Атом

Дачные участки, на которые вывел группу Всеволод поражали воображение изобилием руин и перекосоёбенными заборами, непонятно как держащимися в полустоячем положении. Более-менее целые дома, а то есть те, кто сохранил хотя бы три стены, были уже облюбованы бездомными исхудавшими собаками, всё, что могло быть съедено, уже давно истреблено их желудками, а глаза, напуганные, дикие, смотрят на людей словно с немым укором, требуя ответа, за что те так невзлюбили всё живое, раз подвергли такому ужасу. Слепой щенок, пищащий среди мёртвого выводка под одной из обездвиженных собак, словно почуяв шанс на спасение, попытался вылезти под солнечные лучи, чтоб люди его заметили, но Кирилл, схвативший Лёшу за руку, не дал тому сдвинуться с места. — А если он заразный?! — Мы заразны не меньше. Посмотри, какой кроха!.. — Пожалуй, Лёша был слишком мягкосердечным даже для этого озлобленного и одичавшего мира. — Его нечем кормить. — Взывает к разуму Гречкин, но Лёша смотрит молящим взглядом на его отца и тот машет рукой, мол, делай, что хочешь, но жрачка всем поровну и кормить псину будешь из своих порций. Серая пискля, названная Тапочком, в честь Лёшиной обуви, с трудом жевала крохотными зубками рыбную консерву, за неимением у Макарова молока, максимально быстро переняла на себя внимание всех молодых представителей группы, игнорирующих и возмущение части старших и попытки их защитить от Виктора. — Каждая скотина, того этого, ко двору, как говаривал мой дед... — Вот и отдал тебя в нашу семью! — Плюнула на землю Людмила, — Чтоб наш двор не пустовал. — Нет, а что ты, я не пойму, вот что ты?! — Тут же возмущается Виктор, и про щенка все взрослые моментально забывают, разнимая чуть ли не дерущихся супругов. Тапочка, не прекращая пищать, пыталась устроиться поудобнее на Лёшиных руках, пока Ирокез пыталась соорудить из старой косметички что-то вроде переноски. Всеволод же, с парой других крепких мужчин, обыскивал дома, необжитые собаками на предмет одежды или полезных вещей. — Молодёжь! Давайте дуйте сюды! — Окрикивает Виктор, одной ногой провалившись в погреб через сгнившие доски. — Лезайте вниз, можа чавойто найдёте хорошего. Можа соленьев тама, ну погреб же! — Разбив остатки досок, представители "молодёжи" переглянулись, решая, кто полезет первым. — Надо, чтоб лез тот, кто весит больше. Если его лестница выдержит, то и остальных тоже. — С намёком глядя на Кирилла, пожимает плечами Ирокез. — Не, лезть должен тот, кого не жалко. — С ответной любезностью кивает он девушке на спуск. — Да что вы как женатики! — Впихивая щенка сидящему на земле Виктору и скинув рюкзак, возмущённо закатывает глаза Лёша, ловко спускаясь вниз, светят фонариком вокруг. Несмотря на то, что находился погреб под землёй, в нем было сухо и относительно чисто, лишь в некоторых местах штукатурка чуть осыпалась на пол. — Ну чавось тама? — Грабли, лопата, кажется, какая-то цепь... — Лёша вглядывается в силуэты предметов, но ничего полезного не видит. — Ты подавай наверх, тут разберёмся, что надо, а что нет. — Склоняется над входом Кирилл и протягивает руку, принимая садовый инвентарь. — На крайняк всегда можно где-то разбить нихуёвый лагерь. За последующие сорок минут из погреба были вынесены многочисленные гвозди, молотки без ручек, ручки без ударной части, перемотанные изолентой топоры, какие-то автомобильные запчасти, канистры с бензином и лезвие от газонокосилки. Еды, на которую так рассчитывал Виктор, там не оказалось, зато Лёша вытащил две лейки и колесо от садовой тележки. — Дальше только какие-то паллеты, я их один не подниму. — Вылезает Лёша и тут же идёт проверять спящего в складках чужой куртки щенка. — Так нехай спит ужо. — Отмахивается Виктор, не позволяя мальчику забрать ребёнка, и направляется к вернувшимся с обыска мужчинам. — Лёша, обувь. — Всеволод бросает Макарову коробку с кедами, чуть испачканными травой, но, в целом, чистыми, от чего ощущение Нового Года, настигнувшее Лёшу на заправке вчера вечером, вновь расцветает где-то внутри. — Как по размеру? — В самый раз. Спасибо! — Вот и выброси это убожество, смотреть больно. — Кивает мужчина на Лёшины тапки, и уходит на осмотр их добычи. Теперь, когда риск переломать себе ноги, из-за слетающей в неподходящий момент обуви, был снижен, Лёша словно заново родился, излучал неуёмную энергию и жажду жизни, чем раздражал и Кирилла, и Ирокез, но те молчали, страшась гнева старших. — Надо решить, куда идти дальше, пока опять не начало темнеть. Есть ли смысл прибиваться к каким-то группам, если половина из них уже потеряла остатки человечности? — Обращаясь к группе, спрашивает Всеволод, непонятно как, но единогласно, избранный Лидером. — Ёптеть, если аж Гречкин за человечность базарить начал, значит миру точно пизда... — Закатывает глаза Ирокез, усаживаясь на землю. — А, типа радиация повсюду и руины вместо городов у тебя подозрений не вызывали? — Тут же бросается на защиту чести и достоинства семьи Кирилл. — Я из Северска. Там буквально был выброс радиоактивных веществ в атмосферу в девяносто третьем. Не Чернобыль, конечно, но тоже тряхнуло. — Пожимает плечами Ирокез. — Так что к таким пейзажам я привычна. А вот к тому, что Гречкин трясётся за чью-то шкуру кроме своей... — Ебло набью, не посмотрю, что девка. — Ну давай! — Тут же подскакивает девушка, привлекая внимание взрослых. — Да вашу мать! Как кошка с собакой, ей богу! Потом подёргаете друг друга за косички, а сейчас заткнитесь, если говорите не по теме! — Оттягивает девушку от Кирилла за шиворот один из мужчин группы, за что получает благодарный взгляд от Всеволода. — Можно где-то в безопасном месте осесть и пытаться собрать людей с округи. Ну и пытаться наладить связь... Хотя как это делать, когда вышки разбиты, я не ведаю... — Пожимает плечами девушка из толпы и ей все поддакивают. Людям было лень куда-то идти, особенно после пережитого стресса. — Чудно, значит идём искать что-то подходящее. Где-то между городами должны быть хоть немного уцелевшие деревни. И, судя по карте... — Всеволод раскладывает карту на земле и несколько секунд изучает. — Ну, километров пятьдесят. — Пиздец... — Вздыхает Ирокез, а Виктор качает ей головой. — Вот же ж молодёжь пошла... Прогулка, это ж, того, всегда хорошо! Калории сжигаешь, ну, природой тама наслаждаешься! К тому же полезно лишний раз подвигаться! — Качает головой Виктор. — Ну не пятьдесят же километров за раз! — Никто и не говорит, что мы пройдём их за раз. Скоро опять стемнеет. — Смотря на небо, качает головой Всеволод. — На руинах ночевать не безопасно, собаки растаскают все сумки. Надо дойти до РосНефти, она километрах в десяти. Часа за три справимся. — Ой бля... — Руки в зубы и пошли! — Бодро подскочил Виктор, забирая у супруги какой-то мешок с найденными вещами и направляясь к дороге. — В другую сторону, Виктор! — Окликает его Всеволод, и мужичок тем же бодрым шагом направляется обратно. — Это я вас просто проверял. — Иди уже, проверятяль недоделанный, сил моих нет на тебя, по что Господь под старость лет мне такое испытание вынес! — Замахивается Людмила на супруга. — То есть ядерный пиздец ей тоже не проблема, да? — Склонившись к Лёше, шёпотом спрашивает Кирилл, а тот лишь тихо смеётся в ответ. — Ты животинку у него забери лучше, а то упиздохает с ней в поля-леса на волне весёлых газов, во век не сыщем. — Лёше приходится зажать рот ладонью, чтоб не заржать как конь. Он догоняет Виктора, забирает сопящую Тапочку и счастливый возвращается к Кириллу, смотрящему на Лёшу с непонятной гордостью. — Чего ты? — Отец-одиночка, в голоде и холоде не бросил своё дитя! — Ой, иди нахер! — Тут же закатывает глаза Лёша, с умилением смотря на сонную мордочку. — На таких как ты и будет держаться мир! — Гречкин, по-братски, заткнись. Не видишь, я молодой отец, мне нельзя нервничать! Так и шли, Кирилл нёс и свой рюкзак и пододеяльник, забитый теперь не только сухпайками но и какими-то консервами и порошками, а Лёша со своим рюкзаком и щенком на руках, слушая бубнёж Ирокеза над ухом. — Бодренько! Бодренько! Ать! Два! Ать! Два!.. — Раздаётся голос впереди идущего Виктора. — Честное слово, если он не замолкнет, я его чем-нибудь тяжёлым ударю... Сколько ему? Семьдесят? Не слишком ли он активен для своего возраста? — Шипит девушка, едва поспевая за темпом группы. — Ну а что ему, к гробу колёсики приделать что ли, и в нем ездить? — Закатывает глаза Лёша. — На свадьбу он так и приехал! — Встревает в разговор Люда. — Сказал, что это день похорон его счастливой холостяцкой жизни. Честное слово, знала б, сколько крови попьёт, заколотила б ему крышку и под алтарём бы закопала. — Кирилл ржёт, признавая в Викторе своего нового кумира, а Лёша удивлённо смотрит на мужичка, ведущего группу, и не может себе представить, что когда-то тот был намного моложе и гораздо неугомонней чем сейчас. Вот Всеволода он представлял примерно как Кирилла, беспечным, может быть с пирсингом... Таким... Ну, раздолбаем, но мозговитым раздолбаем. Людмилу он тоже мог представить молодой. Девушка-сталь с гордой осанкой, Пионерка, Комсомолка и староста класса, а если старше, то обязательно на командирской должности, та, которую все уважают и боятся. А Виктор... — Ать! Два! Ать! Два! Песню запе-вай! — Виктор, нет! — Не выдерживает кто-то из группы, но Виктору было не очень интересно чужое мнение. — День за днем идут года - Зори новых поколений, но никто и никогда не забудет имя ЛЕНИН... — Блять... — Запрокидывает голову Ирокез. — Мы идём по руинам города после ебаной ядерной войны под песни про Ленина. Я, нахуй, в кино каком-то, что ли? — Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой - в горе, в надежде и радости... — Счастливо вышагивал маршем Виктор, словно ему было не семьдесят, а семнадцать. — Чудно, кого ещё вспоминать при Апокалипсисе, правда? — Ленин в твоей весне, в каждом счастливом дне, Ленин в тебе и во мне! — Кирилл снова ржёт, толкает Ирокез в бок и пытается что-то выдавить сквозь смех. — Чего, бля? — Ни слова не разобрав, выгибает бровь девушка, и Гречкин, переведя дыхание, повторяет. — Предохраняйся, а то Ленин в тебе посеет 'евалюцию. — И снова ржёт. — Непорочное, мать его, зачатие! — Конченный... Ну конченный же, ну, скажи ж, Лёш. — Кивает Ирокез на Гречкина, который от смеха уже едва переставлял ноги. — В давний час, в суровой мгле... — Продолжая вышагивать с гордо поднятой головой, словно вокруг какой-то парад, а не выжженная земля, запевает Виктор. — На заре Советской власти, Он сказал, что на земле Мы построим людям счастье... — О да-а, — Тянет Ирокез. — Идём вот с граблями и лопатами, то ли на стройку, то ли на субботник, глаза разбегаются, выбрать не могу... — Кириллу приходится схватиться за Лёшин рюкзак, чтоб не упасть от хохота. — Мы за Партией идём, славя Родину делами, и на всем пути большом каждом деле Ленин с нами! — Гордо восклицает Виктор, кто-то ему в толпе хлопает, а Кирилл утирает слёзы. — Блять, я надеюсь, это конец. Годы шли, маразм крепчал... — Закатывает глаза Ирокез, а Лёша лишь улыбается. — Да ладно, весело же. А то так бы и шли в гробовой тишине... Ещё пару песен спустя и почти предсмертное истерическое состояние Кирилла, группа доходит до придорожного мотеля, неподалёку от которого находилась заправка, но какой от неё смысл, если есть здание с кроватями. Дозиметр показал допустимые нормы, поэтому относительно крепкие мужчины с оружием наперевес, отправились на проверку помещений прежде, чем остальные займут территорию. В здании не было ни света, ни воды, ни газа, зато на заднем дворе стояла водная колонка с активным рычагом, всё ещё подающая воду из колодца, от чего перспектива принять что-то типа душа заставила людей экстренно искать подходящую тару. — Ирокез, спишь? — Тихо, чтоб не разбудить сопящего в плечо Лёшу, зовёт Кирилл. — Нет. — Ленин мешает? — Закусив край одеяла, трясётся от смеха Гречкин, за что тут же получает снайперский бросок подушкой. — Ещё хоть раз, блять, хоть один, сука, раз, ты его вспомнишь, я тебе шею сверну! — Ну тихо... — Недовольно ворчит разбуженный Лёша и Кирилл вынужден успокоиться или, хотя-бы, временно сделать вид, пока Макаров снова не уснёт. Щенок, закопошившийся на самодельной лежанке в косметичке Ирокеза, жалобно заскулил и девушка была вынуждена подняться, чтоб навести ему порошковое молоко, найденное на местной кухне. Кормить щенка пришлось шприцом на десять милилитров, потому что других в аптечках не оказалось, но и это было спасением, потому что как долго этот ребёнок смог бы протянуть на рыбных консервах - тот ещё вопрос. — Слушай... — Хоть слово про Ленина и я перегрызу тебе глотку. — Предупредительно хмурит брови Ирокез и Кирилл замолкает, вновь сотрясаясь от беззвучного хохота. — В мозгу уже застрял этот его "Юный Октябрь"... — Есть такое. — Вздыхает Ирокез, укладывая щенка на пелёнку. — Странный дедок. — Но без него хоть стреляйся. — Соглашается Гречкин и запускает пальцы в Лёшины волосы. — Не представляю, как его жена с ним справляется. — "Не будешь слушаться, Ленину пожалуюсь"! — Так и вижу, как она в Мавзолее стучит по крышке гроба... — Сквозь смех выдавливает Кирилл. — "Ильич, Витёк буянит, воскресай, дай ему пизды!" — Не-не-не, "Забери его на 'еволюцию"! — Хохоча отзывается Ирокез. — Да лягте спать! — Теряет терпение Лёша. — Революционеры, блин... Вставать скоро уже. Завтра опять будете на весь свет ворчать. — Да всё, всё, не бубни. — Пихает соседа по кровати в бок Кирилл и закрывает глаза. — Всем успешной Революции. — Да блять! — Снова начинает ржать Ирокез, но замолкает, прислушиваясь. — Что это? — Тут же напрягает слух Кирилл, приподнимаясь на локтях. — Тапочка в туалет сходила, — Спустя пару секунд тишины, определяет Ирокез. — Кто уберёт? — Я сплю. — Тут же отзывается Кирилл. – Я тоже. — Отворачивается к стене девушка, кутаясь в одеяло. До утра никто так голос и не подал. Пожалуй, этой ночью тапочка Лёше начала нравиться ещё больше.