Атом

Посёлок городского типа на пятнадцать двух-трёх-пяти-этажных домов с детским садиком и небольшой школой, до которого дошла группа, стоял в запустении, смотрел на пришедших глазницами разбитых окон и пытался приветственно мигать лампочками над входными дверями. Скрипучая ржавая качель, шатающаяся на ветру, запевала в унисон с покосившимися турниками, на которых сохла уже покрытая новой грязью простынь, или, возможно, это был пододеяльник... — Я не вижу людей и, наверное, это к лучшему. — Щурится Всеволод, внимательно осматривая дома. — Тот дом выглядит как-то лучше, предлагаю начать с него. — Указывает он на деревянный двухэтажный дом, у которого в одном подъезде находилась почта и библиотека, а во втором пункт оказания медицинской помощи и аптека. — А что за место? Где мы вообще? — Уточняет Лёша у группы, осматривая дома и морщась от противного скрипа качелей. — ПГТ "Милое". — Кивает на табличку около въезда Кирилл, а Лёша не сдерживает смешка. Ироничненько. — Так, молодёжь, обыскивайте его, мы будем искать место для ночёвки. Если что-то найдёте - выносите на детскую площадку. — Принимает решение Всеволод и остальная группа направляется осматривать пятиэтажку рядом. Дина, впрочем, остаётся с Кириллом, Лёшей и Ирокезом. — Не понял, Мадама? — Та лишь оскорблённо вскидывает голову в ответ. — Он же сказал "молодёжь осматривает этот дом". — Как умственно отсталому поясняет она. — Он так и сказал. — Соглашается Ирокез, подходя к Женщине со спины. — А такие как ты осматривают панельку. Понимаю, ты предпочитаешь другую панель, но в условиях апокалипсиса жопой можешь покрутить и в этой. Пиздуй, пока ебало не снесла. — Сплёвывает на землю Ирокез и воинственно сжимает кулаки. Дина уходит, сыпя проклятиями на "молодёжь", а Кирилл показывает ей вслед средний палец. Ведь что группе самое главное? Правильно, взаимность. Отделение Почты России, на окнах которого с обеих сторон стояли решётки, вероятно для того, чтоб любящих свою работу сотрудников не пытались похитить в середине рабочего дня, встретило Лёшу и Кирилла пылью и земельным запахом. Пока Ирокез осматривала больничку и аптеку, оба парня собирали все завалявшиеся посылки, газеты, остатки непроданной еды и даже исправный генератор с полупустой канистрой бензина. — А что у тебя с Ирокезом? — Оборачиваясь к Кириллу, интересуется Лёша, логично предположив, что если они ровесники и, по сути, единственные в группе на одной ступени интересов, то, наверное, не просто дружат. Тапочка, спящая в одной из коробок, сборы успешно игнорировала. — А что у меня с ней? — Вытаскивая кучу мелких анонимных пакетов с товарами из ящика, поворачивает голову Гречкин. — Ничего. Так, общаемся. В доску свой пацан просто. Влюбился что ли? — Подмигивает он Лёше и хитренько улыбается. — Нет, просто интересно, как вы оба справляетесь с одиночеством... — Ой, бля, малой, опять ты за своё. — Вновь поворачивается к ящику с товарами Кирилл. — Как в Советском Союзе - превозносим ручной труд, если ты об этом. — Я про эмоциональное состояние, а не... Про пошлость. — Смущённо вытягивает из шкафа товар с маркировкой «ОСТОРОЖНО! ХРУПКОЕ!» Лёша. — Я думаю, в условиях конца света, дрочка - последняя в списке проблем современного мира. А эмоционально... Пока нормально, у меня и до этого постоянных девок не было. А если накроет, то я, скорее, тебя засосу, чем её, мне не в кайф расставаться с яйцами, я слишком молод для этого. А тебя опять тоска заела? По любимой тревожишься? — Да нет. — Пожимает плечами Лёша. — У меня никого не было. Просто, мы пока шли, я подумал... Будет обидно умереть... Ну... Дтнком... — Последнее слово он бормочет едва слышно, покраснев до кончиков ушей и едва не с головой скрывшись за дверцей шкафа. — Чего? — Говорю... Обидно будет... Ну... Да ладно, не важно. — И через пару секунд тишины добавляет. — Забей. — Ты чего, не целованный что ли? — Раздаётся голос Гречкина прямо над ухом, Лёша вздрагивает, замирая с какой-то коробкой в руках и вновь краснеет, боясь повернуться. — Нет, что за бред, я вообще был любимцем всех девчонок в классе и... И... Ну, я... Нет, я, конечно, не был, но, то есть... — Бля... — Гречкин не сдерживает хохота, а Лёша утыкается лбом в полку шкафа. — Да заткнись. — Он уходит в зону выдачи товаров, пока Кирилл ржёт в соседней комнате, и собирает вещи в кучки, по их характеристикам. Мягкое в одну сторону, хрупкое в другую, мелкое тоже отдельно. — Слышь, Мать, сюда иди. — Лёша очень не хотел этого делать, но послушно вернулся к Кириллу и, облокотившись на стену, возмущённо уставился на него. — Не к стене, а ко мне. — Зачем? — Чуть прищуривается Лёша, светят фонариком Кириллу в грудь. — Как зачем? Ты - мать, я - папаша. — Как само собой разумеющееся, поясняет Гречкин. — Как у нас могла появиться Тапочка, если ты не целованный? — Он сам подходит ближе, прежде, чем Лёша успевает обдумать услышанное, и ставит руки по обе стороны от головы "Мамочки", после чего чуть склоняется к его лицу. — Не могу ж я позволить матери-героине, растящей детёнка в такие тяжёлые времена остаться без своего крепкого мужского плеча. — Лёша низко опустил голову, чтоб скрыть алеющие щёки, хотя в темноте помещения, которую нарушали только тусклые лучи фонариков, их и так не было видно, и зажмурил глаза. — Ну... Пошутили и ладно. Работать давай?.. — Дам. Но позже. Давай, заюш, один раз живём и тот рискует стать коротким. — Приподняв Лёшину голову за подбородок, всё ещё смеётся Кирилл. — Так я же мальчик... — Поверь, я заметил. — Просунув колено между чужих ног, вновь оскалился в улыбке Гречкин, и мягко коснулся Лёшиных губ своими. — Только не реви, лады? Впечатлительный ты мой. Зато теперь умирать не так страшно, а? — Подмигивает Гречкин, быстро чмокает Макарова в губы и возвращается к почтовым посылкам, а Лёша съезжает по стенке на пол. Ноги, внезапно, ослабли, да и усталость, накопленная за весь день, дала о себе знать. — Поверить не могу... — А? — Не расслышав Лёшин голос из-за шуршащих упаковок, отвлекается от своего дела Гречкин. — Чего? — Ничего. В ахуе сижу. — А-а, ну сиди. — И снова выгребает пакеты, теперь уже с других полок. — Где дочь, Мамаша? — И Лёша, словно только что вспомнив, что так-то их было тут трое, резко подрывается встать, но хруст колена, звук которого услышал и Кирилл, заставил его замереть. — Ой... — "Ой"? Бля, скажи, что это что-то под ногами хрустнуло... — Колено. Больно... — Вновь сползая на пол и пытаясь распрямить ногу, едва не плачет от боли Лёша. — Йоп твою Анталию... Да Витёк и тот здоровее... Сиди, сам найду. Где оставил? — В коробке около окна. — Тихо отзывается Лёша, и Кирилл уходит в соседнюю комнату. А Макаров, выпрямив ногу, касается пальцами губ и опускает голову. Да черт возьми, это был даже не поцелуй, что ж он так на это реагирует? Это так, детская шалость, он просто коснулся губами... Сухими, обветренными... Просто коснулся. Дважды. Ну, это просто... Не поцелуй. Ничего серьёзного. — Ты как, инвалид? — Возвращается в комнату Кирилл, всовывая Лёше Тапочку. — Жить будешь? — Куда уж денусь? — Вздыхает Лёша и встаёт, опираясь на руку Кирилла. — Всё, не болит. — Сделав пару шагов, отпускает Макаров его руку и оглядывает кучу пакетов. — Как-то надо выносить всё на улицу... — Он замолкает, чувствуя, как чужие руки скользят по его талии и сильнее прижимают к груди Гречкина. — Лёшенька, а, Лёшенька, что ты так робко щебечешь? Я тебя смущаю? Или наш невинный, подчёркиваю это слово, поцелуй? — Кирилл склоняется к уху своей жертвы, руками забираясь под куртку, и прикусывает хрящик уха. — Хочешь Папочка Кирилл научит тебя взрослым поцелуям? — Лёша искренне пытается вывернуться из цепких рук, но Гречкин лишь посмеивался и всё сильнее прижимал его к себе, пока Макарову действительно не стало трудно дышать. — Хочу прижать тебя к стене. И прижаться всем телом сзади. Давай поможем друг другу, Лёш? Много времени это не займёт. — Боже... — Макаров прикрывает глаза, замирает, Тапочка копошится в его руках и Лёша пытается использовать её как аргумент, но Кирилл откладывает сопящий свёрток на стол, и Лёша остаётся безоружен. Позволяет довести себя до стены и навалиться всем весом сзади, сам запрокидывает голову, тяжело дыша, желая большего... — Прижмись ко мне. Так, как сам этого хочешь. Сделай это, стесняться некого. — Если... Руки-то грязные, как потом... — Лёшу прерывает шорох упаковки из-под влажных салфеток. — Давай лапки. Если бы Лёше год назад сказали, что тот, кто сбил его сестру на машине, будет целовать его в заброшенном здании Почты России, прижиматься к нему возбуждённым членом, поощрять ответные неумелые попытки приласкать со стороны Макарова... Он бы вызвал несчастному Неотложку. — Активнее, Мамочка. — Шепчет Кирилл, разворачивая Лёшу к себе, и садясь на стол рядом с Тапочкой, раздвигая ноги. — Не бойся меня. Лёша сам не понимает, как они начинают целоваться, он, вроде, даже не планировал, не то чтоб всё остальное было внесено в распорядок дня, конечно, но всё же... Когда язык Гречкина касается его языка, Лёша прикрывает от смущения глаза, ему кружит голову нехватка кислорода и стресс, он абсолютно дезориентирован в пространстве и не воспринимает ничего, кроме тёплого Кирилла под своими руками. — Пацаны, вы где? — Раздаётся где-то в входных дверях голос Ирокеза. — У меня батарейки сели на фонарике, нет запасных? — Пусти... — Тихо шепчет Кирилл, пытаясь расцепить руки всё ещё потерянного Лёши. — Любовь моя, солнышко, надо увести её, слышишь? — Эу?! — Щас! — Отзывается Гречкин. — Секунду! Стой там! — Лёша отходит к стене, а Гречкин спешит выйти, чтоб Ирокез не заметила в комнате ничего подозрительного. — Вот, возьми мой, нам одного хватит. — От души душевно в душу. — Отмахивается девушка и выходит. Когда Кирилл возвращается в комнату, Лёша сидит на полу, дрожит и, кажется, плачет. — Что случилось за те несколько секунд, что меня тут не было? — Садится Гречкин рядом, но Лёша тут же пытается отстраниться. — Э, нет, Мать, сядь. — Перетягивает Макарова к себе на колени Кирилл и крепко держит за бёдра. — Что стряслось? — Что мы, блин, наделали? — Чуть истерично восклицает Лёша, с трудом сохраняя ровное дыхание. — А что мы наделали? — Пожимает плечами Гречкин. — Почту ограбили? Так я боюсь, она б уже никому ничего не доставила. — Гречкин! Мы... Мы же... Ну... — Засосались, да. Да ладно, все натуралы так делают. К тому же, неужели никогда не было мысли дать другу? Или хотя бы поцеловать. Всё в норме. И если захочешь повторить, то я не против. Но да, надо ускориться, на улице уже темно, нас могут потерять. — Гречкин помогает Лёше подняться и собирает посылки в мусорные мешки. — Ты же захочешь повторить, да? — Лёша молчит, смущённо глядя на Тапочку и поправляя её гнездо. — Не знаю. — Лёша. — Хочу, но... — Ну и всё. Собирай тут вещи, время останется - повторим. Или ночью, если будем одни. И Лёша смущенно принимается помогать Кириллу.