Атом

Утро наступило. На этом всё хорошее закончилось. Лёша не выспался, Кирилл тоже бился обо все углы, Ирокез едва держала глаза открытыми, пока поила щенка из шприца, а Виктор, чем-то гремящий на импровизированной кухне, готовил всем "Кашу, якусь папка готовил нам по молодости, аж за ушами трещало, так объедались!", в которую входило почти всё, что было в запасе, и перловка, и рис, и консервы и даже пара яиц. Есть это было, конечно страшно, но Людмила, впервые за последнее время улыбающаяся, сидя с тарелкой в руках у окна, вселяла надежду на то, что все потраченные продукты были переведены не зря. — Херня какая-то...— Принюхиваясь к тарелке, брезгливо морщится Дина - одна из самых бесполезных людей в коллективе, быстрее всех устающая, громче всех возмущающаяся и меньше всех что-либо умеющая, оглядываясь на группу в поиске поддержки, но те, уставшие после ночного дежурства и крайне короткого сна, этот комментарий проигнорировали. — Можно было сделать и лучше. — Виктор, вопросительно глянувший на неё, впрочем не успел и рта раскрыть, как это сделала его супруга. — Слухай ты, Куртизанка. Ты хавальник завали, иначе всё, что в него будет попадать в ближайшие дни это Мать-Земля. Сама не почесалась ни разу, чтоб помочь, тебе слова не давали. Сядь и жри. Не голодная, значит мужикам отдай. — Или отдайся. — Ржёт Ирокез, и Кирилл давится чаем от её комментария. Лёша любезно хлопает его по спине, пытаясь смеяться под звук ударов, чтоб себя не выдать, но не выдерживает и утыкается лбом в спину Гречкина. — Она, судя по всему, только давать и умеет, иначе как дожила до своего возраста такой относительно целой... — Шепчет Кирилл. — Хотя я б не дал. Так, на одну звезду. Ни "ол инклюзива", ни программы развлечений. По-старинке, в миссионерской... — Ирокез даже не стесняется своего громогласного хохота, едва не падая с ящика, который использовала вместо стула. Дина, оскорбленно вскинув голову, виляя бёдрами направилась к выходу, вероятно, ожидая, что кто-то её остановит. Но, чем дальше Женщина отходила, тем расслабленнее становилась атмосфера в коллективе. — Странная она. — Задумчиво тянет Лёша, глядя ей вслед. — Да похуй. — Отмахивается Гречкин. — Всё очень вкусно, дядь Вить, спасибо! — Тут же вспоминает про погрустневшего заводилу всей группы Макаров, и ему, словно очнувшись от дрёмы, поддакивают остальные. — Да, кстати, спасибо, Витёк... — Жуя очередную порцию, кивает Кирилл. — Да наздоровьеце! — Тут же расцветает мужичок, тем не менее не отрывая взгляда от беснующейся жены. — Манда крашеная, я ей патлы повыдёргиваю со всех мест, где растут. — Ирокез ухохатывалась, отставив тарелку в сторону, а Всеволод смотрел на этот цирк качая головой, но не вмешивался. Если люди не способны понять, что функционировать в условиях ежедневной борьбы за выживание общество может лишь сообща, то он даже не почешется, чтобы спасать их шкуры. Надо нести ответственность за свои поступки и за их отсутствие. — Доедайте, двинем дальше. Готовность полчаса. Темнеет быстро, не будем терять время зря. И /эту/ позовите обратно. — Всеволод выходит, махнув рукой тому мужичку, который вечно молча брёл за его спиной, куда б тот ни пошёл, чтоб тоже поторапливался, и прикрывает в столовую дверь. — Самое обидное... — Доскребает остатки каши из тарелки Ирокез. — Что тот, кто сейчас эти мутки мутит, мог бы выбрать вместо шалавы кого-то более полезного. — В смысле? — Не понимает Лёша, но догадываясь, что речь про Дину. — Да забей, она фанат теории, что мы живём в симуляции, и всё это не по-настоящему. — Отмахивается Гречкин. — Потому что так и есть. — Пожимает плечами Ирокез, и протирает тарелку тряпкой. — Когда мы умираем, то просто с нас снимают очки виртуальной реальности и мы выбираем следующую игру. Типа или нового перса создаёшь или можешь в мертвяке полетать, прежде чем очки снять. Ну, знаешь эти типов "духи умерших" и всё такое. — Лёша пригляделся к девушке, но, не найдя в ней ни намёка на умственную отсталость, был вынужден признать, что та просто интересно смотрит на мир. — О, ну... Интересная теория. — Эт не теория, братец. — Хлопает девушка Лёшу по плечу и пытается языком вытащить что-то, что застряло в зубах. — Ну а иначе как она оказалась в бункере и как пережила его? Ну точно ж читер. Группа выходит на улицу, холодную и ещё не прогретую солнцем после ночи, но уже освещённую его лучами, как раз в условленное время, Всеволод с его молчаливым напарником идёт следом за Виктором, бодро запевающим "Катюшу" под тихое подпевание Люды, Дина идёт в хвосте группы перед "представителями молодёжи" и вздыхает каждые сто метров, поправляя то лямку рюкзака, то обувь. — Пинка хочется дать для ускорения. — Шепчет Лёша, склонившись к уху Кирилла и чуть покраснев, словно застыдившись этих мыслей. — По такой жопе - грех не дать. — Соглашается Кирилл, абсолютно не снижая голоса. Дина, ползущая впереди, оскорбленно оборачивается, бросая на Гречкина озлобленный взгляд, ведь мог бы и помочь даме, и нагоняет группу. — Честное слово, ещё один закидон и я дам ей не по жопе, а по роже. — Сплёвывает на землю Ирокез. — Я, хоть и не рада, а всё же девкой родилась, мне сама Мать-Природа дала возможность без мук совести пиздить "сестёр". — Гречкин ржёт, оборачивается на Лёшу, несущего в руках Тапочку и протягивает руку, чтоб помочь тому забраться на крутой подъём, поддержав за локоть. Лёша благодарно улыбается, ему уже гораздо проще воспринимать Кирилла рядом, особенно теперь, когда у них появился общий враг. Почему-то за Виктора хотелось чуть ли ни гражданскую войну начать, но пока что троица 'еволюционе'ов только переглядывалась и никаких действий не предпринимала. — Может с горки её толкнуть? Или... Ну, не знаю, в какую-нибудь радиоактивную лужу макнуть головой? — Предлагает Ирокез, когда спустя полтора часа обсуждений с Лёшей бурной молодости, Чумного Доктора и построения теорий о том, что именно он и спровоцировал ядерный конфликт, Дина начала высказывать своё "Фе" на тему того, что Ирокезу не мешало бы интересоваться чем-то более женственным, а не всякой политикой и супер-героями. Одного ответного "Слышь, бля" было достаточно, чтоб Женщина поумерила пыл своих нравоучений и переключила внимание на идущих впереди. Лёша весь оставшийся был странно молчалив. То есть, он был молчалив как обычно, но Кириллу молчащие люди на подсознательном уровне не внушали доверия. — Устал? — Наконец не выдерживает он на одном из привалов, потому что марш-бросок на пятьдесят километров растянулся во времени, Кирилл. — Не очень. — Мотает головой Лёша, наводя кормёжку для Тапочки, уже отрастившей пузико, и теперь похожей почти на шарик. Группа, рассевшаяся вокруг костра, не обращала на младших внимание, но те всё равно общались почти шёпотом. — А чего такой грустный? — Скучаю по ребятам... Сложно, когда в памяти ещё вчера смеялся с ними в музее, а сегодня сам чудом жив и непонятно, где они... Ну, просто тоска напала. — Кирилл садится рядом, задумчиво вертит какую-то веточку в руках и ломает её, отбрасывая в сторону. — Да живы по-любому. В больнице тоже был подвал, туда просто не все поместились. Встретитесь ещё. — Кирилл замолкает, не зная, что добавить. — Надо радоваться тому, что есть. Не думал, что скажу это, конечно, но сам в ахуе, полгода назад почти каждый день то бордель, то пивнуха. А тут смотри-ка, марш-бросок с песнями про Ленина тяну. — И... Как ты привык? — Отложив шприц и спустив Тапочку на землю, чтоб "потрясла жирком", поднимает на него взгляд Лёша. — Сначала был в ахуе, особенно когда батя тебя из машины скорой забрал и назвал сыном, чтоб больного пропустили в Убежище. Потом, наверное, больше в шоке находился пару дней и не верил во весь пиздец. Бара в бункере не было, приходилось как-то переключаться. Отец тогда часто организовывал людей, потому что этот пиздец, в котором мы жили, не был никак благоустроен, а потом и меня начал брать к людям, чтоб с ума не сошёл. Я, наверное, из-за него и выдержал. Хотел заистерить, а он такой "Повзрослей наконец-то, инфантильный ты мудак", знаешь, таким голосом... А я посмотрел в его глаза, а там такое же отчаяние... Такой же страх перед неизвестностью. Я впервые понял, что он не Отец, а человек. Такой-же как я. И он тоже умеет, ну, бояться, переживать... И, несмотря на это, пытается помочь другим отвлечься. Стало, наверное, стыдно. Вот и... Не знаю, повзрослел? — Лёша сидит, задумчиво смотрит на то, как Тапочка изучает лежащий перед ней обломок толстой ветки, оценивая степень угрозы, а сам не знает, что сказать. — А мне как повзрослеть? — Кирилл удивлённо выгибает бровь. — "Повзрослеть" не значит "жить на похуй", Лёш. Взрослые тоже переживают, особенно за нас, как за младших. Ты хорошо справляешься. — Кирилл обнимает его за плечи и притягивает к себе. — Не вешай нос. Вот у тебя теперь есть я. И Ирокез. И Дина-полторы-копейки-в-час. — Лёша улыбается на глупую попытку соседа пошутить, и кладёт голову на его плечо. — И Тапочка вот, шнурок сейчас твой сожрёт. — Лёша тут же подскакивает, наклоняется, чтоб спасти недавно приобретённую обувь от "зверской расправы", а Кирилл, дождавшись, пока "Гречкин" поднимет щенка на руки, снова притянул его к себе. — Отдыхай. Скоро снова в дорогу, я надеюсь, после того, как дойдём до тех домов, сядем уже и будем дом обживать, а не шароёбиться по свету. — Да уж... И тоскливо, и одиноко, и... Не знаю, уюта хочется хоть какого... — Вздыхает Лёша, а Тапочка лезет к Кириллу на колени, пища от недовольства, что никто не пытается ей помочь. — Пискля, а, Пискля, чего тебе? — Подставляет ладонь Гречкин, чтоб щенок на неё залез, и трясёт ребёнка, с нежностью глядя на то, как та фырчит и пытается присосаться к его пальцу. — К мамке хочешь, да? Слышь, Мать, ребёнок опять голоден, иди корми. — На пузо посмотри? Куда её кормить, она лопнет нахрен. — Возмущается Лёша. — Она еле лапками до земли достаёт, настолько отъелась. — Вот видишь, Пискля, не любит тебя мамка. — Вот сам и корми, Папаша. — Показывает Лёша язык, а Гречкин посылает ему воздушный поцелуй и впихивает щенка обратно. — Ты у нас Мамаша, ты и корми, а я Добытчик, пойду добуду план похода. — И, отыскав взглядом отца, Кирилл направляется к нему на другой конец обжитой поляны. — Добытчик, блять... Хуитчик. — Заматывает щенка в тряпки Лёша, чтоб тот не замёрз на поднимающемся ветру и тоже встаёт. Не сиделось ему, хотя ноги уже гудели с непривычки к таким прогулкам. — Та забей. — Зевает Ирокез, откидываясь на рюкзак, как на подушку. — Скоро вернётся. А щенка не приучай много жрать - не прокормим потом. — Лёша кивает и направляется к Виктору. В коллективе на удивление было тихо, хотя Людмила, вновь обозлённая на весь белый свет, едва не метала глазами молнии. — Вот же ж... Только пусть вылезет из под Всеволодова крыла, я ей, овце поганой... — Что опять случилось? — Склоняет голову на бок Лёша, глядя на взбешённую женщину с некоторой опаской. — Эта сука назвала меня "Сухим Изюмом"! Я ей весь её виноград одной иголкой сдую, пусть только попадётся! — Лёша едва успел отпрыгнуть, когда Люда пролетела мимо, направляясь к Всеволоду, общающемуся с сыном, за спиной которой маячила виновница ссоры. Топор в руках Людмилы почему-то заставил вспомнить, что в деревнях люди сами и курей, и гусей обезглавливали, иногда и свиней забивали своими силами... — Дина... Будет жить? — Если Всеволоду сил не хватит, то нет. — Качает головой Виктор, с улыбкой убирая точильный камень в рюкзак. — Вот такую я её и полюбил... — Вы, кажется, на свадьбу в гробу приехали? — Так то свадьба, а полюбил я её потом. Дай бог памяти, наверное лет через десять, у нас уже пятеро мелких было и ждали ещё Юльку... Или то Софа была... Или, может даже Маришка... Кто это, погоди... — Виктор по пальцам считает своих детей, несколько раз начинает заново, ошибившись в последовательности, смотрит потерянным взглядом на Лёшу и вздыхает. — Не помню, вот же ж... Количество помню, имена помню, а кто за кем - нет. Ну не суть. Зато Людка огонь была баба. Вся деревня за ней гонялась. Тебе тоже надо любовь найти. — Треплет Лёшу по волосам Виктор. — О! Смари, ну гляди же! — У Макарова за спиной раздался визг, ор и мат, даже оборачиваться было не нужно, чтобы понять, что началась потасовка. — Она и сейчас не хуже чем была... Я-то женщину бить не могу, а Людка... Вот Люда моя... — Лёша оборачивается как раз в тот момент, когда к ним с Виктором подходит Кирилл. — Ты сейчас охуеешь! — Я уже... — Неуверенно мнется Лёша, пытаясь разглядеть происходящее. — Дина пыталась настучать моему бате, что Людка на неё бочку пытается катить... Может, конечно, она так хотела батька моего склеить, хуй её знает, но не суть. Людка ей топором косу отъебенила. Прикинь. Суровая Советская мода. Я в ахуе. — И правда, у Дины от волос осталось лишь обрубленное каре, а Коса валялась под деревом, в ствол которого почти по рукоять вонзился топорик. — Вот за то я тою Людку и полюбил... — Улыбается Виктор, не пряча горящий взгляд. — Та ещё стерва, но якась любимая, правда ж? — Он качает головой, топчется на месте, но не находит ни одного цветочка на земле, поэтому идёт к супруге с пустыми руками. — Я б от такой даже с подводной лодки сбежал... — Тянет Кирилл, а Лёша закатывает глаза. — От такой бы не сбежал, она б за яйца в ежовых руковицах держала. — Ага. В ежовых. Из противотанковых ежей. — Ржёт Гречкин, и приобнимает Макарова за плечи. — Скоро уже дойдём. Часа полтора осталось. Бля, если б не в обход шли, уже давно б были на месте. Ты, короче, давай, потерпи чутка, держись, счастья, здоровья. Сумку бери и попиздохали. Лёша издаёт мученический стон и возвращается за рюкзаком. — Но пиздец у них, конечно, высокие отношения... — Качает головой Лёша, когда группа полностью собралась к последнему забегу. — А хули ты хочешь? Высокие отношения, это тебе не секс на люстре. — Пожимает плечами Кирилл. — Там нужна искра. — Главное, чтоб она не сожгла нахуй семейное гнёздышко. — Зевая отзывается Ирокез и пинает камушек. — Хочу зарубиться к контру. Или в Ассасинов. Пиздец, как жить без компа? Но её причитания остаются без комментариев. Лёша всё ещё прокручивает в голове события этого дня, а Кирилл просто идёт рядом, иногда заглядывая в те тряпки, которые Макаров несёт в руках, чтоб посмотреть на спящую Тапочку. — Мне кажется, она вообще в туалет сходила. — Смущённо краснеет Лёша, а Кирилл закатывает глаза. — Безответственная мать, никак ребёнка не можешь к горшку приучить! — Не переживай, приучу к твоим ботинкам. — Злорадно отзывается Макаров и Кирилл предпочитает промолчать, чтоб не нарываться на добрые слова.