Кубок теней

      Гермиона лежала без сна, стараясь абстрагироваться от зова.       — Подойди.       Она ворочалась, с одной стороны, отчаянно желая уснуть, с другой — боясь сомкнуть глаза. Нигде не было безопасно: ни во снах, где таился Не-Гарри, ни в спальне, где шептал Запретный лес. Даже в коридорах слышалось эхо голоса, звавшего птиц.       Раньше она любила темноту. Выживала в ней. Наслаждалась ею. Но здешняя темнота насмехалась над ней. Ночи были слишком длинными, а дни — слишком яркими. Гермиона жаждала тишины, покоя, что приносила с собой боль, и грани смерти.       Но вокруг был один шум. Мольбы, загадки и вопросы. Повсюду сновали монстры.       И она не могла убежать. Не могла ни спрятаться, ни сражаться, ни торговаться. Потому что всё это концентрировалось внутри неё. Её мозг. Её Окклюменция.       Её безумие.       Гермиона не могла остановить это — не понимала, желала ли. Кто знал, от каких секретов её ограждало сумасшествие? Хотелось, чтобы оно скорее поглотило её, уничтожив и переписав все следы её сущности.       Только тогда Гермиона не будет знать о своей судьбе и ужасе самосознания. О парализующем понимании того, что её разум, само её существо медленно разрушается.       Нигде не было безопасно, кроме этого самого «нигде».       Но нельзя торопиться. Надо думать о Роне. И если уж оставаться, то лучше бежать навстречу опасности, а не ждать, пока она сама настигнет её.       Гермиона потянулась к двери и с лёгким удивлением обнаружила, что ручка повернулась. Дверь бесшумно распахнулась, и она замерла на пороге, затаив дыхание.       Одна нога. Затем другая.       Малфой сказал, что она может свободно перемещаться по поместью. Гермиона не ожидала, что правило останется в силе даже с заходом солнца.       Но это было так.       И Гермиона пошла.       Залитые лунным светом коридоры тянулись бесконечно долго. В темноте они казались другими — более живыми. Такое чувство, будто дом проглотил её целиком, и она была вынуждена бесцельно скитаться по его необъятным внутренностям. Гермиона и не подозревала, насколько сильно присутствие Малфоя влияло на её восприятие окружающего мира.       Он был Мортифером. Недосягаемой глыбой, рядом с которой она тоже оказывалась под защитой. Но без его сопровождения Гермиона остро чувствовала свою уязвимость.       Малфой не мог отправиться с ней во второй этап. Как и не мог войти в её сны. Добыча не переставала быть добычей только потому, что хищник предлагал ей защиту. Ожидание поглощения ощущалось хуже самой трапезы. У Гермионы не получалось ни спать, ни ждать, ни переживать.       Поэтому она просто шла.       Вниз по лестнице, после — по извилистым коридорам. Прямиком в брюхо зверя.       Гермиона не знала, как долго блуждала по дому, когда впервые почувствовала это — слабый, ласковый рывок.       Гермиона замерла. Насторожилась.       Рывок.       Бледную кожу обдало ознобом, по позвонкам побежали мурашки.       Необъяснимо, но она знала: это здесь. Та самая невидимая нить. Знакомые руки, побуждающие её двигаться вперёд. Сначала — во сне о Завесе, потом — в Запретном лесу.       И сейчас это ощущение вернулось.       Притяжение — неуверенный вопрос. Подойдёшь и посмотришь?       Гермиона продолжила идти — теперь целенаправленно, ведомая невидимой рукой. Чем глубже она продвигалась в чрево зверя, тем уже становились коридоры, переставая быть огромными и пугающими.       Краем глаза она заметила тёмную тень, которая перемещалась от портрета к портрету. По мере того, как шёпот перерастал в неразборчивое скандирование, её призрачное тело материализовалось во всех пустых рамках.       Янтарные глаза следили за каждым шагом, пока чёрный пёс вёл её в неизвестном направлении.       Когда Гермиона завернула за угол, притяжение стало непреодолимым, а скандирование переросло в нечто среднее между криками и пением.       Это было похоже на возвращение домой.       Гермиона распахнула массивную двустворчатую дверь и шагнула в образовавшуюся щель. Стоило ей переступить новый порог, как её окутал плотный воздух, приветствуя.       Чем ближе она подбиралась к другому концу нити, тем громче трещала энергия. Когда Гермиона остановилась, зелёная дверь слева от коридора загрохотала на петлях.       В этот миг ничего больше не существовало. Не было ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Ни Турнира. Ни Малфоя. Ни Гермионы.       Была только тяга к находящемуся по ту сторону двери. Нечто, оказавшееся на земле специально для неё.       Нечто, что сама магия желала ей показать.       Гермиона заворожённо потянулась к латунной ручке и…       Чьи-то пальцы грубо схватили её за запястье.       — И что ты делаешь? — холодно прошипел Малфой.       Нить оборвалась, и голоса затихли.       Гермиона обескураженно моргнула, продолжая тянуться в сторону зелёной двери.       — Я…       Малфой резко оттащил её, больно приложив о противоположную стену.       — Тебя здесь быть не должно, — его тон был ядовитым.       Гермиону пригвоздило к месту телом и стальными глазами, которые убийственно вгрызались в её растерянное лицо.       — Т-ты ведь сказал, что я могу свободно перемещаться по поместью, — она едва ворочала пересохшим и отяжелевшим языком.       Словно с неё сняли чары, на смену которым пришёл туман. Тело Малфоя, вжимавшее её в старые обои, было крепким и разгорячённым. В ноздри проник запах пергамента и ванили, притупляя сознание.       Малфой стоял близко. Слишком близко.       — Это восточное крыло, к которому, как ты, возможно, помнишь, я запретил приближаться, — недовольно произнёс он и, отступив, кивнул в сторону двустворчатой двери, через которую она вошла.       Только тогда Гермиона поняла, почему Малфой ощущался настолько тёплым, почему его запах пропитал всю комнату.       На нём не было верха — только свободные штаны на завязках. Его волосы торчали в разные стороны, а серебряные глаза блестели красноватой склерой, словно он только проснулся.       Ох.       Его обнажённый торс будто светился в ночи, рельефные мышцы были испещрены рубцами различных оттенков розового и красного. Одна особо глубокая неровная линия тянулась от верхней части плеча до бедра, скрываясь под хлопковой тканью. Другие — поменьше — в хаотичных рисунках устилали всё тело. Звёзды на небе, что не желало им быть. Они не занимали каждый дюйм, но это не отменяло того факта, что война забрала у него свой фунт плоти. Он состоял больше из шрамов, чем из кожи.       Как и она.       Малфой что-то повторил, но Гермиона не расслышала. Она была слишком поглощена историей Драко Малфоя. Руки сами по себе подёргивались от желания прикоснуться к шрамам и проверить, такие же ли они на ощупь. Как слепой, читающий по Брайлю. Помнил ли он происхождение каждой метки? Или все они, как произошло у неё, слились воедино в туманном вихре боли и раскаяния?       — Грейнджер!       Встрепенувшись, Гермиона вернула взгляд к его лицу и с замешательством поймала едва скрываемую ярость в ледяных глазах.       Он шумно сглотнул.       — Кто пропустил тебя через защиту?       Гермиона огляделась, всё ещё не до конца осознавая происходящее.       — Никто, — пробормотала она. — Моя дверь была открыта.       — Я не про твою чёртову дверь. А про эту, — рыкнул он, указывая пальцем на вход в комнату.       Гермиона напряглась. Теперь она полностью поняла, где находится и почему Малфой настолько зол. Она переступила порог восточного крыла, скорее всего, активировав какие-то сигнальные чары, которые его и предупредили.       Но она не чувствовала никаких защитных заклинаний. И уж точно не видела никого, кроме призрачной анимагической формы Сириуса Блэка.       Гермиона вздёрнула подбородок, встречаясь с ним взглядом.       — Никто.       Ноздри Малфоя раздулись.       — Грейнджер, клянусь блядским…       — Клянусь, — грубо перебила она.       Он сохранял зрительный контакт, выискивая в её глазах хоть какой-нибудь намёк на ложь. Ничего не найдя, Малфой вздохнул. Его взгляд слегка смягчился, радужки потускнели, став сурово-серого цвета, а между бровями пролегла складка: он изучал её, словно головоломку, никак не поддающуюся решению.       Если бы он прикусил нижнюю губу, она подумала бы, что он смотрит на неё, как Тео. Гермиона застыла. Откуда она вообще знала об этом? Но это же был простой вопрос, правда? Она училась с Тео. Она знала все его повадки, как знала кашель Симуса и походку Майкла Корнера.       Близость порождала узнаваемость. Просто она никогда не была настолько близка с Малфоем, чтобы уловить все эти мелочи. А если он рос вместе с Тео, неудивительно, что они переняли друг у друга некоторые манеры поведения.       Но Малфой всегда представлялся для неё исключительным. Неприкасаемая сила. Уникальный в своей жестокости. Ей казалась чуждой мысль о том, что у него имелись какие-то близкие связи. Что его кто-то волновал. Что он любил.       Что его предали.       И всё же он хмурился, как Тео. Частичка старого друга, навсегда впаянная в его кожу. Ещё один шрам, пополнивший его коллекцию.       Интересно, видел ли он в ней отражение Гарри, когда смотрел?       Малфой отступил, сделав глубокий вдох. Гермиона тоже попыталась отодвинуться, чтобы между ними было как можно больше расстояния, но упёрлась спиной в стену.       Зачесав рукой волосы назад, он глядел то на неё, то на распахнутый проём. Малфой решительно стоял перед запечатанной зелёной дверью, защищая её от любопытных глаз Гермионы. Что бы там ни было, это предназначалось ей — и он знал.       Малфой не позволит ей увидеть — пока не позволит.       Но внимание Гермионы к тайнам, скрытым за дверью, ослабло, когда она сфокусировала взгляд на ответе, что стоял напротив. Монстр без маски. Мортифер.       По его торсу, петляя между шрамами, скользила татуировка в виде бронзовой змеи. Зачарованная магией, она опутывала плечо и спускалась по руке.       — Любуешься видом? — Малфой растягивал слова. Его руки дёрнулись, пока она пожирала его глазами.       Он мог принять голод в её взгляде за похоть, но Гермиону тянуло к знаниям, а не к плоти. А его тело хранило в себе историю.       Здесь, под лунным светом, он был уязвим. Он был добычей. Она была охотницей, искательницей, обладательницей силы. Перед ней лежала раскрытая книга запретного знания — история Драко Малфоя, которую она могла интерпретировать.       Здесь он был не зверем, а человеком.       Змея продолжала спускаться, обхватывая его раскрытые ладони, а затем снова поднималась. Интересно, как она работала, как он мог быть её Залогом без бронзового ошейника?       Но Малфой — не просто Залог. Он был привязан к ней подобно тому, как она — к нему. И поэтому магия проявлялась иначе — отпечаток, который легко спрятать. Сохранять иллюзию власти.       Но когда бронзовая змея обвилась вокруг его шеи и нырнула за лопатки, стало ясно: Мортифер или нет, он ограничен так же, как и она.       Ещё одна овца, притворяющаяся волком.       — Перестань так на меня смотреть, — прошипел Малфой, и в его взгляде блеснуло серебро.       Гермиона ухмыльнулась, подогретая его дискомфортом.       — Как «так»?       Малфой прижал её к стене, плюясь ядом, который осел на её щеках.       — Как будто я какой-то подопытный кролик.       — Как на меня смотришь ты? — подстрекала она. — Как будто ты какая-то поломанная вещица?       Глаза Малфоя сузились.       — Не смей.       — Бедный, жалкий Малфой, — язвительно протянула она. — Порезанный, как кусок мяса. Пёс на привязи, как и все мы…       — Я — не вы, — процедил он, запирая её в ловушку своего тела, отчего Гермиону обдало жаром обнажённой кожи.       Она многозначительно провела пальцами по Питону на шее.       — Мы носим одну и ту же цепь. Хоть у тебя и поводок, но это та же цепь.       Малфой опёрся рукой о стену позади неё, и его предплечье оказалось в дюйме от её щеки. Его взгляд по-прежнему искажала ярость, превращая глаза в расплавленное серебро, но на дне зрачков сейчас клубилось нечто другое.       Искорка веселья.       Какая-то часть него, возможно, даже бессознательная, получала от этого удовольствие. Наслаждалась перепалкой и остротами. Ситуация была знакома им обоим. Окно в давно минувшие времена.       Но чувство превосходства, которое Гермиона испытывала во время противостояния с Малфоем, угасло, стоило ей заметить тёмную метку на его предплечье.       Он, оскалившись, бросал слова, которые должны были прожечь её насквозь. Но все они пролетали мимо ушей. Гермиона подобралась, дыхание перехватило: метка заслонила весь обзор.       Виски пронзили воспоминания об охранниках и пропитанной кровью койке, вынудив заледенеть конечности.       Нет. Не снова.       Полуобнажённый мужчина отстранился, почувствовав, что его добыча напряглась.       Гермиона попыталась заставить себя расслабиться и исчезнуть в своём разуме. Сопротивление только усугубляло ситуацию. Им нравилось, когда она боролась.       — Грейнджер?       Рука с меткой шевельнулась, и Гермиона съёжилась, ожидая неизбежного удара.       — Эй…       Исчезнуть. Нужно исчезнуть.       — Грейнджер…       Рука взяла её за подбородок, и Гермиона, содрогнувшись, вырвалась из цепких пальцев.       — Остановись, — прохрипела она, устремив распахнутые глаза в пустоту за его плечом. Она не могла сместить взгляд. Если посмотрит, то всё окажется по-настоящему. — Пожалуйста, не надо.       — Я не сделаю больно.       Лжец. Они всегда делали больно.       — Нет, — умоляла она дрожащим от паники голосом. Сколько бы раз это ни повторялось, легче не становилось.       — Грейнджер?       Ни войти. Ни выйти.       — Нет, нет, нет, нет! — тараторила она, презирая отчаяние в своём голосе. — Я не… я не хочу. Не заставляй меня. Прошу…       Поражённый мужчина отступил.       — Боги.       — Прошу, — Гермиона ничего не видела из-за слёз, застилающих глаза. — Не снова. Никогда.       — Я… Прости, — выдохнул он. — Я не знал.       Он отступил ещё на шаг, но Гермиона видела лишь обнажённую кожу. Он всё ещё был слишком близко — очень, очень близко.       — Просто отойди от меня! — прорычала она.       — Я не знал, — настаивал мужчина, нерешительно вытягивая руку. — Клянусь, если бы я знал, то…       Она вскинула ладони в защитном жесте, и по венам пробежал холод.       — Отойди!       — Грейнджер…       Гермиона взмахнула рукой, создавая между ними ледяную волну. Она не стала смотреть, прорвётся ли он. У неё не было времени. Гермиона просто сделала то, чего никогда не могла сделать раньше.       Она сбежала.       Гермиона неслась по пустым коридорам, на цветочных обоях которых теперь проступали камень и кровь. Пульс гулко отдавался в ушах, пока она скрывалась от монстра.       Нет, от мужчины.       Но мужчины тоже могли быть монстрами.       Чем дальше она неслась прочь от воспоминаний о коже и ужасах, тем быстрее к ней начало возвращаться сознание. Азкабан трансформировался в Малфой-Мэнор. Тюремные двери стали дубовыми.       Мужчина превратился в Малфоя.       И всё же она бежала. Она бежала, ведь перспектива того, что он узнает её прошлое, пугала не меньше, чем сама жизнь в нём. Всё, что составляло Гермиону, всё, чем она является сейчас, — это воспоминания. Пусть искажённые, фальшивые и раздробленные. Но они принадлежали ей. И она не хотела делиться ими ни с кем — и уж тем более с Малфоем.       — Подойди.       Гермиона со злобой зарычала, молча умоляя голоса заткнуться.       Хоть на одну ночь. Хоть на миг.       Добравшись до конца коридора, Гермиона узнала лестницу, ведущую в её комнату. Она переступала через две ступеньки за раз, тяжело дыша от усталости и паники.       — Помоги.       — Заткнись! — вскрикнула Гермиона.       — Подойди ко мне.       Слёзы заливали лицо, пока она приближалась к двери спальни. Гермиона не хотела возвращаться в свою комнату. К голосу в темноте. Но и оставаться в коридоре она тоже не могла — не с Малфоем и его серыми глазами, полными жалости.       — Нет, — Гермиона всхлипнула. — Оставь меня в покое!       — Помоги. Прошу.       Пусть это прекратится. Почему это не прекращалось?       — Подойди!       Гермиона схватилась за ручку и толкнула дверь. Пульс подскочил, звоном отдаваясь в ушах, потому что…       Это была не её комната.       — Да. Подойди ко мне.       Гермиона стояла на замёрзшей земле, улавливая отблески далёких деревьев сквозь густой серый туман. Луна освещала бесплодную равнину, заливая всё вокруг серебром.       — Помоги.       Голос раздался справа, но был приглушённым. Он не походил на шёпот, эхом отдававшийся в её голове. На этот раз он звучал осязаемо. По-настоящему.       Чтобы проверить, Гермиона ударила себя в грудь — кулак столкнулся с твёрдой плотью.       — Настоящая, — выдохнула она. — Я настоящая.       — Да, — ответили ей.       Чуть не задохнувшись, Гермиона отступила и поняла, что её ноги примёрзли к земле. Внутри всё сжалось — необъяснимый рывок смешался с ужасом.       — Не нужно бояться.       — Где ты?       Гермиона видела лишь разрушения, которые она причинила лесу. Результат её ярости и наследие, оставленное смертью Сьюзен Боунс.       — Я там, где меня оставила моя дочь, — отозвался голос. — Под землёй.       Гермиона покачала головой.       — Это не по-настоящему, — выдохнула она. — Я настоящая. Я настоящая.       Она не могла находиться здесь. Не там, где потеряла их обоих.       — Подойди!       Она не хотела больше видеть ни красное, ни зелёное.       — Подойди ко мне!       Никаких потерь. Никаких смертей.       — Прошу!       Никакихникакихникакихникаких…       — Малютка! Подойди ко мне!       Гермиона закричала от боли, и эхо её вопля прорезало путь сквозь туман.       Голос затих.       Слёзы свободно текли по щекам, пока Гермиона смотрела на луну. Совершенно разбитая и в то же время смирившаяся. Что бы ни происходило, что бы ни происходило с ней, — это не прекратится.       Никогда не прекращалось.       Гермиона вытянула руки, обратив ладони к ночному небу, и закрыла глаза.       Когда она заговорила, земля раскололась, туман рассеялся, и пошёл снег.       Это был её голос, но в то же время — совершенно чужой. Человеческий язык, облечённый в форму древнего повеления.       — Это ты подойди сюда, — прошипела она.       Так оно и случилось.       Разомкнув веки, Гермиона поняла, что снова находится в своей комнате в Мэноре. Снова в темноте.       Но она была не одна.       На неё смотрели восемь глаз. Три чёрных шара по обеим сторонам деформированной головы отражались в лунном свете.       Тёмное. Зловещее. Паукообразное.       Но в центре лица существа — вроде как в центре — находилась пара голубых глаз.       Человеческих глаз.       — Это ты, — прошептала Гермиона. — Ты — это он.       Однако, подойдя ближе, она поняла, что глаза существа были возрастными и блёклыми — голубая катаракта разъела цвет радужной оболочки.       Гермиона опустилась на колени рядом с карикатурным созданием. Сплав обнажённой плоти и экзоскелета, способный поместиться на ладони.       Существо смотрело на неё полуночными глазами, не страдающими слепотой, — в них бегали мысли. Гермиона неосознанно отшатнулась, когда оно поползло к ней.       Выпуклое брюшко двигалось при дыхании, толкая массу ног, торчащих во все стороны. Как у паука, они были заострены и покрыты тонкими чёрными волосками. Хотя их строение больше напоминало человеческое. Скелетообразные бёдра с деформированными коленными чашечками, которые переходили в сухие голени. Почерневшие хрупкие кости с клочьями жилистых мышц и обгоревшей кожи. Жуткое, хрупкое создание.       Гермиона смотрела мимо него, застыв от ужаса, который представляла собой его голова.       Человеческий череп неправильной формы с пучками волос медового цвета, изогнувшийся под неестественным углом, — оттого, что существо желало встретиться с ней взглядом.       — Нет, — проскрежетало чудовище, и этот звук эхом отразился от его чёрных клешней.       Гермиона сглотнула желчь.       — Тогда кто ты?       — Я не могу вспомнить, — хрипом. — Это было так давно.       — Что ты?       Существо содрогалось и дёргалось, как будто каждый вздох был подобен агонии.       — Уродство, — выдохнуло чудовище. — Ужасная ошибка.       Грудную клетку Гермионы пронзило сочувствие, и она инстинктивно протянула руку к существу. С каждым неуверенным движением пальцев её ужас таял.        — Это всё… по-настоящему? — она остановилась на волосок от одной из лап чудовища.       — Да.       Гермиона поднесла указательный палец ближе, осторожно погладив искривлённую конечность. Даже при мимолётном прикосновении она почувствовала обжигающий жар, исходящий от крошечного тельца.       — Как мне поверить? — она судорожно сглотнула, испытывая одновременно радость и отвращение, когда существо расслабилось под её прохладной ладонью.       — Мне довелось присутствовать там, — ответило оно, и к его голосу вернулась сила, стоило ему прижаться всем телом к её руке. Видимо, холодное прикосновение её кожи действовало на него как анестетик. — Когда мои дети разговаривали с тобой.       Гермиона нахмурилась.        — Акромантулы?       — Да.       — Ты один из них?       — Я — все из них, — чудовище выдохнуло. — Я их мать.       Рука дрогнула после этого откровения, но Гермиона продолжала крепко прижимать её к телу зверя. Она не знала, почему не боится. Что её побуждало сохранять контакт — просто тянуло.       — Ты та самая ведьма, о которой мне поведали? — обвиняюще прошипела Гермиона.       — Та самая, — оно… она вздохнула. — Я наблюдала веками, говорила через паутину и кровь. Я слышу всё: каждый секрет и каждый крик.       Существо, утверждавшее, что когда-то было человеком, говорило торопливо, поддаваясь порыву своего признания.       — Когда ты убивала их, я чувствовала то, что чувствовали они. И я продолжаю чувствовать оставшихся. Тех, кто живёт за далёкими морями на разбросанных континентах. Время и расстояние не притупляют агонию. Я чувствую, как яд сжигает их тела. Всех. Всегда. Это никогда не прекращается.       Гермиона ощущала правду в её словах. Ощущала её неистовое желание быть услышанной. Она вспомнила рассказ матриарха гнезда акромантулов о матери, которая обрекла их на такое существование. На жизнь, полную яда и огня, в наказание за души детей. Души, взятые для неудачных экспериментов, кровь которых породила восьминогих тварей, убивших её подругу.       — Ты убила всех тех детей? — спросила Гермиона.       — Да, — прошептала она. — Да.       — Ты хотела бессмертия.       Ведьма кивнула.       — Я хотела обмануть смерть. Я предала законы природы. Мой выбор обрёк нас всех на погибель.       — Нас? — Гермиона нахмурилась.       — Родителей, которые продали мне своих отпрысков. Там, где пролилась кровь их детей, выросла бледная поганка. Яд распространился по их земле, погубив скот и урожай.       — Они заслужили.       — Заслужили, — согласилась ведьма. — Я заслужила. Но этого было недостаточно. Никогда не бывает достаточно. Расплата — кубок, который мы не могли наполнить. У деревень было три выхода. Голодать и умереть. Съесть поганку и умереть.       — А третий?       — Съесть друг друга, — затрепетало чудовище. — Матерей, отцов и детей. Пожирать своих сородичей так, как это часто делают мои. Мёртвым не дозволено разлагаться.       Гермиона ужаснулась.       — Немногие выжившие ушли и не вернулись. Но бледная поганка осталась. Я осталась. Мои дети и дети их детей размножались и распространялись по всему миру. Тысячи лет яда и отравы, яда и отравы. Смерть за смертью, смерть за смертью.       Ведьма обезумела, выплёскивая свою историю в раскрытую ладонь Гермионы.       — Я хотела ребёнка, и он дал мне миллионы.       Гермиона ощущала жар искажённого тела ведьмы.       — Я хотела бессмертия, и оно было мне даровано. Я жила, жила и жила. Даже когда моё тело увяло и обратилось в прах. Моя душа всегда была жива, она прорастала в каждом из моих детей, как гриб в земле. Я — в паутине, которая ловит добычу. Я слышу крики, когда они умирают. Я слышу их и сейчас. Я — зритель через миллиарды глаз. Я наблюдаю, но не могу вмешаться. Только шепчу. Только предупреждаю. Но этого всё равно недостаточно. Никогда-никогда не достаточно. Я — яд, который забирает жизнь и возвращает её. Я чувствую, как его коллективная агония сжигает всех моих потомков.       Тело существа дрогнуло в спазме.       — Но этого никогда не достаточно, никогда не достаточно, никогда не достаточно!       Гермиона крепче сжала ведьму, полностью накрывая её своей ладонью. Но та продолжала говорить. И продолжала гореть.       — Я превратилась в жесточайшую из ироний. Причина красного яда и его зелёного лекарства. Но лекарство даётся редко. Сколько бы я ни шептала, ни умоляла, ни упрашивала. Мои дети созданы по моему образу и подобию. Корыстные, жестокие и голодные. Наш яд используется только для того, чтобы производить больше. Убивать больше. Забирать больше.       Ведьма сдавленно захрипела. Всхлип, который она не смогла выдавить из нечеловеческих губ.       — Это никогда не прекратится, — воскликнула она. — Я хочу, чтобы это прекратилось.       — Она дала мне лекарство, — начала Гермиона. — Твой… потомок.       — Она знала, кто ты.       По телу Гермионы пробежала дрожь.       — И кто я?       — Спасение, — благоговейно прошептала она.       Гермиона не знала, что ведьма имела в виду: она не обладала ни силой, ни знаниями, чтобы спасти кого бы то ни было. Она не могла спасти даже себя. Только вот…       — В обмен она взяла мою кровь, — Гермиона охнула.       — Да. Да, — подтвердила ведьма. — Я сказала, что ты придёшь. Я сказала, что нужно сделать. Как спасти нас всех.       Акромантул завернул её кровь в платок из нитей. Закопал в землю и опустился на свежую ямку, охраняя, как яйцо. Гермиона тогда не поняла таких действий — и не понимала до сих пор.       — Как моя кровь может спасти вас?       — Потому что она дала мне тело, — ведьма указала на свою иссохшую форму. — Я возродилась из крови и земли, как моя первая дочь, и гриба, который вырос на месте её появления. Круг замкнулся. Я вернулась в царство земли. Физическое. Здесь, наконец, я могу умереть. По-настоящему умереть.       Пустые голубые глаза смотрели на Гермиону не просто, а с му́кой.       Мольбой. Молением.       Существо хотело, чтобы она исполнила его желание.       — Помоги, — ведьма всхлипнула. — Прошу.       Гермиона покачала головой, сжавшись.       — Я… я не…       — Убей меня, — умоляла она. — Останови эти страдания.       Гермиона вглядывалась в голубые и чёрные глаза, не находя ничего, кроме надежды, плескавшейся в их глубине.       — Как? — сглотнула Гермиона.       — Моё тело хрупкое. Многого не потребуется.       Гермиона крепче сжала пальцы, подняв ведьму на уровень своих глаз.       — Я не хочу, чтобы было больно, — всхлипнула.       Ей уже приходилось убивать. Но не так. Это всегда происходило в красном цвете паники и ярости. Но не в голубом — горя и несчастья.       Почувствовав её нерешительность, ведьма подтолкнула Гермиону к действиям.       — Боль будет ничем по сравнению с тем, что я причинила и что терплю по сей день. Думаю, ты, как никто, поймёшь.       Гермиона шумно втянула в себя воздух. Верно. Она знала это слишком хорошо.       — Да.       Ведьма подняла на неё глаза, и в уголках её губ появилось подобие улыбки.       — Прошу, — произнесла она, и впервые в жизни Гермиона услышала такое умиротворение в одном простом слове.       Девушка выпрямилась.       — Хорошо.       Она подняла свободную ладонь высоко в воздух, формируя кулак, чтобы потом ударить им, как молотом. Но сжатые пальцы впивались ногтями в кожу, а руки подрагивали.       Гермиона сомневалась, что сможет это сделать.       — Знаешь, я пыталась остановить их, — расплывчато сказала ведьма. — Мне жаль, что я не смогла.       Сьюзен.       Гермиона подавила всхлип.       — Она была храброй, — продолжила она, закрыв глаза. — Даже в конце.       — Она страдала? — прохрипела Гермиона с трудом слыша себя и окружающие звуки из-за шума крови в ушах.       Ведьма замялась, и внутри что-то оборвалось.       — Всё… закончилось быстро.       Гермиона решительно сомкнула руку.       Раздался громкий хруст, и ладонь оросило волной обжигающей жидкости. Всё ещё поднятый кулак опустился, подхватывая зелёно-красную субстанцию, сочащуюся из зазоров между пальцами.       Медленно раскрыв руку, Гермиона увидела, что останки ведьмы уже потемнели и превратились в прах. Зелёный яд и красная кровь почернели, просачиваясь под кожу. Вены запульсировали, и от запястья к плечу паутиной поползли чёрные прожилки.       — Для тебя тоже, — тихо произнесла Гермиона, глядя на маленькое чёрное пятнышко, исчезающее под кожей. Цена за преступления её отпрысков.       Возмездие за Сьюзен.