Невинная грешница

Я так и не нахожу, что ответить Дане. Вместо этого я говорю ему, что меня пустили к нему всего на пару минут и мне уже пора, после чего быстро ухожу, пожелав ему скорейшего выздоровления. Едва оказавшись за дверью, я на секунду приваливаюсь к ней спиной, чтобы перевести дыхание, но быстро беру себя в руки, чтобы лишний раз не нервировать Глеба. Но моего мужа в коридоре не видно, зато рядом сразу же оказывается его обеспокоенная мать. — Где Глеб? — спрашиваю я у нее, встревоженно осматриваясь по сторонам. Может быть, он уже уехал на работу, и это было бы к лучшему, ведь мне нужно немного времени, чтобы переосмыслить ситуацию и понять, что произошло с Даней. — Ушел искать аптеку. Я сказала, что мне плохо с сердцем, — сообщает Марина Евгеньевна, хватая меня под руку и увлекая в сторону кресел у стены. Она выглядит слишком бодро для женщины, которая плохо себя чувствует, и я вопросительно приподнимаю брови. — У нас есть немного времени, чтобы поговорить наедине. — Что произошло с Даней? — интересуюсь торопливо, ведь его слова не дают мне покоя. Он сказал, что через неделю ему будет восемнадцать, но ведь он отметил совершеннолетие именно в тот день, когда… — Это было не просто сотрясение, да? — Врач сказал, что его память пострадала. Как минимум, он забыл события последнего месяца, — она тяжело вздыхает, и я невольно вздрагиваю. Как такое вообще возможно? — Воспоминания восстановятся, но не сразу. Это должно быть постепенно и без лишних потрясений, иначе его состояние может ухудшиться. Сейчас он думает, что забыл что-то незначительное… Я смотрю на нее широко открытыми глазами. Так значит, они ему ничего не сказали? О нашем расставании, о свадьбе с Глебом, о том, что вообще произошло за этот бесконечного долгий месяц и почему нам лучше не следует видеться… — Подождите… — выдыхаю я, неосознанно вцепившись в ее руку. Все это становится похоже на дурной сон. — Вы хотите, чтобы я ему об этом сказала? — Нет, — качает головой Марина Евгеньевна, и я чувствую легкое облегчение. Мне страшно даже думать о том, что нам обоим придется пережить все это еще раз. — Я вообще не хочу ему обо всем этом рассказывать. Ты представляешь, насколько сильной травмой это может для него стать? Я не переживу, если с моим мальчиком еще что-то случится! — Но как тогда… — растерянно бормочу я, опустив взгляд в пол. На глаза наворачиваются слезы. — Вы ведь не сможете навсегда закрыть его в этой палате. Неизвестно, когда вернутся воспоминания. Может, через месяц, через год… Никогда… Рано или поздно он все равно узнает. Я снова поднимаю на нее взгляд, но когда она смотрит на меня так, снова чувствую себя виноватой. За то, что предала ее сына, за то, что принесла ему такую боль… За эту аварию, за то, что теперь он лежит там, в реанимации, и за то, что ему снова придется пройти через весь этот кошмар… Я виновата перед ней, перед ним, перед всеми… Я так виновата! — Да, конечно, мы не можем его запереть, но врач сказал, что положительные эмоции способствуют скорейшему выздоровлению, — мягко начинает женщина, успокаивающе поглаживая меня по руке. Но этот тон почему-то только сильнее тревожит меня. — В такой атмосфере память восстановится быстрее и без вреда для психики. Поэтому я хотела попросить тебя, чтобы ты… подыграла ему. Сделала вид, что между вами все в порядке, а всех событий этого месяца и правда не было. — Вы с ума сошли?! — выдыхаю, чувствуя, как щеки обжигает жаром. Мои глаза становятся еще больше. — Представляете, как на это отреагирует Глеб?! Он ведь и так ненавидит брата, а если узнает, что мне придется вести себя так, словно бы между мной и Даней все, как прежде, разыграется настоящая буря. Не говоря уже о моральной стороне вопроса и о том, что по церковным законам это тоже считается за прелюбодеяние. — Глебу не следует об этом знать, — произносит она все тем же успокаивающим тоном, и я смотрю на нее во все глаза. Не она ли совсем недавно обвиняла меня в подлости, вранье и лицемерии, а теперь сама об этом просит… — Поэтому я и отправила его за лекарствами, чтобы мы могли обсудить это наедине и прийти к оптимальному решению. — Вы предлагаете мне обманывать обоих ваших сыновей и считаете это оптимальным решением? — шепчу ошарашенно, пытаясь высвободить руку и встать. Но ее хватка становится только крепче. — Простите, Марина Евгеньевна, но я не собираюсь в этом участвовать. Мне дорог Даня, но Глеб — мой муж, и я не хочу причинять ему боль. Ее и так было достаточно. — Я ведь не прошу тебя ни о чем предосудительном! — хмурится женщина, и ее голос становится чуть громче. Видно, что она раздосадована. — Тебе не нужно делать ничего, что дало бы Глебу повод сомневаться в твоей верности. Просто будь рядом с Даней, соглашайся с ним, веди себя нежно и ласково. Я ведь не прошу тебя ложиться с ним в постель. — Уже сам факт того, что вы хотите, чтобы я утаила это от Глеба, является поводом сомневаться в моей верности, — замечаю, ведь знаю, что Глебу неприятно даже мое желание общаться с его братом. Мне не хочется усугублять эту ситуацию. — Мне жаль, что так вышло, но вам лучше поискать другой способ помочь Дане. Мне все же удается высвободить руку, и я встаю, чтобы отправиться на поиски мужа. Но Марина Евгеньевна быстро догоняет меня, преградив дорогу. — Прошу, войди в мое положение, — просит она, и на этот раз ее голос звучит умоляюще. Это заставляет мое сердце дрогнуть. — Мой старший сын все больше отдаляется от меня, состояние мужа становится только хуже, а Даня… Я не вынесу, если потеряю еще и его! Пожалуйста, Ева, я знаю, что у тебя доброе сердце… Помоги мне. Клянусь, как только Дане станет лучше, ни я, ни он больше не станем лезть в вашу семью… — Я… — на глазах снова выступают слезы, а в груди щемит от тоски. Чувство вины захлестывает с такой силой, что становится больно дышать. Это ведь я у нее всех отобрала — Даню, Глеба, и даже ее мужу, возможно, стало хуже по моей вине… — Хорошо… Последнее слово я едва успеваю прошептать как раз в тот момент, когда к нам возвращается Глеб. Он протягивает матери упаковку с лекарством и бутылку воды, после чего подхватывает меня под локоть. — Нам уже пора, — говорит он на ходу, буквально силком утаскивая меня в сторону лестницы. В душе мне так плохо, что я едва переставляю ноги. — Не знаю, что тебе сказала моя мать, пока меня не было, но тебе не следует всему верить. Наверняка ей кажется, что ее драгоценный Даня едва не при смерти, но на самом деле он живее всех живых. Ничего ему не сделается. — Как можно так говорить… — лепечу, пока мы спускаемся вниз по лестнице. По коже вдруг проходится дрожь, и я плотнее кутаюсь в больничный халат, который совсем забыла снять. — Неужели в тебе нет ни капли сострадания? К матери, к брату… — Сострадания? — Глеб усмехается, остановившись на лестничном пролете. Он резко разворачивается ко мне, и я инстинктивно отшатываюсь назад, увидев, каким злым огнем горят его глаза. — К кому? К мелкому, который постоянно портит мою жизнь, или к матери, которая ему в этом помогает? Брось это, Ева… — Что? — шепчу испуганно, и в голове мелькает догадка, что он слышал, о чем мы говорили. Может быть, подошел раньше, чем я его заметила. Вместо ответа мужчина вдруг ставит руки по обе стороны от моей головы, тем самым сокращая и без того ничтожное расстояние между нами и заключая меня в ловушку. — Брось быть для всех такой хорошей, — шипит Глеб, глядя меня прямо в глаза. Я чувствую, как от его близости перехватывает дыхание. — Ты моя жена, и отныне всегда должна занимать только мою сторону. Забудь о Дане и обо всем, что с ним связано. Ты только со мной. — Он твой брат, — напоминаю я совсем тихо, но тут же об этом жалею. Глаза мужчины вспыхивают пуще прежнего. — Семью нельзя предавать, какой бы она не была. — Ты переслушала своих религиозных проповедей, — произносит мужчина сухо и холодно, не сводя с меня темного прожигающего взгляда. У меня по спине проходятся мурашки. — Иногда семья — это те, кто первыми вонзят нож в спину, и уж поверь — я не потерплю этого от тебя…