Невинная грешница

По дороге к дому Глеба меня вновь одолевают тысячи мыслей — о семье, о долге, о предательстве, о том, что правильно, а что нет. Меня воспитывали в уважении к традициям, с тем, что измена — страшнейший грех, а брак — нерушимое и святое. Но, что, если мое решение выйти за Глеба и было тем самым грехопадением, ведь я шла с ним под венец, когда не любила, когда мое сердце тянулось к другому и принадлежало только ему. Что страшнее, измена духовная или физическая… впрочем, мне ведь в любом случае теперь гореть в аду, так почему бы не устраивать себе адские муки хотя бы при жизни, пытаясь забыть того, кого я на самом деле люблю… Мне всю жизнь твердили слушаться родителей, поступать так, как правильно, а не как хочется. Мама так сильно боялась меня разбаловать, упустить, вырастить из меня такую же как моя сестра, что сделала всё, чтобы у меня не осталось собственных потребностей, желаний, чувств, ведь я всегда делала бы то, что якобы велит мне Бог… Да, религия учит нас смирению, терпению, покаянию, но… вряд ли Господь создал нас только для того, чтобы мы мучались сами и мучили других, ведь именно это я и буду делать, если останусь с Глебом. Мне впервые за все восемнадцать лет хочется принять собственное решение. Сделать то, чего я хочу, пусть мне потом всю жизнь придется за это расплачиваться, но это будет то, что выберу для себя сама. Бог простит меня… либо отвернется, но если и так, то мне впервые кажется, что есть вещи и хуже, чем просто быть у него в немилости. Когда я возвращаюсь в квартиру, Глеб уже дома, словно бы чувствовал, что я захочу с ним поговорить. Он сидит на диване в гостиной, глядя на вещи, которые я впопыхах уронила или разбросала, когда собиралась к Дане. При виде меня он встает со своего места, глядя так, словно бы знает, что я ему скажу. — Ты была у него, — произносит он, и я киваю. Никогда не любила врать, да и мне нечего скрывать, в этом плане моя душа чиста. — Я ухожу от тебя, — говорю в ответ, ощутив облегчение. У нас с Глебом были разные моменты — хорошие, плохие. Жизнь с ним напоминала эмоциональные качели, ведь он порой причинял мне боль, убеждая, что любит… Иногда я верила в это, иногда нет, но все равно чувствовала себя неправильной. За то, что не могу дать ему той же любви в ответ, за то, что притворяюсь, за то, что тянусь к другому. Я считала себя неблагодарной, ведь не могу разделить его чувства, превозносила, ведь он так многое для меня делает, жалела того, кому досталась такая ужасная жена… Но правда в том, что этот брак был не моим решением. Он был навязанным, он был ошибочным, и какую бы идеальную картинку не пытался создать для меня мой муж, я изначально не была с ним счастлива, ведь я этого не хотела. Да, он делал мне комплименты и дарил подарки, он клялся мне в любви и обещал мне счастье, но… это не делает его тем, кого я обязана любить, ведь я изначально этого не хотела… Он будто бы тюремщик, который пытается облегчить страдания своей жертвы, оставаясь при этом тюремщиком… У него был выбор, его никто не заставлял вступать в этот брак, он мог отказаться и отпустить меня… Я благодарна, что он спас меня от родителей, что он защитил меня в момент, когда я в этом нуждалась, что помог мне вырасти и окрепнуть, стать сильнее и хоть немного начать думать головой. Но все это не делает его идеальным мужем, лучшим выбором для семейной жизни, ведь человек априори не может стать для тебя «тем самым», если изначально заставил тебя сделать то, чего ты не хотел… «Насильно мил не будешь», а это всегда было насилием, просто я слишком поздно всё поняла… — Ты ведь помнишь, что мы венчаны, Ева? — напоминает мужчина, продолжая смотреть мне в глаза. Его слова словно бы сочатся ядом, а всё в его позе и голосе выдает желание подчинить меня себе. — А это значит, что я никогда не смогу дать тебе развод. — Сможешь, — отзываюсь холодно и жестко, ведь это одна из тех вещей, которые уже успела обдумать по дороге. Да, в какой-то мере венчание означает вечность, но все же есть один момент: — Но я тебе изменила, Глеб. Поцеловала другого. А это значит, что ты в праве требовать, чтобы это венчание признали недействительным. Ты сможешь обвенчаться с другой, а я… уже нет, больше никогда, но это все равно значит, что на небесах наши души не будут вместе. — Это бред, — морщится он, и я пожимаю плечами в ответ. Одни в это верят, другие нет, но я лучше буду верить в это, чем в то, что встречусь с ним после смерти… — Неужели ты и правда думаешь, что он того стоит? Что он будет любить тебя больше, чем я? — Мне не важно, будет ли он любить меня больше или меньше, — отвечаю, упрямо продолжая смотреть в его глаза. В них читаются боль и гнев. — Важно лишь то, что буду чувствовать я. Впервые по-настоящему важно. Он хмурится, покачав головой, будто бы у него закончились аргументы. — Хорошо, — соглашается вдруг Глеб, и я приподнимаю брови. Неужели так просто? — Я дам тебе развод. Духовный, юридический, какой захочешь, но… при одном условии — ты проведешь со мной еще одну ночь. — Нет, — я отрицательно качаю головой, ведь это противоречит всему, во что верю. Я больше никогда не лягу с ним в постель. — Об этом не может быть и речи. Нет! Если ты не разведешься со мной добровольно, я сделаю это через суд. Суть все равно будет в том, что я от тебя ухожу. Мы больше не вместе. Я уже не твоя жена, — с этими словами снимаю кольцо, чтобы положить его на журнальный столик. Я ни на секунду не сомневаюсь в своем решении. Уже разворачиваюсь, чтобы уйти, ведь сказать ему мне больше нечего, но Глеб вдруг меня окликает. Я оборачиваюсь. — Ладно, по-другому поговорим, — хмыкает он, усаживаясь на диван и пододвигая к себе бутылку виски, которую успел открыть еще до моего прихода. Он наливает немного в стакан и опустошает его залпом. — Что, если я скажу, что у твоего любимого Дани ничего не останется? У отца были такие долги, что ему пришлось продать часть бизнеса, а остаток переписать на меня в надежде, что мне удастся удержать его на плаву за счет собственных вливаний. Дом скоро заберут в счет погашения кредитов, а квартира, в которой он сейчас живет, принадлежит одной из дочерних компаний, ведь родители так и не успели переоформить документы. Он останется буквально ни с чем, но если ты примешь мое предложение, я, так уж и быть, отдам ему в собственность квартиру, какой-нибудь средний отель и маленький ресторанчик, которые при хорошем управлении обеспечат вам финансовую независимость до конца дней. Так что? На мгновение я чувствую страх, и на самом деле раздумываю над тем, чтобы принять его предложение, ведь Даня никогда не жил в бедности, и мне сложно даже представить, каким ударом для него станет новость о том, что он потерял не только отца, но и всё, к чему привык в этой жизни… Но… — Мое тело — не разменная монета, Глеб, — отзываюсь, чувствуя, как от всей этой ситуации мне становится противно. Не знаю, на что он рассчитывал, когда предложил мне это. — Я знаю, что ему будет тяжело, но… ему не станет легче от этого предательства. В любом случае, вместе мы со всем справимся. Прощай. — Черт… поэтому я и выбрал тебя… — слышится за моей спиной, после чего сзади раздается звон битого стекла, но я уже не оборачиваюсь. Просто молча выхожу из квартиры, чтобы сделать шаг к новой жизни… По дороге я звоню Дане, который порывался поехать со мной, но я убедила его, что должна поговорить с Глебом сама. Так было правильно. Тем более, меня терзали опасения, что при встрече они подерутся. Я так и не смогла помирить братьев, да и вряд ли теперь смогу, ведь навсегда стану между ними камнем преткновения. Когда приезжаю на место, то первым делом рассказываю Дане об угрозах Глеба, но едва успеваю договорить до конца, как он выдыхает с облегчением. — Но ты ведь не согласилась? — шепчет он, обхватывая меня двумя руками за голову и вглядываясь в глаза. Я снова отрицательно качаю головой, и парень улыбается. — Это главное. Остальное не имеет значения. Ты правильно сказала: мы справимся со всем. Вместе. Он подхватывает меня на руки, чтобы закружить по комнате, несмотря на все протесты, что он все еще слаб и ему может стать плохо. Но Даня будто бы меня не слышит, опустив на пол только для того, чтобы поцеловать — снова и снова, пока не становится больно губам и не перехватит дыхание… но этого все равно будто бы мало, и мне отчаянно хочется стать с ним еще ближе… Этой ночью меня не мучают тревоги и страхи, а задыхаюсь я только от нежности, чувствуя на своей коже мягкие прикосновения пальцев и губ. Даня прикасается ко мне немного неловко и неумело, но старается быть предельно осторожным и внимательным, то и дело заглядывая мне в глаза, словно бы боится, что я передумаю. Но в моей голове нет даже подобной мысли, и я позволяю себе открыться перед ним, чтобы в момент высшей близости на самом деле ощутить, что мы стали одним целым. Это кажется таким правильным, таким прекрасным, словно бы нас с ним действительно благословили на небесах, а все остальное, кроме него, было пустым и неважным. Мы целуемся до умопомрачения, прижимаемся друг к другу так близко, что становится трудно дышать, но я все равно никак не могу насытиться этой близостью. С Даней все ощущается совершенно по-другому — еще насыщеннее, чувственнее, ярче, я получаю удовольствие даже от его взглядов, а когда он меня целует, мне и вовсе кажется, что ничего лучше быть не может. В этот раз я не испытываю чувство вины за собственные ощущения, ведь я не просто обнажаю перед ним тело, я открываю душу, отдаю себя всю без остатка, ничего не желая взамен, наслаждаясь одной только возможностью быть к нему так близко, чувствовать его кожа к коже, ловить каждый вдох, стон, взгляд… Теперь я на самом деле понимаю, почему все придают столь большое значение физической близости, ведь если она происходит по любви, то приносит не просто удовлетворение, а наслаждение, которое не сравнить больше ни с чем. В момент, когда я достигаю пика удовольствия, мне на секунду кажется, что душа покидает тело и взмывает ввысь, чтобы там, в небесах, соединиться с его душой, а затем вернуться обратно, где мы по-прежнему так близко друг к другу, что я чувствую биение его сердца… — Я люблю тебя, — повторяет Даня в очередной раз, переплетая наши пальцы. Он снова тянется, чтобы поцеловать меня, и я улыбаюсь. — Я люблю тебя, — отзываюсь, крепче обхватывая его бедра ногами, ведь мне так не хочется, чтобы он отстранялся. Я желаю вечно любоваться его обнаженным телом и не испытываю никакого стеснения, когда он разглядывает мое в ответ. Словно бы так и должно быть… — Люблю и всегда любила только тебя…