Кубок теней

      Июльский воздух имел особый запах. Скошенная трава и летний ветер — он уносил её в другое время. В другое место. В другую жизнь.       Этот запах напоминал о яде, циркулирующем в её крови.       В её голове.       Внутри неё.       Июль вынуждал осознавать, как отчаянно ей нужно было выплеснуть его. Но Гермиона не могла.       Этот яд изводил, не оставляя сил. Но не в виде ломоты в костях из-за доведённого до предела физическими нагрузками тела или заторможенности переутомлённого мозга.       Её изнеможение было иным. Более глубоким — оно неосязаемой, удушающей массой роилось глубоко в душе. Гермиона тосковала по оцепенению, что когда-то защищало её, и по кратким вспышкам боли, прорывавшимся сквозь бесконечную прострацию.       Она могла списать это на недостаток сна, на изнуряющие ночные тренировки или на умственное напряжение, приходящее вместе с осознанием потери рассудка. На шёпот и свист. На мольбы о помощи и пение птиц.       Но это было не так. Тело не болело. В голове царил хаос, но у неё всё равно каким-то чудом получалось держаться за край обрыва, не давая себе сгинуть.       Гермиона устала, и в то же время она не чувствовала усталости. Потому что с ней уже происходило такое. В другой жизни. В другой комнате. В другом призраке крови и зелени.       У этого яда имелось название, но эти четыре буквы не могли вместить в себя всю его необъятность. Бесконечное, всепоглощающее, сокрушительное истощение. Смешанное с сожалением, виной и любовью, которой некуда было деться.       Имя ему — горе.       Гермиона знала его слишком хорошо. Потому и понимала, что в его непостижимой тяжести виновата она сама. Горя по погибшей птице хватило, чтобы разбить окно в спальне. Птице, чья жизнь переплелась с её за долю секунды до столкновения со стеклом. Их совместное существование длилось в пределах звука ломающихся костей. Мгновение, когда одна жизнь оборвалась, а другая — только началась.       И всё же вина и горе в тот день высвободили магию. Почти невозможность для обычного семилетнего ребёнка. Редкость среди детей-волшебников.       Но вместе с осознанием и сочувствием приходила боль. Боль любви и мука утраты. Гермиона ощущала всё это — перманентно. Ярость легко направлялась, но горе являлось петлеобразной веной без начала и конца. Оно текло по сердцу и мозгу. Постоянно. Неумолимо. Безжалостно.       Когда был убит Гарри, Гермиона думала, что умрёт. В каком-то смысле, возможно, так оно и произошло. Теперь с уходом из жизни Сьюзен появилась новая вена. Новый виток в бесконечной петле.       Когда любовь и горе не находили выхода, им оставалось устремляться лишь внутрь. Как тянувшее в бездну притяжение, под которым она задыхалась. Мёртвый груз на душе.       И он был очень тяжёлым. А она бесконечно устала.       Опуская ноги в ручей, Гермиона отчасти ожидала, что русло поглотит её целиком. Что течение утащит её к самому ядру земли — слишком уж велика та ноша для земных законов гравитации.       Но она смотрела на гальку и воду. Малфой смотрел на небо и облака. И, как обычно, никто из них не говорил.       Если он и знал что-то о поющем ночном посетителе, появившемся у её двери, то никак этого не показал. Он был расслаблен, спокоен и лёгок. Вероятно, именно поэтому он и прятал камни в карман. Без них его бы унесло дуновением ветра.       Без сочувствия не было боли. Не было горя. Не было тяжести. Наверняка у него свободные вены. Незапятнанные.       Чистые.       Она не была чистой с семи лет. Её составляли неправильные вены. Запутанные. Грязные.       Возможно, говорили правду. Она родилась в мире, которому не принадлежала. Быть может, ей вообще не следовало появляться на свет.

***

      — Куда ты пропала? — тихо спросил Малфой, прорезав тишину в комнате.       Гермиона нехотя оторвала взгляд от стоявшего у противоположной стены пианино, на которое смотрела последние несколько часов.       Раньше она играла. Не потому, что ей нравилось, — Гермиона никогда не любила заниматься тем, к чему не имела природного таланта. Её движения были технически совершенны, хотя в детстве она ни разу не занимала призовых мест в конкурсах. Учительница, у которой Гермиона брала уроки игры на фортепиано, говорила, что ей не хватает души. Что главное — чувствовать произведение, а не просто играть то, что написано на нотном стане. Музыка — история, и нужно рассказывать её руками.       Гермиона была никудышной рассказчицей.       Однако она продолжала учиться — родители долгих восемь лет заставляли её ходить на эти занятия. Им казалось, что если они отдадут её играть в церковном хоре, то, возможно, она обретёт веру в Бога. Но это лишь усилило презрение Гермионы к нему, словно он в качестве личного наказания отправил её на уроки фортепиано к миссис Чернигофф.       В основном учительница давала задания играть Фредерика Шопена, которого любила больше всего на свете. Гермиона выучила львиную долю его произведений потому, что у неё не было выбора. Но только одно по-настоящему отозвалось в ней. Именно его она постоянно играла дома на изношенном пианино. Практиковала ради удовольствия, а не ради совершенства. Произведение, благодаря которому она оказалась хотя бы на шаг ближе к тому, чтобы найти свою душу.       — Грейнджер, — повысил голос Малфой. — Ты снова исчезла.       Гермиона сосредоточилась на нетронутом пазле, размышляя, как все эти разрозненные кусочки вообще могут сложиться в единую картину.       — Да, — просто ответила она.       — Почему?       Гермиона кинула взгляд на Малфоя, уловив едва заметную складку между его бровями.       — Какой сегодня день? — хрипло.       Складка стала глубже.       — Понедельник.       — Число?       — Двенадцатое июля, — медленно произнёс он, внимательно осматривая её серыми глазами. — Ты здесь чуть больше месяца.       Двенадцатое июля. Значит…       Раздался резкий стук в дверь, заставивший Гермиону вздрогнуть. Она подскочила с места, вынуждая Малфоя выхватить палочку.       — Прошу прощения за беспокойство, — вежливо подала голос миссис Малфой.       Женщина встала в открытом дверном проёме, опираясь изящной ладонью на косяк, и окинула взглядом пару. Её кожа будто светилась — нет, мерцала.       Малфой вздохнул и убрал палочку в кобуру.       — В чём дело, мама?       Гермиона, прищурившись, пыталась поймать переливы тёмных пятен, которые то и дело проступали на её сверкающей коже.       — Мне нужно кое-что с тобой обсудить, — тон Нарциссы был спокойным.       Похоже, Малфой не заметил странного мерцания. Он коротко кивнул и перевёл взгляд на Гермиону.       — Я ненадолго, — бросил он ей.       Но она не услышала — глаза по-прежнему были прикованы к миссис Малфой. Женщина отвернулась от её пронизывающего взгляда и быстрым движением головы велела сыну следовать за ней. Этот жест оголил её длинную шею и…       Это были следы укусов?       Малфой с матерью исчезли в коридоре, закрыв за собой дверь.       Оказавшись в опустевшей комнате, Гермиона замерла, моментально вынырнув из тумана после неожиданного вторжения. Она снова устроилась на софе, уже примявшейся с одной стороны, и вернулась к своему прежнему занятию: продолжила гипнотизировать взглядом стену.       В голове начало тикать.       Тик. Тик.       Проклятье.       Гермиона вновь поднялась и принялась мерить комнату шагами.       Тик. Тик. Тик. Тик.       Она понимала, что это глупая идея, которая повлечёт за собой неприятности. Но, чёрт, она не любила чего-то не знать.       Осторожно прижавшись ухом к двери, Гермиона попыталась прислушаться.       Ничего.       Видимо, он наложил заглушающие чары.       Тем не менее Гермиона продолжала вжиматься в дерево. Закрыв глаза, она отгородилась от звука собственного дыхания и усилием воли заставила себя найти его голос.       — …ни в коем случае.       Гермиона поражённо попятилась, решив, что ей почудилось. Она потрясла головой, чтобы прояснить её, и снова прислонилась к двери, на этот раз приложив к уху ладони.       — Ты сделаешь это. Мне пришлось приложить немало усилий, — пробормотал второй голос.       — …не моя проблема.       Звук был сильно приглушён и слегка искажён. Гермионе приходилось концентрироваться на каждом слоге, чтобы разобрать слова. Но даже так она упускала некоторые фразы, из-за чего становилось довольно трудно поймать нить разговора.       — …ребёнок. Он не в безопасности.       — Он не в безопасности здесь! — показалось, что мужской голос выругался. — Что, если…       — …слишком опасно.       — …далеко от восточного крыла.       — И приблизить его к Грейнджер? Этого не будет.       Сердце учащённо забилось, когда Гермиона разобрала в разговоре свою фамилию.       — Она не станет.       — Ты не знаешь, на что она способна.       — …мои покои. Я буду с ним всё время.       — А если он решит просто взять и зайти? Что тогда? С Грейнджер и так нелегко.       Пальцы покалывало, а в ухе, прижатом к твёрдой поверхности двери, пульсировала боль.       — Я установлю защитные чары, — пояснила Нарцисса. Теперь её голос стал различимым.       — Он просто пройдёт сквозь них! — рявкнул Малфой.       Гермиона прислонила ладонь к груди, желая успокоить ускорившееся во сто крат сердце.       — …шансов больше здесь, чем там, где он сейчас.       Малфой раздражённо выдохнул.       — Почему ты не обсудила это заранее?       — Потому что ты бы отказался.       — Конечно, я бы отказался! — прошипел он.       — А Тёмный Лорд согласился, — сурово ответила Нарцисса. — Вопрос закрыт.       — Мама…       Гермиона оторвалась от двери, услышав шаги. Она засеменила в сторону софы, морщась от звона в ушах.       Невероятно, но она продолжала слышать их.       — …волнуюсь…       Она села на своё обычное место и приняла прежнюю позу.       — …взрослая женщина, Драко.       От одного взгляда на проём внутри всё сжалось.       В центре деревянной двери расползся кусок кристаллизованного льда.       — Ладно, — недовольно буркнул Малфой.       Цокот каблуков постепенно стих, и Гермиона осталась наедине с дыханием Малфоя.       Он стоял по ту сторону двери, возвращая себе самообладание, а Гермиона с удивлением смотрела на иней. Она несколько раз моргнула, но морок не исчез.       Малфой снял заглушающие чары, и Гермиона быстро отвела взгляд к дальней стене.       Дверь открылась.       Малфой выглядел спокойным, серые глаза не выдавали никаких эмоций, что бурлили в нём во время разговора. Он занял привычное место напротив, не замечая подозрительного ледяного пятна, и взял в руки «Ежедневный Пророк».       Так они просидели около часа.       Уставившись в стену, Гермиона вернулась в блаженное небытие, прерываемое лишь шелестом страниц.       Малфой взял перо и начал что-то писать. В голове пронеслись отголоски разговора, которые она усилием воли отогнала от себя.       Ни войти. Ни выйти.       Время от времени она бросала взгляд на приоткрытую дверь, отмечая, что с каждой минутой льда становилось всё меньше.       — Десять по горизонтали. Ярко окрашенный цветок.       Морской лук. Фиолетовый цветок, используемый в качестве ингредиента для зелья «Феликс Фелицис». Малфой должен был знать.       Гермиона хранила молчание.       Он поднял на неё взгляд, ожидая ответа, который она не собиралась давать. Вздохнув, он отложил «Пророк» и перо.       — Что случилось, Грейнджер? — не выдержал он. — Всё было хорошо.       Она чуть не рассмеялась над этим вопросом. А чего не случилось?       — Я забыла, — честно ответила она.       Он приподнял бровь.       — Что забыла?       Как пах июль.       Что Гарри больше не было.       Что ему исполнилось бы двадцать три.       — Ты скажешь, когда наступит тридцать первое июля? — вместо этого спросила она.       Малфой сглотнул, и его глаза блеснули серебром.       — Я оставлю в комнате календарь, — ровно произнёс он.       Малфой точно знал, что означает эта дата. Знаменитый день рождения знаменитого мальчика, который так и не дожил до восемнадцати.       — Спасибо, — пробормотала она.       Малфой склонил голову, вопросительно разглядывая её.       — Ты спала?       На этот раз Гермиона рассмеялась. Горький смешок, полный безнадёжности.       — Грейнджер? — твёрже спросил Малфой, и между его бровями снова появилась складка. Она начинала ненавидеть то, насколько знакомыми стали черты его лица и эмоции, проступавшие на нём.       Её охватил прилив смелости, подстёгиваемый растущим чувством негодования. Гермиона подалась вперёд.       — Прелестная пташка, — прошипела она.       Он побледнел.       — Что?       — Прелестная. Пташка, — с издёвкой повторила она. — Тебе это о чём-нибудь говорит?       Серебро затмило серость — его взгляд стал жёстче.       — Нет.       Лжец.       — Я слышу свист, — задумчиво протянула она. — Прошлой ночью я слышала его прямо за своей дверью.       Малфой вытащил палочку, взмахом переместил детали нетронутого пазла в коробку и левитировал её обратно на полку.       — Больше никаких вечеров в комнате. Ты будешь оставаться со мной, ясно? — он говорил смертельно холодным голосом, стоя к ней спиной.       Гермиона отказалась отвечать.       — Скажу целителю Льюису сварить тебе Усыпляющее зелье.       Гермиона запрокинула голову, вглядываясь в потолок, и отдалась во власть отчаянию, вознамерившемуся поглотить её целиком.

***

      Зелье так и не подействовало.       — Прошу, подойди.       Гермиона перевернулась на бок, вжавшись в мягкий матрас. Она не спала уже трое суток, и, видимо, сегодняшняя ночь будет знаменовать собой четвёртые.       — Помоги!       Она мотнула головой, отгоняя промелькнувшие перед глазами образы леса.       — Заткнись! — огрызнулась она.       — Подойди.       Гермиона зажала уши ладонями.       — Нет, — шипение.       Под веками пронеслись деревья — её потянуло к замёрзшей пустоши.       Голос снова позвал её, и на этот раз Гермиона могла поклясться, что почувствовала, как его вибрация сотрясает безжизненную почву под ногами.       — Подойди!       Гермиона быстро заморгала, попеременно видя перед собой объятую темнотой комнату и заледеневшую, пустую землю, где погибли акромантулы. Две картинки слились воедино — Гермиона больше не понимала, какая из них была настоящей.       Чем пронзительнее становились мольбы в голосе, тем острее скребла под рёбрами паника и быстрее стучало сердце.       — Я сказала — нет! — воскликнула Гермиона, и её голос раскатился у серых облаков над головой. Земля от его силы задрожала, и она пошатнулась из-за гулкого эха собственной команды, разбившей тишину.       Голос умолк. Замёрзшая земля исчезла.       В тёмной комнате осталась только она.       Только тягучий запах сырой земли и ком в горле.       Гермиона перевела взгляд на побелевшие костяшки — руки сжимали простынь. Хлопковые нити примёрзли к коже. Лунный свет играл на кристаллах льда, которые образовались от её касаний, — их поверхность мерцала и искрилась, пока в глазах Гермионы темнело.       Убьёт ли Питон её на этот раз?       Не убил.       Чёрт.       Выровняв дыхание, Гермиона решила провести остаток ночи за тренировками. Жжение в икрах и боль в лёгких рассеяли хаос в голове.       По крайней мере, так Гермиона могла притворяться, что изменения в теле — её рук дело. Убедить себя, что это не какая-то неестественная магия, а сочетание правильного питания и физических нагрузок. Разумеется, всё это было ложью. Но подобные мысли давали некоторую иллюзию контроля.       А вот глаза объяснить было сложнее. Несмотря на недостаток сна, у неё не наблюдалось тёмных кругов. Как и мешков или покрасневших склер. Её кожа сияла. Внешний облик полностью противоречил душевному состоянию. Шрамы на лице по-прежнему рассекали кожу как битое стекло. Только теперь они выглядели бледно-розовыми, а их текстура больше не была рельефной.       Красивая сломанная куколка.       От одного взгляда на своё отражение Гермионе стало дурно. Она не хотела быть красивой. Красота — это риск. Красота — это добыча.       Когда взошло солнце, она продолжала смотреть в зеркало — взгляд следил за тем, как бледная кожа окрашивается в оттенки оранжевого. Единственное, за что Гермиона ощущала признательность. Она до сих пор выглядела больной. Словно из неё выкачали все краски, оставив лишь пепельную оболочку. На фоне этой бледности шрамы выделялись ещё сильнее. А если учесть почти исчезнувшие веснушки, то теперь ничего не отвлекало внимание от этих следов. Да, её кожа сияла, но на лице это смотрелось неправильно. Как будто подобному там было не место.       Гермиона надеялась, что окружающие тоже заметят эту странность. Она надеялась таким образом отпугнуть нежелательное внимание.       Вдалеке загрохотало. Гермиона напряглась и крепче ухватилась за раковину в ответ на шум. Где-то в Мэноре закричали.       Возможно, у Малфоя ещё оставались дела, а она попросту пропустила это.       Ещё один вопль потонул в звоне бьющегося стекла. По спине пробежал холодок. Это обычное явление? Может, он всё это время просто накладывал заглушающее, а этим утром по какой-то причине забыл?       Она вспомнила его первоначальные предупреждения.       Не приближаться к восточному крылу.       Возможно, именно там он и работал. Там пытал заключённых ради информации или разрабатывал планы миссий, порученных Тёмным Лордом. Это объяснило бы, почему он всегда торчал дома. Если он оказался вынужденным находиться с ней и не мог заниматься… тем, чем занимался, тогда единственным логичным объяснением было то, что он перенёс свою работу сюда.       Крики стали громче. Гортанные и хриплые. Гермиона включила душ, чтобы заглушить их. Она не могла спасти этого человека. Она не могла спасти даже себя.       Кучей бросив пижаму на пол, Гермиона встала под холодные струи в надежде, что они отвлекут от ужасных воспоминаний. От звуков, которые она была вынуждена слышать, когда в Азкабане бесчинствовали Пожиратели.       Столкнувшись коленями с холодной плиткой, Гермиона начала молиться. Сначала это был шёпот, что позже перерос в непрестанный гул прошения.       — Hecate, salva illos.       Но уже вскоре Гермиона стала перекрикивать шум воды, испугавшись, что иначе случайно услышит вопли. Она истерично скандировала, раскачиваясь назад и вперёд.       — Salva illos! Salva illos!       От скольжения по твёрдой плитке начали ныть колени. Но Гермиона не останавливалась, зная, что её молитвы не будут услышаны.       — Te imploro!       Это был лишь акт самоуспокоения. Гермиона создавала иллюзию, что предлагает помощь тому, кого не может отгородить от незавидной участи.       Это была очередная ложь, внушённая самой себе.       Когда Гермиона решила встать, ноги онемели, и, чтобы удержаться в вертикальном положении, ей пришлось ухватиться руками за стену. Выключив воду, она неуверенно выбралась из душа, чувствуя, как кожа покрывается мурашками.       В тишине ванной она услышала новый слабый звук.       Не крик страха или стон боли, а… музыка.       Скрипка, что играла знакомую мелодию.       Ноктюрн номер двадцать до-диез минор.       Произведение Шопена — её произведение. Ноктюрн, который никогда не должен был быть опубликован, потому что композитор написал его для своей сестры.       Единственная мелодия, которая вытягивала её душу из кончиков пальцев, пуская по клавишам музыкального инструмента.       Гермиона не слышала его уже много лет. Она и забыла, как прекрасно он звучал.       Так и замерев, Гермиона окунулась в воспоминания о жизни, к которой никогда не сможет вернуться.       Она не двигалась ещё долго после последнего аккорда.

***

      За исключением перевязанной руки, утром Малфой выглядел совершенно нормально. Несмотря на услышанное ею, он казался абсолютно невозмутимым. Он ни словом не обмолвился ни о криках, ни о навязчивой музыке, стоило им расположиться в комнате.       — Двенадцать по вертикали. Принц кого, — протянул Малфой.       Гермиона перебирала в руках кубик Рубика, задумав отрывать яркие наклейки с граней, вместо того чтобы решать головоломку. Она не представляла, откуда Малфой вообще знает об этой штуке, не говоря уже о том, как он её раздобыл.       — Заклинателей, — вздохнула она и сдёрнула последнюю синюю наклейку.       Малфой что-то промычал в знак согласия, водя пером по бумаге.       На первый взгляд можно было сказать, что он в хорошем настроении, но благодаря долгому наблюдению Гермиона уже знала, на что обращать внимание, поэтому видела признаки противоположного. Костяшки его пальцев, сжимающих перо, были белыми, а поза, хоть и выглядела расслабленной, как у статуи, — неподвижной. Люди, как правило, не могут часами сидеть в одном положении.       Она хотела спросить о криках, но понимала, что он наверняка отмахнётся. Любое неосязаемое явление он объяснит или проигнорирует, как было со свистом.       Поэтому Гермиона решила задать один из вопросов, мучивших её с момента прибытия.       — Где портреты?       — Я их здесь не вешал, — Малфой не отрывался от кроссворда.       — Я не про комнату. А про дом.       Он продолжал писать.       — Грейнджер, по всему поместью развешаны портреты, — просто сказал он.       — Я знаю, что они развешаны, — фыркнула она. — Но где они? В рамах никого нет.       Перо замерло.       Она выжидающе вздёрнула подбородок, решив на этот раз добиться от него внятного ответа.       — Их нет, — медленно ответил он.       — Как это — нет?       Малфой опустил перо и не спеша закрыл чернильницу. Аккуратно сложив «Пророк», он убрал газету в сторону, переплетя пальцы.       — Никто не знает, — объяснил он. — Они исчезли пять лет назад вместе с дементорами и призраками.       Гермиона крепко сжала кубик.       — Что? — выдохнула она.       — Однажды они просто… пропали. Все. По всему миру, — его взгляд пронзил её насквозь. — С тех пор не было ни одного свидетельства об их появлении где-то. Единственное, что у нас есть, — это твоя история о дементоре, который играет в шахматы.       — Дэррил.       Он кивнул.       — Уверен, ты понимаешь весь скептицизм.       Гермиона с трудом сглотнула. Насколько правдоподобно существование Дэррила, она ещё не решила, но пустые портреты были неоспоримым фактом. Вообще люди на картинах могли перемещаться от рамы к раме, так что вполне возможно, что они просто перекочевали в другие части Мэнора, куда она не заходила.       С другой стороны, она не могла припомнить ни одного портрета в гостиной Слизерина, да и в замке в целом. Призраков в Хогвартсе тоже не было.       Разве что…       Гермиона прикусила губу, раздумывая о том, что лучше сказать.       — А если я скажу, что видела призрака? — осторожно спросила она.       Малфой сощурился.       — Кого?       Люси. Сьюзен. Сириус.       Сириус был единственным, кого она видела без помощи воскрешающего камня. Единственным, кого видела не один раз. Его анимагическая форма была слишком узнаваемой. Правда всё упиралось в одно «но»: никто больше его не видел.       Гермиона потёрла виски.       — Не знаю, — солгала она. — Но я дважды видела его в Хогвартсе, — добавила чуть позже.       Отчасти это было правдой. Если не принимать во внимание события в Запретном лесу, она видела Сириуса в Большом зале и на квиддичном поле.       Малфой всем своим видом выражал сомнение.       — Мужчина или женщина?       Пёс.       — Мужчина.       — Сколько примерно ему было лет?       Гермиона прокрутила в голове день смерти Сириуса и прикинула его возраст, основываясь на возрасте родителей Гарри.       — Тридцать с небольшим, думаю.       Малфой провёл рукой по волосам. Гермиона не могла понять, верит ли он ей или просто потворствует.       — Как он выглядел?       Гермиона замялась, отчасти подумывая сказать правду. Но в призрака пса верилось ещё меньше, чем в призрака человека.       — М-м, длинные чёрные волосы, — неловко пробормотала она. — И он был…       Малфой склонил голову.       — Голый, — быстро закончила Гермиона.       — Голый? — нахмурился он.       Гермиона кивнула. Технически это не было ложью.       — Значит, ты видела дружелюбного дементора и голого призрака. Ты точно-точно уверена, что не сталкивалась с каким-нибудь портретом? Ну, может, он вылезал из рамы и читал хокку?       Гермиона ощетинилась.       — Мне нужно знать что-нибудь ещё? — раздражённо поинтересовалась она. — Может, в мире произошли ещё какие-нибудь важные события, о которых ты забыл мне сообщить?       — Полтергейсты тоже исчезли.       — Жаль, — съязвила Гермиона. — Мне нравился Пивз.       — Банши, инферналы.       — Невелика потеря.       — Фениксы не возрождаются. Сгорая, они так и остаются пеплом, — Малфой нахмурился. — Сейчас в живых всего несколько сотен.       Гермиона сглотнула.       — Фоукс? — тихо спросила она.       Малфой покачал головой.       Если бы Гермиона не сидела, то наверняка бы потеряла равновесие. Умирающий феникс был обычным явлением. Мёртвый — непостижимым.       — Что-нибудь ещё? — выдавила из себя она.       — Была война, — саркастически протянул Малфой.       Гермиона стиснула кулак.       — Я прекрасно осознаю.       Малфой отвёл взгляд, и на его лице промелькнуло выражение, которое она бы приняла за стыд, если бы не знала его лучше.       — Больше ничего, что касалось бы тебя, — пробормотал он.       Гермиона ему не поверила.