь, не зря, ведь зубки у тебя уже прорезаются. — У меня была бы нормальная жизнь! — я невольно повышаю голос, который звучит слегка надрывно. Его слова окончательно выбивают из колеи. — Я любила ту жизнь, я любила Даню, а ты… ты… «Ты все отнял у меня», — эти слова так и остаются на языке, потому что Глеб вдруг встает с места и возвышается надо мной. Инстинктивно отступаю назад и прижимаюсь спиной к стене. — У него не хватило бы духу, чтобы что-либо изменить. У него его и так не хватило, — рычит он, глядя мне прямо в глаза, и я упрямо качаю головой. Нет, это не правда. — Знаешь почему? Потому что он никогда не любил тебя так, как буду любить я, Ева! Он произносит эти слова с таким жаром, что я чувствую, как вспыхивают мои щеки. Но ответить ничего не успеваю, потому что его губы прижимаются к моим, целуя яростно, грубо, несдержанно, почти до боли, но именно это вдруг приносит облегчение. Может, я на самом деле такая мазохистка…