Кубок теней

      В двенадцать у Гермионы впервые пошла кровь. Это было обычное событие.       Предсказуемое. Естественное.       Однажды рано утром перед Чарами она заправляла постель и обнаружила в центре кровати небольшое красное пятно, которое уже начало окисляться под воздействием солнечных лучей. Помимо тянущего ощущения в животе, она не заметила никаких других симптомов.       Конечно, Гермиона читала о том, что происходит с женским организмом в период созревания, но книжные знания не сравнимы с личным опытом. Они не способны в полной мере передать ощущения, происходящие в теле в этот момент. Усталость она списала на стресс. Тошноту — на вчерашнюю недожаренную курицу.       Гермиона быстро применила очищающее заклинание, прежде чем отправиться в душ. В ванной комнате она с любопытством разглядывала своё обнажённое тело, ощупывая кожу в поисках изменений.       Всё оказалась не так, как она себе представляла. Мама упоминала об этом этапе взросления лишь намёками и расплывчатыми фразами из Библии, поэтому во время школьных каникул на первом курсе Гермиона отправилась в библиотеку. Там она узнала всё, что нужно. Там она узнала, что ожидать.       Так что — да, её первая менструация была обычным событием.       Согласно книгам, теперь она была женщиной. Но, разминая под струёй тёплой воды сгусток крови и удивляясь его консистенции, Гермиона поняла, что это не более чем биологическая функция.       В тринадцать мама купила ей первый бюстгальтер. Фигура у Гермионы начала складываться с некоторым опозданием, так что подарок носил скорее символический характер, чем практический. Он выглядел просто: две лямки, соединённые с двумя чашечками из обычного белого хлопка. Естественно, без подкладки, иначе это выглядело бы излишне вызывающе.       Но как же в тот момент она почувствовала себя женщиной.       Гермиона надела его под новую школьную мантию, когда садилась в Хогвартс-экспресс. Двигаясь вдоль тесного коридора, она старательно следила за осанкой. Гермиона сама не знала, чего ждала. Быть может, восхищённых взглядов. Внимания. Признания, что она нечто большее, чем то, кто она есть.       Больнее всего по ней ударила реакция Рона, потому что он никак не отреагировал. Он и не должен был, верно? Она выглядела так же. Бюстгальтер никто не видел. Дополнительный слой ткани под одеждой вряд ли стоило считать преображением.       Но она чувствовала себя иначе. Это же что-то значило, верно?       Как оказалось, женская зрелость — это не то, что можно почувствовать или принять. Она не имела никакого отношения к самой женщине. Женская зрелость — это та роль, которую ей навязывали.       Это не тот самый расцвет, дарующий блестящие волосы и полную грудь. Это не овации.       Это насилие.       Сначала Гермиона заметила лишь небольшие различия. Мальчики открыто шутили по поводу эрекции, пока девочки перешёптывались между собой. Тампоны украдкой передавались из рук в руки. Щёки пылали алым румянцем, как испачканные женской неловкостью юбки.       Когда у неё всё-таки появилась грудь, это не принесло ей уважения — только одни насмешки. Одноклассники перестали смотреть в глаза. Учителя неодобрительно хмурились, как будто это она утверждала фасон школьной формы.       Поэтому Гермиона волшебным образом удлинила юбку. Увеличила размер кардигана. Добавила пуговицы к блузке. Она тихо и методично прятала свою женскую зрелость, потому что в этом она и заключалась.       Желание. Стыд.       Гермиона осознала, что она женщина, в четырнадцать. Это произошло не после первых месячных или примерки первого бюстгальтера. Даже не после первого поцелуя с Виктором Крамом.       Это произошло после статьи Риты Скитер и фотографии на обложке «Ежедневного Пророка», где она, Гермиона, обнимает Гарри.       Это произошло после того, как её окрестили шлюхой.       А когда на Святочном балу Рон осыпал её оскорблениями, больше не осталось никаких сомнений, что он таки увидел в ней женщину.       Гермиону не задевало слышать в свой адрес резкие слова. Монстр. Сумасшедшая. Призрак. Это были безопасные ярлыки.       Но женщина?       Ничто не пугало её больше.       И вот сейчас, разглядывая в ящике ассортимент простых бюстгальтеров, Гермиона с трудом сдерживала подкатывающую к горлу тошноту.       Она не знала, что послужило причиной: Малфой или магия в этой проклятой спальне, но смысл — до банального прямой и невыносимо жестокий — лежал на поверхности.       Гермиона была женщиной. У неё шли месячные, которые прекратились в первый же день, и росла грудь, которая никуда не исчезнет.       Когда-то она хотела быть женщиной. Хотела божественной женственности и элегантности, что с ней ассоциировались. Но то были наивные мечты. Симптомы, прочитанные в библиотечных книгах.       Она не хотела реальности. Опыта. Насилия.       Она не хотела быть женщиной в мире мужчин.       Гермиона схватила первую попавшуюся вещь — простой чёрный бюстгальтер. Пальцы неуклюже провозились с застёжкой несколько секунд. Уже целую вечность она не носила этот предмет гардероба. В нём не было никакой необходимости.       Длинная чёрная мантия хорошо скрывала фигуру, но при ходьбе контуры тела неизбежно выдавали себя. От прохладного ветра соски твердели. Всё это были видимые симптомы её состояния. Симптомы, которые, судя по всему, заметил Малфой.       Единственный способ сместить с них фокус внимания — обратить на проблему её взгляд. Она понимала. В конце концов женская зрелость — это то, что нужно скрывать. Таким образом её нельзя ни высмеять, ни коснуться, ни осквернить. Так безопаснее.       Поэтому Гермиона надела этот проклятый бюстгальтер.

***

      Астория остервенело бросила «Пророк» на стол, задев чашку уже остывшего чая, отчего та зазвенела.       Винки, услышав резкий звук, вздрогнула.       Астория сделала несколько глубоких глотков воздуха.       — Прошу прощения, — проворчала она.       — Не нужно извиняться, мисс, — раздался строгий голос подскочившего Кика. Он немедленно вытер жидкость, стекающую по стенкам к блюдцу.       Ведьма бросила беглый взгляд за спину домовика. Напуганная эльфийка крепко сцепила руки в попытке скрыть тремор обрубков.       Астория смягчилась.       — Как насчёт того, чтобы заняться тюльпанами? — её предложение было продиктовано тем, что Винки наверняка загорится желанием пополнить коллекцию того флористического кошмара, которым уже агонизировал весь дом.       Как всегда говорила её мать, свежий воздух и солнечный свет творят чудеса.       Но сама Астория относилась к этому совету с изрядной долей скепсиса.       Солнечный свет подразумевал загар, который вряд ли оценит Тёмный Лорд, а от свежего воздуха не становилось легче даже при пустяковом недомогании. Да и что вообще могла знать её мать? Она мертва.       Ключом было обычное время, уходящее на прогулку. Передышка, дающая возможность отвлечься от терзающих мыслей.       Поэтому Астория с удовольствием томилась от назойливого ветра и удушающего солнца под зонтиком. Она и отсюда могла прекрасно отвлечься.       Эльфы отправились выполнять приказ. По всей видимости, в туалете на втором этаже вскоре появится безвкусный букет из сорняков и тюльпанов, но это уже детали. Были вещи и посерьёзнее.       А именно — исчезновение чёртовых акромантулов.       Их нельзя считать погибшими. По словам «Пророка», они стёрты с лица земли. Полностью. Как будто их никогда и не существовало.       Астория уже была осведомлена о положении дел, однако публичное объявление приравнивалось к тому, что Сивый не нашёл никаких следов.       Значит, они и вправду исчезли. Навсегда.       Как портреты, призраки, боггарты, и, чёрт, она на сто процентов была уверена, что без Грейнджер здесь не обошлось.       Нужно поговорить с Драко.       Астория до сих пор не рассказала ему о сне Тёмного Лорда. О том, что он узнал о Грейнджер через видение. И что его слова подкрепили одну её новую теорию.       Грейнджер была катализатором исчезновений — она единственная, кто контактировал с теми существами до их пропажи.       Боггарт на испытаниях. Акромантулы в Запретном лесу. И, если верить её словам, дементор-шахматист в Азкабане.       Астория знала, что события как-то связаны, но пока не могла это доказать. И для подобного деяния нужной тьмой и мощью обладал только один вид магии. Тут и учёным быть не требовалось, ведь даже она пришла к очевидному выводу: Грейнджер использовала какую-то форму магии крови. В каждой книге, которую Гринграсс пролистывала, щуря воспалённые от усталости глаза, говорилось об этом.       Конечно, гораздо проще было бы спросить Тео, нежели искать ответы самой. Он являлся экспертом в этой области. Но Астория скорее проклянёт себя, чем опустится до вопросов ему.       Драко обладал не меньшим опытом, но она пока не выяснила, что именно он знал. Нужно поговорить с ним. Предупредить его.       Вот только он не отвечал на её долбаные письма.       Козёл.       Тишину патио разрезал вскрик.       — Что за хрень? — пробормотала Астория. Она обречённо поднялась, уже перебирая варианты, с кем ей предстоит столкнуться на этот раз. А их было всего два: перепуганный эльф и бестолковый магл.       Она расправила плечи и со вздохом отправилась разбираться в причине переполоха.       Выискивая источник звука, Астория миновала сад и оказалась около отдалённой поляны. Взгляд зацепился за две фигуры, стоявшие в её центре, поэтому ведьма поспешила спрятаться за ближайшим деревом и стала наблюдать.       Это были Дафна и Уизли. Типичное явление в подобное время суток. Обычно они тренировались на лужайке за домом.       Однако сегодня они предпочли привычному более отдалённое место. Уединённое.       И они не тренировались. Они разговаривали.       Астория, кажется, ни разу не видела, чтобы Уизли и Дафна не шли друг против друга. Они схлёстывались либо на дуэли, либо на словах. Уизли не отличался сдержанностью, и сестра постоянно принимала на себя основной удар его вспыльчивого характера, хотя никогда не показывала своего отношения к его выходкам.       Дафна была закрытой книгой. Всегда.       За исключением сегодняшнего дня.       Точное содержание беседы оставалось загадкой — сестру наполовину скрывала спина Уизли. Но Астории не нужно было читать по губам, как и видеть лицо рыжего. Нейтральность разговора угадывалась по языку тела.       Судя по лаконичности диалога, они обсуждали тренировочный момент. Уизли указал на свою палочку и изобразил какую-то руну. Дафна покачала головой и повторила движение. Для Астории оба эти действия выглядели одинаковыми, но не ей давать оценку — в заклинаниях она полный ноль.       Уизли с усталым отчаянием запрокинул голову, когда Дафна начала тараторить. Ей даже стало немного жаль Вислого. Сестру снова понесло. Астория прямо-таки слышала этот менторский тон, которым приправлялась очередная лекция. Исключительно нудная, раз Уизли так нетерпеливо переминался с ноги на ногу.       Затем он что-то сказал, и глаза Дафны округлились.       Она рассмеялась.       Громко, подавшись корпусом вперёд.       Астория и не думала, что такой звук вообще существует.       Уизли замер. Реакция Дафны, очевидно, озадачила его не меньше Астории.       Он спешно развернулся и пошёл прочь, тем не менее от внимания младшей Гринграсс не укрылось то, как он прикусил внутреннюю сторону щеки. Как будто сам сдерживал смех.       Но Астория моргнула, и от этого мимолётного всплеска эмоций не осталось и следа. Уизли взял себя в руки и снова натянул на лицо маску хмурости, которая не отлипала от его черт последние пару месяцев. Он вернулся к Дафне, пылая привычной яростью.       Жаль. Без неё он выглядел почти привлекательным.       Астория скривила губы от отвращения к собственным мыслям. Она юркнула обратно в сад, стараясь оставаться незамеченной. Гринграсс охватило чувство вины, словно она подглядывала за чем-то личным.       Но цена её жизни состояла в том, чтобы вмешиваться в дела, к которым она не имела никакого отношения. Как бы ещё она нашла способ защитить сестру?       Вернувшись в относительную безопасность — на границу ухоженного газона, — Астория повела плечами, пытаясь стряхнуть с себя неуютное ощущение, будто кто-то сверлил взглядом её макушку.       Она подняла глаза.       В окне второго этажа застыл чей-то силуэт.       Твою мать.       Кто-то подглядывал за ней. Подглядывал, пока она подглядывала.       Первая мысль — магл, и Астория возмущённо сжала кулаки.       Но тёмная фигура была слишком стройной. Слишком собранной. Человек не спрятался за занавеской, стоило ведьме беззастенчиво уставиться на него.       Внезапно она поняла, что это было окно комнаты, где она держала Тео.       Астория торопливо отвернулась, не зная, как скрыть пылающие щёки.       Она чувствовала на себе взгляд всю дорогу до дома.

***

      — Тебе жалящее в одно место прилетело? Сиди спокойно!       — Ауч!       — Я сказала, хватит ёрзать! — Пэнси натянула очередную прядь волос определённо проклятой расчёской.       Стрижка — идея Малфоя.       Сначала Гермиона не возражала. Волосы отросли до самой поясницы и ужасно мешали. Это раздражало.       — Поверни налево, — пробормотала Пэнси и дёрнула Гермиону за подбородок. Грейнджер прикусила язык.       Однако Малфой не упомянул, что её парикмахером будет чёртова Пэнси Паркинсон. Сегодня ведьму не сопровождали эльфы, спасибо хотя бы за это. Её терроризировали только две руки.       А не потому ли это, что теперь он знал? Знал её историю. Какое значение Гермиона придавала свободе воли. Эта мысль… смущала. Малфой и эмпатия — оксюморон. Два слова, сочетание которых всегда казалось невозможным. Но он принёс ей календарь. Купил бюстгальтер.       А теперь ей делали стрижку. В присутствии одной женщины. С одной парой рук. В безопасном месте — собственной спальне.       В последний раз вот так её головы касалась…       Нет, не думай об этом.       Нужно сохранять самообладание. Гермиона и так показала Пэнси столько слабости, что хватит на всю оставшуюся жизнь. Больше та ничего не дождётся.       Ведьма продолжала методичную работу. Натяжение, срез, приглаживание. Натяжение, срез, приглаживание.       Волосы Гермионы были уже не такими, как прежде. Не такими дикими и свободными, как в дни её юности. Не такими завитыми и переливающимися в зависимости от освещения. Как и глаза, они потускнели. Солнце больше не золотило медовые пряди. Янтарь давно канул в бездну тьмы.       Волосы Гермионы были приручены. Распущенные локоны лежали послушно. Однотонные тускло-каштановые. Такие же безжизненные, как и вся она, словно и впрямь знали, что растут из трупа.       Отражение снова претерпело трансформацию, впрочем, это не стало неожиданностью. С момента прибытия в Малфой-Мэнор Гермиона видела себя в зеркале каждый день.       И, хотя волосы отросли, а тело округлилось, она не стала больше походить на человека. Лицо по-прежнему усыпали поблёкшие шрамы, в глазах по-прежнему зияла пустота, а на щеках по-прежнему светилась жуткая мертвенная бледность. Ни пятен, ни румянца, ни веснушек, ни загара — ни малейшего свидетельства прожитой жизни. Она выглядела как фарфоровая кукла. Ровная, безликая и неестественная.       Она по-прежнему была призраком. И это успокаивало.       Люди сторонились мёртвых.       Пэнси споткнулась на пороге. На долю секунды она потеряла самообладание от шока. Или от страха. Страх — это хорошо, подумала Гермиона. Но ведьма быстро взяла себя в руки и начала отдавать приказы, как будто ничего не случилось.       Хотя Гермиона могла поклясться, что, когда они встретились взглядами в зеркале, руки Паркинсон дрожали.       — Если бы я знала, что они настолько отросли, то пришла бы раньше, — Пэнси поджала губы и состригла очередную прядь волос.       Не понимая, обращалась ли Паркинсон к ней или говорила сама с собой, Гермиона всё же ответила:       — Можешь просто сбрить их.       Пэнси помолчала.       — Заманчиво, но нет. Драко меня убьёт.       Драко.       Сколько нежности прозвучало в этом имени. Сколько истории. Сама мысль, что кто-то мог дружить с Малфоем, казалась Гермионе полным абсурдом.       Но реальность была такова, что Пэнси сейчас стояла за её спиной и помогала другу.       Драко.       — Можешь хотя бы сделать покороче? — сбивчиво попросила Гермиона. — Пожалуйста.       Они с Пэнси вновь встретились взглядами в зеркале. Ведьма замерла, не отрывая раскрытых ножниц от прядей волос. На миг между ними промелькнуло взаимопонимание, точно Паркинсон осознала, что это больше, чем просто просьба. Больше, чем просто причёска.       Свобода воли.       Пэнси опустила голову и сместила ножницы с талии на лопатки.       — Я не могу подстричь слишком коротко, — тихо предупредила она. — Тебе нужно выглядеть более… — Паркинсон недовольно скривила губы. — Невинно.       Гермиона понимающе кивнула.       Пэнси щёлкнула лезвиями, и пряди посыпались вниз.       — Ты сможешь завязывать их, — сухим тоном сказала она. — В пучок. Не в хвост. Так волосы сложнее схватить, и они меньше цепляются. Это должно помочь тебе на заданиях.       Удивительно, с какой скрупулёзностью Пэнси подошла к планированию её причёски. Гермиона всегда просто закалывала волосы, если становилось слишком жарко или они мешали. А уж когда ей грозила опасность, она меньше всего задумывалась о том, что творилось на голове.       — Я оставлю несколько резинок, — ровно продолжила ведьма. — Не потеряй.       Гермиона молча кивнула, оценивая своё отражение, пока Пэнси состригала длину и подравнивала кончики.       Пряди каскадом падали на пол, и она невольно вспомнила, сколько раз кричала на зеркало, умоляя кудри угомониться. Волосы всегда являлись одним из её самых больших комплексов. Как и она сама, они были слишком бойкими. Дикими. Несносными.       А теперь они лежали покорно. Безжизненные, тусклые и послушные. Будто умерли вместе с ней.       Гермиона с облегчением отметила, что по-прежнему выглядит непривлекательно. В этом была безопасность.       Пэнси расчёсывала мягкие волны, сосредоточенно нахмурив брови. Ведьма несколько раз открывала и закрывала рот, не пряча дрожь в нижней губе.       Гермиона не решалась прервать неловкое молчание.       Наконец Паркинсон заговорила:       — Он… — она шумно втянула в себя воздух, почти теряя весь былой настрой.       Ещё одна напряжённая секунда молчания.       — Он добр к тебе? — прошептала Пэнси, не глядя ей в глаза.       Гермиона остолбенела. И это спросила Пэнси? Та самая Пэнси-воздыхательница-по-дорогому-Драко? Уж кто-кто, а она точно должна знать, как Малфой с ней обращается.       Она знала его всю жизнь.       Пэнси всегда доверяла Малфою. Она слепо следовала за ним.       И всё же она находилась здесь. В тихой комнате. Спрашивала, добр ли он.       Спрашивала так, словно больше не знала ответа.       Гермиона сомневалась, что сможет его дать.       Иногда Малфой проявлял доброту — с такой же целью, с какой морской чёрт излучал свет. Жестокость — конечно. Но не похоже, чтобы он получал от этого удовольствие. Его слова и наказания были толчками. Проверкой. Но не уничтожением.       Она нужна ему.       И это ставило его в тупик.       Гермиона задрала подбородок. Но решение, какой жест головой — положительный или отрицательный — показать, так и не обрело чёткой формы. Ведь стоило ей установить с ведьмой зрительный контакт, как Питон обжёг кожу на шее.       Гермиона дёрнулась и, потеряв равновесие, свалилась на пол. Руки вцепились в горло, а рот раскрылся в беззвучном крике.       — Грейнджер!       Она горела. Она тонула.       Гермиона могла вынести боль. Но не это. Не этот жгучий жар, плавящий реальность. Это была агония, к которой невозможно адаптироваться.       Тело беспомощно металось по полу, а кожа пузырилась и слезала белыми лоскутами. Она цеплялась обгоревшими ладонями за ошейник, отчаянно пытаясь отогнать от себя огонь.       Гермиона смутно различила какой-то свистящий звук. По воздуху пролетела металлическая трубка, ударив точно в грудь. Едва предмет соприкоснулся с ней, жар прекратился.       Сквозь стиснутые зубы вылетел рваный, отчаянный стон.       Пэнси жалась в углу, обняв себя дрожащими руками.       — Ты в порядке? — выдохнула она.       Гермиона с трудом выпрямилась, вдавив трясущиеся колени в пол, и пыталась отдышаться. В горле булькнуло. Она схватилась за шею, проверяя, цела ли та. На вздувшейся ладони смешались кровь и клочья отслоившейся кожи.       Гермиона сделала несколько жадных глотков воздуха, и его сладкая прохлада принесла долгожданное облегчение, обласкав дыхательные пути. Металлический цилиндр с витиеватым рисунком в виде феникса тяжело лежал в руке.       С леденящим ужасом Гермиона поняла, что это такое.       Ни войти. Ни выйти.       Она повернула цилиндр, и он открылся посередине, явив взгляду маленький флакон и записку.       Пэнси, пошатываясь, подалась вперёд.       — Это…       — Ты знала? — прохрипела Гермиона. — Ты знала, что так будет?       Пэнси покачала головой, её глаза были распахнуты.       Гермиона с ходу узнала слабый зеленоватый отлив склянки. Заживляющая мазь, предназначенная для лечения ожогов.       Как великодушно с их стороны.       Она отшвырнула пузырёк в сторону, не сводя глаз с записки, перевязанной бечёвкой.       Гермиона раскрыла её.       Прочла.       Раз. Второй.       — Что там? — поинтересовалась Пэнси.       Гермиона скомкала записку в ладони.       — Убирайся.       — Это…       — Я сказала, убирайся! — взревела Гермиона.       Она не видела, как Пэнси вылетела из комнаты. Не слышала, как хлопнула дверь и как следом раздались крики.       Но в какой-то момент точно пришёл целитель Льюис. Он нанёс мазь на её горло и ладони и вернул скомканную записку в узорчатый цилиндр, соединив две половинки. Он не читал её. Он даже не задавал вопросов.       Он просто поставил металлический предмет на туалетный столик и велел ей ложиться спать.       Гермиона была лишь зрителем в собственном теле, неспособная в полной мере анализировать происходящее. Весь её мир сузился до четырёх слов и будущего, которое они сулили. В голове заевшей пластинкой бесконечно повторялись два коротких предложения.       Место одиннадцать. Гермиона Грейнджер.