Кубок теней

      Гермиона больше не знала, как вести себя с Малфоем при свете дня. Окружавшее их молчание напоминало паузу между вдохом и произнесённым словом. Необходимый разговор, участь которого — бесследно сгинуть в вихре запечатанных мыслей. Было только свистящее дыхание. И сомкнутые губы.       Они находились по разные стороны. Его жизнь принадлежала ему, а её скудное существование оставалось с ней. Пусть их пути и пересеклись, но это не обязывало идти бок о бок.       Тем не менее она видела его кожу. Он видел её позор.       Что-то между ними изменилось. Эволюционировало. И эта разница была настолько осязаемой, что Гермиона почти забыла о своём ночном госте.       Все мысли занимала бронзовая змея, опутывающая его кожу, отодвигая на второй план чёрного паука, которого она раздавила и впитала своей. Что касалось матери акромантулов, Гермиона хотя бы могла притвориться, что её появление — лишь яркий кошмар. Отрицать перемены в Драко Малфое при слепящем полуденном свете было практически невозможно.       Гермиона умела адаптироваться — холод и темнота наглядный тому пример. Но как ей удалось адаптироваться к Драко Малфою, она не понимала.       За прошедшее время он несколько отдалился. Его безвольно болтающаяся рука. Её пустой изгиб локтя. Его более мягкий голос. Её — резкий.       Это невыносимо бесило.       Гермионе не следовало волноваться, что теперь он видел в ней стекло, а не сталь. И всё же обжигающая ярость разрывала на части всякий раз, когда он отступал, даруя ей пространство. Принцип — вот ответ. Малфой не был джентльменом, а она не была жертвой.       Сумасшедшая или нет, она оставалась Гермионой Грейнджер.       — Что? — недовольно бросила она, отрываясь от наполовину собранного пазла с изображением живописного озера.       Малфой отвёл взгляд.       — Ничего.       Придурок.       В памяти всплыл его приглушённый разговор с матерью, который она сумела подслушать вопреки наложенным на комнату заглушающим чарам.       Гермиона долго — куда дольше, чем хотелось бы, — анализировала обрывки фраз, пытаясь уловить суть. Слово «ребёнок» могло относиться только к одному человеку. Никаким другим детям не довелось пережить подобных кошмаров — по крайней мере, насколько ей было известно. Хотя Гермиона знала не так много. Но если учесть, что разговор состоялся незадолго до полнолуния, напрашивался единственный вывод: они говорили о Тедди Люпине.       Однако полнолуние прошло, а вопросы остались. Не поэтому ли Малфой так разозлился, что она бродила ночью? Являлся ли Тедди той невидимой нитью, которая привела её в восточное крыло? Мог ли он находиться за зелёной дверью, которую охранял Малфой?       Гермиона корила себя за то, что не догадалась раньше. Она бы добралась до Тедди и тогда…       И тогда что?       Она не могла спасти его — она не могла спасти даже себя. Возможно, получилось бы поговорить, но какие ответы способен дать пятилетний ребёнок? Да и стал бы мальчик вообще идти с ней на контакт? Он её не знал. Для неё он был последней связью с Гарри. Для него же она — всего лишь странной женщиной со шрамами.       Наверняка Гермиона просто напугала бы ребёнка своим появлением. Оно и к лучшему, что в ту ночь ей не удалось попасть за дверь. Во всяком случае, так она себя успокаивала.       Хотя Гермиона хотела убедиться в правильности своей догадки. Она не любила чего-то не знать.       — Тедди забрали?       Глаза напротив сузились, мерное дыхание сбилось при очередном глотке воздуха.       И снова — пауза.       — Откуда ты знаешь? — он зашипел, разорвав тишину.       Гермиона встрепенулась. Свершилось — хоть что-то. Проблеск эмоций, покрывший трещинами маску отстранённой учтивости, что как влитая сидела на нём на протяжении нескольких суток.       — Ты навредил ему? — с укором выстрелила Гермиона, вложив в свой голос как можно больше презрения. А в голове одно: хватит ли этого, чтобы он сорвался?       Хватило.       — Конечно, нет, — прорычал Малфой. — Кто рассказал тебе о мальчике?       Губы коротко изогнулись, а в карих глазах заплясало знакомое самодовольство — он подтвердил её гипотезу.       Гермиона любила быть правой.       Его взгляд поймал её лукавую усмешку, а затем скользнул выше, установив зрительный контакт. Так они и застыли — словно играли в гляделки. Это было завораживающе.       — Отвечай на вопрос! — огрызнулся Малфой, окончательно теряя терпение.       Ухмылка Гермионы стала шире.       — Ты, сейчас, — беспечно.       Вернувшись к пазлу, она продолжила ощущать на макушке его горящий взгляд. Это было самое близкое к умиротворению чувство, что ей довелось испытывать за последние дни.       Ненавидь меня. Бойся меня. Смотри на меня.       Гермиона хотела, чтобы он смотрел с отвращением. Она хотела, чтобы мир снова завертелся вокруг своей оси.       Наступившая тишина больше не доводила до белого каления. Теперь Гермиона могла отдать всю себя пазлу, иллюстрирующему водную гладь, и предаться воспоминаниям, как в школьные годы она обедала на берегу Чёрного озера.       Плеск волн, ласкающих галечный берег. Тёплый плед и книга в руках. Гермионе нравилось это умиротворение. Иногда к ней присоединялся Гарри. Садился рядом, плечом к плечу, любуясь голубыми просторами. Спокойные порывы ветра, шелест страниц и дыхание друг друга пленяли своим звучанием. Временами Гермиона будто слышала, как крутятся шестерёнки в голове друга, а порой — чувствовала, как медленно расслабляется его фигура. Мелочи, которые она научилась улавливать с годами.       В редких случаях гармонию нарушал Рон: когда он оказывался с ними, то без устали болтал о квиддиче и о пополнении в школьном меню. Но Гермиона не возражала. Лепет Рона был таким же уютным, как шум прибоя. Предсказуемый. Знакомый…       Малфой бросил «Пророк» на пазл, рассеяв воспоминания. На неё уставился этот чёртов кроссворд.       — У тебя получается лучше, чем у меня, — пробормотал он.       Положив рядом перо и чернила, он принялся назойливо постукивать по баночке, вынуждая её подчиниться и притянуть к себе газету. Очевидное наказание за её дерзость.       Гермиона со вздохом взяла перо и начала заполнять пустые клетки.       Четыре по вертикали. Девять по горизонтали.       Переворачивать страницу не имело смысла — Гермиона и так знала, что там было. Точнее, чего не было. После завтрака Малфой всегда зачаровывал газету. Всё, кроме кроссворда и судоку, оставалось пустым.       Однажды она таки попытала удачу разглядеть заголовки с противоположного конца длинного обеденного стола, воспользовавшись тем, что он потягивал кофе и не обращал на неё внимания. Однако Малфою всегда удавалось её переигрывать — и тот раз, очевидно, не стал исключением. Первая полоса была заменена вереницей рекламных объявлений, скрывая всё происходящее во внешнем мире.       Зато теперь она знала, что в «Горбине и Бэркесе» регулярно проводились распродажи. Не то чтобы это имело хоть какое-то значение.       Голос Малфоя прорезал тишину:       — Какой твой любимый цвет?       Красный, инстинктивно подумала она. Красный, как кровь.       Гермиона нахмурилась.       — Что?       — Цвет, — повторил Малфой, как будто такой обыденный вопрос был уместен в их ситуации. — Какой твой любимый?       Притягательный оттенок багрового. Притягательный как добыча.       — У меня нет любимого цвета.       — У всех есть любимый цвет, — возразил он.       Добыча, что вырезана в недрах плоти.       — А у меня нет, — с нажимом ответила Гермиона. Его настойчивость подогревала её напряжение.       Её плоти.       — Может, был?       Её крови.       — Наверное, да, — процедила она, силясь понять, почему он вообще этим интересовался.       Он мог ощущать на вкус цвет? Страх?       Малфой выжидающе приподнял подбородок.       — И?       Гермиона вспомнила сиреневый купальник, покрывало цвета индиго и стихотворение о пожилой женщине, которая тратила пенсию на бренди и летние перчатки. Все эти вещи — синонимы невинности детства.       — Фиолетовый.       Малфой отчуждённо хмыкнул и вернулся к книге. Гермиона гипнотизировала его взглядом, ожидая объяснений.       Объяснений не последовало.       Она раздражённо фыркнула, удивляясь, почему просто не солгала. То, что фиолетовый цвет когда-то являлся её любимым, вряд ли можно было назвать грандиозным признанием, но произнести это вслух стоило некоторых усилий. Нутро уколола лёгкая боль утраты и тоски.       Гермиона почти закончила разгадывать кроссворд, когда Малфой задал новый вопрос — ещё нелепее первого.       — Что ты знаешь о голубях? — он говорил небрежно, хотя в его голосе чувствовалась резкость.       Гермиона отложила газету и спрятала лицо в ладонях, сама не понимая, что пыталась скрыть: то ли перекошенное лицо, то ли смех.       — Птицах?       От серебряного блеска в его глазах по спине пробежал холодок.       — Разумеется, — протянул он.       Гермиона откинула голову, задумавшись.       — Мы приручали их тысячи лет, — начала она. — Они использовались для передачи посланий на расстоянии.       — Как совы, — добавил Малфой.       — Да, полагаю, — помедлив, согласилась Гермиона. — Хотя готова поспорить, что маглы приручили голубей задолго до того, как волшебники приручили сов. Если вообще можно так утверждать. Совы не зависят от людей так, как голуби.       — Голуби зависимы?       — Конечно, иначе почему, по-твоему, они водятся только в тех местах, где есть люди?       — Никогда не замечал, — фыркнул Малфой. Что-то в его тоне взбесило Гермиону. Будто он считал себя выше подобных вещей. Конечно, он был слишком разбалован роскошной жизнью с привилегиями. Ему никогда не доводилось замечать обыденности.       Гермиона прикусила внутреннюю сторону щеки.       — Ты когда-нибудь видел горлиц?       — Очевидно, — тягуче ответил Малфой.       — Так вот, горлицы в каком-то смысле — разновидность голубей. Они близкие родственники.       — Но голуби грязные. Горлицы — чистые…       — И всё же оба символизируют мир, — резко закончила за него Гермиона.       Малфой ухмыльнулся.       — Значит, маглы используют голубей для передачи посланий о мире?       Гермиона помолчала пару секунд.       — Скорее наоборот.       Малфой приподнял бровь, побуждая её продолжить.       — Голуби выигрывали сражения, выигрывали войны, — пояснила она. — Они использовались для передачи информации о передвижениях противника, для получения новостей с линии фронта. Они использовались для шпионажа. Некоторые даже получали медали за отвагу…       — Достаточно, — коротко оборвал её Малфой.       Он взял в руки книгу и погрузился в чтение, давая понять, что разговор окончен, словно не он его начинал.       — Ты сам спросил, Малфой, — вскинулась Гермиона. Она медленно, но верно закипала от его поведения. Как легко ему всегда удавалось перетянуть чашу весов в свою сторону.       — А ты ответила на мой вопрос, — парировал он, небрежно переворачивая страницу.       Ничто не раздражало Гермиону сильнее, чем сорванная лекция. И хотя она понимала, что он намеренно злил её, но ничего не могла с собой поделать.       — На самом деле нет, — отрезала она. — Знаешь, что люди сделали после всего этого?       Малфой равнодушно махнул рукой.       — Меня не слишком интересует история маглов.       Гермиона чуть не разорвала кроссворд — так сильно пальцы дрожали от накатывающих на неё волн бешенства. Что за наглец? Зачем задавать идиотские вопросы, если ему не нужны исчерпывающие ответы?       Она смяла края «Пророка». Кончик языка жгли ядовитые слова, уже готовые сорваться с губ, и Гермиона открыла рот…       Яд.       Упавший под стол во время первого этапа древний фолиант, который парадоксальным образом отличался от типичных хогвартских талмудов.       Вложенная в её холодные ладони недостающая страница.       Нехарактерно серьёзный голос Теодора.       Не показывай им.       Выведенная от руки строчка с подписью «Голубь».       Я не бросил вас.       Фолиант был слишком ценным и слишком полезным. Так легкомысленно бросить книгу на полке, зная, что её найдут, — безрассудство. Наверняка этот… Голубь подкинул её туда. Оставил записку на одной из страниц.       Записку, которую вырвал Тео, пока она не попала в поле зрения зеркал.       Записку, которая была передана ей вместе с недостающей частью инструкции к варке зелья.       Как будто эта загадочная фигура знала, какой именно лист станут искать.       Отсюда следовало, что кому-то были известны детали задания ещё до начала первого этапа.       Гермиона почти забыла об этом — настолько утопала в горе.       Голубь — шпион. И Малфой только что спросил о её осведомлённости.       А это означало, что он знал о нём.       Но Малфой не знал, что известно ей, и обтекаемый вопрос о голубях был ловким инструментом дешифровки. Его интересовали не ответы, а её реакция.       — Когда у тебя впервые проявилась магия? — послышался ленивый голос Малфоя.       Ещё один обыденный вопрос. Он хотел увести её от предыдущей темы разговора? Или искал что-то, чего она не замечала?       Гермиона решила ответить честно.       — В семь.       Малфой пытливо вскинул бровь.       — Ужасно рано для грязнокровки.       Гермиона сверкнула зубами.       — Ничего не могу поделать с тем, чтобы быть исключительной.       — Как это случилось? — спросил он, и Гермиона могла поклясться, что он выглядел слегка заинтересованным.       Резкий изгиб шеи.       — Резко разбившееся окно, — она сглотнула.       Малфой мгновенно уловил её заминку.       — Я не спрашиваю, что ты сделала, я спрашиваю, что произошло. Как правило, тот, у кого проявляются способности в столь юном возрасте, переживает какую-то травму или стресс.       Или смерть.       Гермиона ощетинилась.       — Заделался в психотерапевты?       — В кого?       Гермиона не нашла в себе ни сил, ни желания читать лекцию о сходстве между целителем разума и магловским психотерапевтом. Как бы отчаянно ей ни хотелось перевести разговор в другое русло, нужно было выяснить, что именно вынюхивал Малфой.       — Не было никакой травмы, — вздохнула она. — В окно влетела птица, и… это был просто испуг.       Осознание.       — Испуг? — Малфой закатил глаза. — Ты испугалась птицу?       — То, насколько отчётливо слышен хруст шеи при ударе о стекло, — холодно ответила Гермиона.       — Уверен, ты слышала что и похуже.       Как только эти слова слетели с губ Малфоя, в его глазах мелькнуло внезапное понимание.       Он выдохнул.       И пауза — в который раз.       В голове зазвенели отголоски криков, лязга цепей и оглушительной, жуткой тишины.       Она проглотила их.       Малфой тоже сглотнул.       Ещё одно затянувшееся молчание. Ещё один разговор, которому так и не суждено появиться на свет.       Дощатый пол был расколот в щепки, и ни один из них не понимал, куда ступить. Две чаши весов вели неестественную борьбу, словно чей-то невидимый перст играючи двигал преимущество то в одну, то в другую сторону.       Ини. Мини. Миона. Малфой.       Гермиона ухватилась за ближайшую, чтобы удержать равновесие.       — Голуби были шпионами, — негромко начала она. — И их эффективность заключалась в том, что враг их недооценивал. Кроткие домашние птицы просто не способны решать исход войн, однако… это было так.       Гермиона с шумом выпустила через рот воздух. Нечто среднее между вздохом и фырканьем. Раздражение уступило место усталости.       — Но людям свойственно забывать. Всегда появляется новый герой, вспыхивает новая война.       Всегда, всегда война.       — Когда маглы изобрели способ передачи информации с помощью машин, голуби оказались заменены, — почти буднично продолжила Гермиона. — Тысячи лет партнёрства были перечёркнуты буквально за одно поколение. Герои стали бездомными. Восхищение обернулось презрением.       Произнеся это, она покачала головой, и безразличие окуталось дымом давно потухшей искры.       — Теперь они живут на улицах, выискивая себе пропитание среди рвоты, оставленной пьяницами, и сигаретных окурков, — она горько рассмеялась. — Двадцатилетняя продолжительность жизни сократилась всего до двух.       Голос Гермионы оставался ровным, но каждое последующее слово резало сильнее предыдущего.       — Они даже не в состоянии улететь, потому что мы сами их такими вывели. При всём желании вернуться в дикую природу им там не выжить. Несмотря на наши попытки навязать им их изначальное место обитания, они не могут распознать в плодах на деревьях пищу. Скалы, с которых они раньше спускались, теперь для них обычная безликая груда камней.       Ногти впились в мягкую обивку софы.       — Поэтому они возвращаются. Раз за разом, раз за разом.       Теперь Гермиона скорее шипела.       — Птенцы взращиваются на бетоне и ветках, потому что они даже не помнят, как строить гнёзда. Раньше это делали люди.       С губ сорвался надрывный смешок.       — Вот почему они остаются и смиренно принимают своё место в самом низу пищевой цепочки. Люди считают их грязными, как паразитов. Их пинают и убивают за то, что они осмеливаются жить в наших домах…       И тогда Гермиона посмотрела на Малфоя. Проникающий взгляд серебряных глаз ответил ей тем же.       — Словно не мы их приглашали.       Малфой дёрнул подбородком.       — А ты неравнодушна к птицам, — задумчиво заметил он.       Гермиона скривила уголки губ.       — Мы говорим не о птицах, Малфой.       Она встала, прочистив горло.       — Я не знаю, кто твой Голубь, но, если кормить кого-то ядом, называя это едой, у него остаётся только два выхода. Смириться со своей участью и принимать пищу, которая рано или поздно его убьёт, лишь бы была возможность пережить ещё один день…       В глазах Малфоя при взгляде на неё появился острый блеск.       — Либо?       — Либо кусать руку, которая его кормит.       Гермиона бросила кроссворд на стол между ними.       — Вот.       Малфой уставился на листы, на секунду замешкавшись.       Он взял газету, комкая в руках края, и с трудом сглотнул. Гермиону охватило удовлетворение при мысли о том, что её слова задели его.       — Уже закончила? — поддел Малфой, переводя взгляд с неё на «Пророк», точно не знал, что с ним делать.       Гермиона улыбнулась.       — Исключительная, помнишь?