Невинная грешница

В воскресенье мы с Глебом встаем пораньше, чтобы вместе отправиться в церковь. Признаться, я немного нервничаю, ведь до этого ходила на службу только с родителями, но их компания не приносила мне положительных эмоций. Гораздо лучше было одной, ведь это позволяло мне собраться с мыслями и ощутить покой, которого невозможно достичь под постоянные нравоучения матери. С Глебом все оказывается по-другому. Пока идет служба, мы оба молчим, лишь изредка обмениваясь взглядами, а затем так же молча подходим к иконам, где я решаю попросить для нас семейного благополучия, поставив свечку у ликов Петра и Февронии. Но едва успеваю зажечь ее, как она гаснет, что кажется мне недобрым знаком. Я хмурюсь, и это не укрывается от внимания мужа. — Все в порядке? — спрашивает Глеб шепотом, ведь я сказала ему, что в церкви нужно вести себя как можно тише. Он смотрит на меня немного обеспокоенно. Я неуверенно киваю, пытаясь снова зажечь свечу, но руки вдруг начинают дрожать, и у меня ничего не получается. — Помочь? — Нет, — отзываюсь, решив списать все на некачественные свечи или на сквозняк, но только не на то, что это может быть предзнаменованием чего-то плохого. Я оставляю свечу у иконы и беру его под руку, чтобы увести в сторону. Мне не хочется объяснять, что меня так обеспокоило, ведь Глеб вряд ли сможет отнестись к этому серьезно. — Можем ехать домой. Мужчина кивает, но в его взгляде проскальзывает тревога. Мы выходим из церкви, и я снимаю платок, чтобы подставить голову прохладному ветру. Это помогает привести мысли в порядок и немного успокоиться. Нужно было рассказать обо всем духовному отцу, он бы наверняка убедил меня: это просто свыше пытаются дать знак, что я делаю что-то не так, стараюсь недостаточно сильно… Но это вовсе не значит, что святые отвернулись от нас, отказавшись дать свое благословение. Это все мои личные страхи. — Как тебе в церкви? — интересуюсь, желая сменить тему. Мы спускаемся вниз по каменной лестнице, чтобы выйти за ворота, где Глеб оставил машину. — Не жалеешь, что поехал? — Нет, не жалею, — отзывается он, мягко придерживая меня за руку, чтобы не дать оступиться. С тех пор, как закончилась служба, он выглядит немного задумчивым. — Теперь я понимаю, почему ты любишь приходить сюда. Здесь… тихо, никто не мешает думать. — Верно, — соглашаюсь я, ведь это одна из причин, почему мне нравилось приходить в церковь в детстве. Хотя моя вера всегда граничила со скептицизмом, я всегда чувствовала особую атмосферу подобных мест. — А еще здесь словно бы чувствуешь единение с высшими силами. Я, как и ты, не всегда верила в Бога, но на каком-то интуитивном уровне ощущала, что это место очищения и исцеления. Каждый раз, когда я выхожу отсюда, мне словно бы на самом деле становится легче… — Мне тоже, — произносит вдруг Глеб, и на его губах появляется улыбка. Я поднимаю на него немного недоверчивый взгляд. — Не то, чтобы я вот так просто уверовал, но… в этом есть какое-то таинство, умиротворение, и это заставляет хотеть вернуться… Но не думаю, что это станет моей постоянной традицией. Я улыбаюсь ему, ведь мне все еще приятно, что он пытается разделить со мной важные аспекты моей жизни. Я тоже пытаюсь понемногу приобщиться к тому, что является важным для него и даже начинаю вникать в его рассказы о бизнесе. Следующие несколько недель проходят спокойно и размеренно. Глеб пропадает на работе, в то время как я делаю все, чтобы закрыть семестр без пересдач и долгов, ведь это может помешать переезду, который кажется все ближе. Но я уже точно знаю, что вряд ли продолжу учиться на этой специальности, ведь мой муж убедил меня: я должна попытаться снова поступить на врача, из-за чего стала понемногу готовиться еще и к вступительным. Все идет своим чередом, и единственное, что не дает покоя — звонки и сообщения от Дани, не оставляющего попыток со мной связаться. У меня так и не поднимается рука заблокировать его, но и ответить ему я не могу, продолжая терзаться каждый раз, когда на дисплее высвечивается уведомление, что он снова мне написал. Не знаю, как протекает его амнезия, и что сказали ему родители, когда я резко перестала приходить и отвечать на звонки, но убеждаю себя, что меня это и не касается. Мне нужно думать только о своей семье и о своем муже, отношения с которым становятся все крепче и ближе. Вечерами мы ужинаем вместе, разговаривая обо всем, а затем отправляемся в спальню, ночи в которой становятся всё более жаркими. Мы сближаемся постепенно, шаг за шагом, прикосновение за прикосновением, из-за чего я все больше вытесняю из памяти воспоминания о своем первом травмирующем опыте. Ночь, когда я понимаю, что доверяю ему настолько, чтобы самой захотеть с ним интимной близости, кажется мне волнующей, но волшебной. В этот раз все происходит так, как я этого хочу — медленно, чувственно, нежно… Я первой увлекаю своего мужа в поцелуй, чтобы затем самой снять перед ним ночную рубашку, ощущая только трепет и предвкушение, когда его потемневший взгляд проходится по моему обнаженному телу. — Ты уверена? — спрашивает он, как только я снова приближаюсь к нему, чтобы расстегнуть на нем брюки. Я киваю, припадая к его губам, желая дать ответ через поцелуй, который становится все более откровенным и страстным. Он старается быть предельно нежным и осторожным со мной, но то и дело теряет над собой контроль, прикасаясь и целуя так, как ему хочется. Его ласки кажутся то мягкими и чувственными, то жадными и настойчивыми, что я отчётливо ощущаю, когда наши тела сливаются воедино. — Теперь ты веришь, что я люблю тебя? — шепчет мне Глеб, опираясь на согнутые локти и заглядывая мне в глаза. Его бедра вжимаются в мои, из-за чего низ живота сводит от напряжения. — Да, — выдыхаю в ответ, прикусывая нижнюю губу, чтобы сдержать очередной негромкий стон. Но мужчина высвобождает ее, коснувшись большим пальцем, а затем снова целует меня, заставляя позабыть обо всем, кроме его близости. В эту ночь я не думаю о том, что правильно, а что — нет, позволяя себе довериться инстинктам, которые снова и снова толкают меня в объятья. Я прижимаюсь к нему бедрами, выгибаюсь телом, каждый раз ощущая, как туманятся мысли и растет удовольствие, пока оно не захлестывает меня с головой… Но все же, когда эйфория утихает, а дрожь рассеивается, у меня вдруг появляются сомнения в том, было ли это правильно. Была ли я с ним по-настоящему открыта и честна или пошла на эту близость только по велению тела, а не души. Я на самом деле верю в любовь Глеба, но могу ли ответить ему тем же… Невольно вновь вспоминается погасший огонек свечи, из-за чего крепко зажмуриваюсь. — Мы ведь можем считать это нашей первой брачной ночью? — улыбается Глеб, сгребая меня в охапку, чтобы крепко прижать к своей груди. Его голос отвлекает меня от тревожных мыслей, за что благодарна. Я чувствую себя обессиленной и уставшей, но губы все равно трогает улыбка, и я только киваю в ответ. Сейчас мне действительно хочется верить, что ничего другого и не было, а эта ночь стала началом чего-то большего, чем просто вынужденный брак… Началом нашей семьи… — Хорошо. Поверь, дальше будет только лучше… Он не обманывает меня, ведь каждая следующая ночь действительно кажется мне лучше предыдущей, как и любое утро и любой вечер, которые мы проводим вместе. Я даже не замечаю, как летит время, ведь рядом с ним оно словно бы перестает иметь значение, но вот уже я сдаю последние экзамены и близится наш переезд, но… Все кажется прекрасным лишь до того дня, когда посреди ночи у Глеба вдруг не начинает звонить телефон. Я сразу ощущаю укол тревоги и включаю настольную лампу, чтобы увидеть, как он меняется в лице, слушая чей-то голос из трубки. — Отец умер, — сообщает мужчина сухо и коротко, словно бы это действительно не вызывает у него сильных переживаний. Он встает с постели и идет к шкафу, чтобы одеться. — Нужно съездить к матери. Уладить кое-что. Я скоро. Он выглядит таким собранным, таким спокойным, в то время как я ощущаю, как сердце сжимается от тоски и боли. Не то, чтобы я хорошо знала его отца, нет, мои знания о его жизни ограничивались скупыми сведениями. Он построил бизнес, вырастил сыновей, а последний год тяжело болел, из-за чего Глеб и вернулся в город. Ему становилось то лучше, то хуже, его несколько раз забирали в больницу, но я все равно хотела верить, что он сможет выздороветь. Я вдруг думаю о Дане, который сперва пережил мой уход, а затем лишился отца, и боль становится такой сильной, что начинаю задыхаться. Все эти несколько недель я старалась не думать о нем, не вспоминать его, и у меня вроде бы получалось, но теперь все мысли и чувства вырвались наружу. Мне хочется увидеть его, мне хочется утешить его, ведь я понимаю, насколько сильным должно быть его горе. Отец был для него значимой фигурой, и пусть он говорил о нем нечасто, но всегда с восхищением, а теперь наверняка опустошен. — Я поеду с тобой, — говорю, откидывая в сторону одеяло, чтобы выбраться из постели. Мне не хочется признавать, что все из-за Дани, но все же желание облегчить его боль становится таким сильным, почти всепоглощающим. — Вдруг понадобится моя помощь. — Нет, — отрезает Глеб, и его голос звучит так твердо и жестко, что я вздрагиваю. Когда я поднимаю на него взгляд, мужчина отрицательно качает головой. — Ты останешься дома. Я сам справлюсь. — Но… — я теряюсь, чувствуя одновременно обиду и печаль. Я обнимаю себя за плечи. — Но это ведь твой отец, твоя семья, неужели… мне нельзя быть рядом в такой момент? Они ведь теперь и моя семья тоже… — Твоя семья — это ты и я, — чеканит Глеб, быстро застегивая рубашку. Я остаюсь стоять напротив него, чувствуя себя так, словно бы мне влепили пощечину. — Ты ведь помнишь, что ты мне это обещала, Ева? Тебе ни к чему ездить туда лишний раз. Я сам всё улажу, а ты останешься дома. Последние слова он произносит с нажимом, и я чувствую, что обязана подчиниться. Но на глазах выступают слезы, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки, и я впиваюсь ногтями в кожу в попытке справиться с болью, которая терзает меня изнутри. — Так будет правильно. Поверь, — произносит мужчина уже мягче, приблизившись, чтобы поцеловать меня в макушку. Я молчу, не поднимая взгляда. — Спи. Я скоро…